Детектив под прицелом, 8-18 глава

ГЛАВА VIII.
ОПОЗНАНИЕ ТРУПА.

На следующий день, еще до полудня, большинство бывших слуг мисс Ады явились в морг, и все, за исключением двух или трех человек, без колебаний опознали несчастную женщину. Девушка по имени Джули, место которой Мэри заняла в доме № 17 на Восточной 23-й улице, предоставила информацию, которой одной было бы достаточно, чтобы развеять все сомнения, если бы таковые оставались после этих последовательных утверждений.
Джули вспомнила, что, когда она укладывала волосы своей госпожи, то заметила, что у той разорвано левое ухо. Эта рана не ускользнула от внимания доктора О’Нила, и он указал на нее в своем отчете о вскрытии.
Утопленницей действительно была мисс Ада Рикард. Это был первый неоспоримый факт, установленный в ходе расследования, которое вел коронер Дэвис.
Таким образом, не было необходимости выяснять личность жертвы, нужно было искать ее убийцу.
Прежде всего нужно было приступить к погребению, но сначала необходимо было сделать максимально точный слепок с трупа, чтобы сохранить возможность опознать его в случае чего или даже предъявить его убийце, если тот будет найден. Именно с этой целью начальник полиции договорился о встрече со скульптором Альбертом Муром.
Женщину сфотографировали, слепки были сделаны и распространены в большом количестве, но мистеру Келли требовалось еще больше.
Альберт Мур уже давно находился в морге, когда туда пришел мистер Келли и объяснил, что ему нужен слепок с головы женщины. Художник, осмотревший труп, решил, что работу нельзя откладывать на завтра, и пообещал сделать слепок немедленно.
Убедившись, что его указания будут неукоснительно выполнены, начальник полиции приказал заведующему моргом перенести тело в помещение для вскрытия и предоставить его в распоряжение скульптора. Затем он вернулся в центральный офис, чтобы договориться с шерифом и коронером о вознаграждении тех, кто предоставил важную информацию для торжества правосудия.
Мистер Келли, будучи начальником полиции и юристом, без колебаний объявил через плакаты и прессу, что вознаграждение в размере ста долларов будет выплачено любому, кто предоставит точную информацию о подробностях преступления, а тот, кто арестует или выдаст убийцу, получит тысячу долларов.
Проницательный офицер был готов удвоить или утроить сумму, если по прошествии некоторого времени результат не будет достигнут. Сделав это и убедившись, что, как и Тит, он хорошо провел день, достопочтенный начальник столичной полиции в приподнятом настроении сел за обеденный стол, а после отправился в свой клуб.
В тот же час Альберт Мур и его проводник прибыли в морг, вооружившись всем необходимым для работы. Управляющий проводил их в секционную, где, после того как один из работников зажег газ, поскольку уже стемнело, оставил их одних.
Согласно распоряжению, утопленницу перенесли с каменного ложа на один из больших металлических столов, используемых для официальных медицинских операций. Ее лицо и черты хорошо сохранились, но ниже груди зияла ужасная рана. Хирург, который осматривал тело, чтобы установить причину смерти, лишь частично стянул края раны, и на них виднелись темные полосы.
Плоть в верхней части тела сохранилась в первозданном виде; плечи были как мраморные, а густые волосы так плотно закрывали отверстие в черепе, что сохранившаяся пышная красота поразительно напоминала мисс Аду при жизни. Конечности также сохранили свою идеальную форму.
С неподдельным интересом художника Альберт Мур некоторое время изучал объект, а затем приступил к работе. Сначала он подложил под голову подушку, чтобы она была слегка приподнята, откинул волосы и закрепил их куском ткани, а затем вымыл лицо и шею так тщательно, как это делают жители крайнего Востока. После этого он с помощью большой кисти смазал эти части тела маслянистой жидкостью, чтобы предотвратить прилипание гипса, и натянул шнуры от макушки до подбородка и в других направлениях, чтобы можно было разделить слепок, пока он не застыл, на столько частей, сколько потребуется для идеального выполнения работы.
Пока он готовился к работе, его помощник замешивал в большой деревянной миске гипс, мелкий, как крахмал.
Скульптор сначала покрывал гипсом лицо и все части тела, с которых хотел снять слепок, затем накладывал слой за слоем, под которыми постепенно исчезали очертания формы.
Он как раз дошел до этого места, когда услышал, как кто-то тихо открыл дверь. Подумав, что это директор морга, которого привело сюда любопытство, и будучи поглощенным работой, он не обернулся, но не смог сдержать удивления, когда увидел в изголовье мертвой женщины незнакомое лицо.
Как этот незнакомец проник в это мрачное место, куда вход был запрещен?
Он сразу же нашел ключ к разгадке, потому что незнакомец, поклонившись, назвал свое имя.
Это был Уильям Доу.
Хотя скульптор не был знаком со знаменитым сыщиком лично, он прекрасно знал его по имени, поскольку в ходе предыдущего криминального расследования в течение нескольких месяцев все только и говорили, что об этом докторе на пенсии.
Благодаря ему полиция Нью-Йорка наконец поймала банду фальшивомонетчиков, которые более двух лет безнаказанно опустошали государственную казну.
Хотя оператор и не понимал цели этого ночного визита, он ответил на приветствие Уильяма Доу с таким выражением лица, которое говорило о том, что он польщен встречей с человеком, которым искренне восхищается. Оба они были в своем роде артистами.
«Вы знаете, сэр, — сказал детектив, — как я интересуюсь всем, что хоть как-то связано с раскрытием преступления. Поэтому вы не удивитесь, что я осмелился прийти сюда». Вы оказываете огромную услугу делу правосудия, и я хочу сам увидеть, как вы проводите эту деликатную операцию.
Скульптор охотно объяснил гостю, что он уже сделал, и, убедившись, что пластик достаточно затвердел, взял конец шнура, протянутого вдоль лица, и, ловко подняв его, разрезал маску пополам. То же самое он проделал с другими шнурами, расположенными в разных направлениях, приговаривая:
«Теперь мне нужно подождать, пока гипс достаточно затвердеет, затем я отделяю каждую из этих частей, которые, соединившись, образуют слепок, в который мне остается только залить материал для изготовления бюста. Если я хочу добиться абсолютной точности, я снова обрабатываю бюст резцом, чтобы исправить недочеты, и делаю второй слепок, из которого получается произведение искусства, требующее лишь финишной обработки».
— Это очень изобретательно, сэр, — сказал Уильям Доу, — но, осматривая это тело, я искренне сожалею, что вы сняли слепок только с верхней части. Вам не кажется, что это одна из самых красивых моделей для скульптуры, какие только можно найти?
— Она действительно восхищает своей формой и пропорциями.
— Почему же вы не сняли слепок целиком?
«Мистер Келли просил сделать только голову. Чтобы сделать больше, потребовалось бы много труда, к тому же это было бы очень сложно, поскольку доктор О’Нил, проводивший вскрытие несчастной женщины, оставил тело вскрытым. После заполнения пустот, образовавшихся после удаления внутренних органов, что привело к изменению структуры плоти, необходимо было соединить разошедшиеся части, чтобы получить модель без разрывов. Разве вы не понимаете?» С этими словами Альберт Мур снял покрывало с тела, чтобы Уильям Доу мог сам оценить ситуацию.
— Это правда, — ответил детектив, с хладнокровием профессионала осматривая вскрытое тело, — но мне кажется, что это препятствие можно устранить. Я немного разбираюсь в хирургии и думаю, что сам смог бы привести это тело в надлежащее состояние. Дайте мне пять минут, чтобы сходить к дежурному врачу в больницу Бельвью за необходимыми инструментами, и, если вы решите, что это возможно, я попрошу вас сделать это и возьму на себя все расходы. Я думаю, что в интересах искусства это была бы полезная работа.
— Я тоже так думаю, сэр, — сказал скульптор, радуясь возможности заработать крупную сумму. — Мой гипс уже достаточно высох, я сниму его, пока вас нет. Тогда мы сможем сделать слепок всего тела.
Уильям Доу вышел. Он, несомненно, был хорошо известен в больнице, потому что через несколько минут вернулся в прозекторскую в сопровождении медсестры, которая принесла все необходимое для необычной операции.
Альберт Мур снял с головы покрывало, и теперь стало видно лицо цвета слоновой кости. Лепка удалась на славу.
Детектив сразу же приступил к работе. Заполнив полости желудка и кишечника просмоленной паклей, пропитанной ароматическим раствором и едким натрием, чтобы замедлить разложение, он свел края отверстия вместе и соединил их так умело, что тело вскоре приняло свой естественный вид. Он проделал то же самое с другими разрезами, которые доктор О’Нил сделал в области горла и верхней части черепа, чтобы найти доказательства того, что бедная женщина не задохнулась, утонув, и что у нее не случился приступ апоплексического удара. Затем он уложил густую копну волос так искусно, что на голове не осталось ни малейшего следа вскрытия.
Это было поистине трогательное и необычное зрелище, свидетелем которого стала эта тихая маленькая комната в предрассветные часы.
«Все в порядке?» — спросил Уильям Доу, закончив свою ужасную работу.
«В полном порядке, сэр», — ответил Альберт Мур и, принявшись за дело, подготовил тело так же, как и голову.
Детектив внимательно наблюдал за его работой. Не прошло и часа, как все было готово. Труп был скрыт под толстым слоем штукатурки, который после удаления бинтов разделили на двадцать фрагментов. Он был похож на глыбу снега.
— Утром, — сказал художник, — я сниму форму, и мы решим, что с ней делать, как вам будет угодно.
— Мы придем к согласию. А пока я должен поблагодарить вас и похвалить за мастерство, с которым вы выполнили эту сложную работу.
Пока они обменивались этими репликами, они уже собрались уходить, но Альберт Мур не хотел уходить, пока не попросит сторожа в морге не трогать слепок и не позволять никому его трогать до его возвращения.
Что касается Уильяма Доу, то, прежде чем покинуть прозекторскую, он долго и задумчиво смотрел на безжизненное тело, а затем пробормотал:
«Кто знает, может быть, это станет настоящим произведением искусства и эта каменная женщина однажды сама себя обвинит».

Глава IX.
О чем думал достопочтенный коронер Дэвис и в чем был убежден Робертсон-младший.

Мистер Дэвис, коронер, которому было поручено расследовать это загадочное дело, был умным и трудолюбивым человеком, но, как и все его коллеги в американской судебной системе, он так часто сталкивался с трудностями, которые возникают при проведении судебных расследований в северных штатах, что едва ли надеялся на скорый результат.
Через две недели расследование продвинулось значительно благодаря вознаграждению в сто долларов, обещанному каждому, кто предоставит полезную информацию для торжества справедливости.
Тоби, естественно, заявил, что бочонок с дёгтем, привязанный к ноге утопленницы, был украден у него в ночь бала, в два или три часа ночи. Он был в этом уверен, потому что именно в это время он оставил свой пост на 43-й пристани, чтобы пойти погреться в таверне «Якорь». Эта таверна находилась на пристани, в семи-восьмистах ярдах выше таверны Шекспира, в сторону Йорквилля.
После Тоби в участок явился Томпсон, смотритель платной конюшни, и его кучер Том Каттерс, но последний смог рассказать судье только о том, что они с тремя индейцами и женщиной доехали до первых домов в Йорквилле.
После этого полицейские потеряли все следы несчастной мисс Ады и ее похитителей.
Капитан Янг и его умелые агенты тщетно обыскали все таверны, ночлежки, притоны и подозрительные места от берегов реки до Йорквилла, но не нашли ничего, что могло бы пролить свет на это дело.
Эта кампания привела лишь к аресту сотни нарушителей закона — людей, которых важно было поймать, но которые были совершенно невиновны в преступлении, вызвавшем сильнейший общественный резонанс.
Мэри несколько раз допрашивали, и она неизменно рассказывала одну и ту же историю о похищении, свидетелем которого стала, как и все гости мисс Ады. Слуги утверждали — и не было оснований полагать, что она лжет, — что она, как и все остальные, приняла происходящее за карнавальную шутку.
Мэри старалась не упоминать имени полковника Форстера, которого она, очевидно, подозревала, о чем и сообщила мистеру Сондерсу, опасаясь скомпрометировать себя и быть обвиненной в соучастии. Кроме того, возможно, она хранила молчание, потому что считала невозможным, чтобы блестящий офицер имел какое-либо отношение к преступлению, жертвой которого стала ее хозяйка, и признавала, что утопленница действительно была несчастной мисс Адой, что бы она ни говорила. Более того, когда коронер предложил ей вернуться в морг, чтобы еще раз осмотреть тело, девушка начала дрожать и рыдать и сказала, что, возможно, она ошиблась, но ни за какие деньги не сможет во второй раз пережить такое зрелище.
Поэтому мистеру Дэвису пришлось смириться с тем, что он не сможет пойти дальше вместе со служанкой, но, не подозревая об этом, он установил за ней постоянное наблюдение.
Однако допрос этой девушки не прошел даром: благодаря ей мистер Дэвис узнал, какие драгоценности были на мисс Аде в тот день, когда ее похитили.
Мэри, предоставив эту крайне важную информацию, продемонстрировала такую хорошую память и сообразительность, что коронер смог оценить, зарисовать и сфотографировать каждое из этих украшений. Они легко нашли тех, кто их продал, и уведомили об этом ведущих ювелиров Америки и Европы.
Убийца, конечно, мог изменить оправу ожерелий, браслетов и колец, но коронер рассчитывал, что серьги жертвы помогут найти преступника. Он знал, что это бриллианты-солитеры, которые стоят десять тысяч долларов. Даже в Америке трудно избавиться от камней такой огранки, не вызвав подозрений.
Почётного мирового судью сбило с толку то, что мисс Аду увезли за пределы пристани, с которой была украдена бочка со смолой.
Поскольку, согласно отчету доктора О’Нила, жертва скончалась до того, как ее бросили в воду, он пришел к выводу, что убийца вернулся по своим следам с трупом и, не найдя камня, чтобы утопить тело, взял первый попавшийся под руку предмет.
Этот первый вывод, естественно, натолкнул коронера на второй: убийца мог добраться до места, где с ним расстался Том Каттерс, только по воде — ведь мисс Ада была еще жива, и кучер слышал, как человек, привезший ее, разговаривал с ней, — до пристани № 43, откуда была взята бочка.
Мистеру Дэвису, таким образом, удалось установить этот первый пункт: выйдя из экипажа, неизвестный сел в него вместе с молодой женщиной, задушил, отравил или задушил ее с помощью яда или наркотика, который невозможно определить, какого именно, а затем сбросил ее в реку.
Лейтенант «Либерии» пришел к опытному судье, чтобы заявить то же, что он ранее сообщил агентству «Робертсон»: во вторник или среду вечером, в ночь похищения, он чуть не столкнулся с лодкой, в которой были индеец и женщина, — лодкой, направлявшейся в сторону
Вильямсбург — и эта женщина вскрикнула от страха; но это лишь наводило на мысль, что преступление было совершено на другом берегу реки, поскольку на всех этих берегах бывают приливы и отливы, и тело могло быть унесено волнами или течением.
На противоположном берегу, в Гринпойнте, Вильямсбурге и Бруклине, поиски не дали никаких результатов, как и в Йорквилле.
Никто из команды «Светлячка», даже те, кто был на лодке, которую мы видели у берегов Статен-Айленда, не пришел на помощь полиции. Во-первых, экипаж яхты совершенно не знал о цели описанной нами экскурсии, и, более того, хотя моряки на лодке знали, что столкнулись с ялом, на этом их осведомленность заканчивалась.
В своем естественном стремлении спастись они беспокоились не столько о тех, из-за кого им пришлось подвергаться такой опасности, сколько о толстяке, который, несомненно, в качестве извинения за то, что заставил их принять холодный душ, дал каждому по сто долларов.
Что касается Сондерса, то от него невозможно было добиться ничего. Мистер Дэвис дважды или трижды приходил к нему домой и расспрашивал его как можно более настойчиво, но несчастный при одном упоминании имени мисс Ады дико вращал своими изможденными глазами, бессвязно бормотал, обвинял себя в ее смерти, просил у нее прощения, рыдал, а затем предлагал десять тысяч долларов тому, кто найдет ее убийцу.
Он говорил бессвязно, но так убедительно, что коронер, согласившись с мистером Келли и мистером Мортимером, перестал его мучить, несмотря на капитана Янга, который ругался на них и, помня о том, что он видел в морге, поспорил на тысячу долларов против двухсот, что богатый торговец и есть убийца.
Только один звонок мистер Сондерс воспринял спокойно — звонок Уильяма Доу. Он вспомнил, как тот предложил ему руку, чтобы вывести из больницы Бельвью, и в его присутствии он стал ходить чуть увереннее.
Поэтому джентльмен-детектив время от времени навещал его под предлогом того, что хотел узнать, как у него дела.
Мистер Робертсон-младший, который, как несложно догадаться, с интересом следил за ходом расследования, рассуждал совсем иначе, чем мистер Дэвис, и, надо признать, его выводы, основанные на известных ему фактах, были не менее благородными, чем у мирового судьи.
По словам осведомленного агента, мисс Ада случайно утонула на берегу Статен-Айленда. Ее тело, унесенное течением, всплыло только в открытом море, где какой-то рыбак, соблазнившись драгоценностями, которые были на молодой женщине, полностью ее ограбил, а затем бросил в воду, привязав к ее ноге бочку с дегтем, которая вполне естественно оказалась на его рыбацкой лодке. Возможно, это была та самая бочка со смолой, которую украли у Тоби, или же рыбак сам украл ее несколько дней назад, или кто-то продал ее ему. А может быть, это просто бочка с той же маркировкой, что и те, что хранились на 43-й пристани, а не та самая, которая пропала с пристани.
Как видно, Дэвис и Робертсон, отталкиваясь от разных предпосылок, пришли к одному и тому же результату — подтверждению личности утонувшего.
Следователь также предпринял все возможные меры, чтобы узнать прошлое Ады Рикард. Благодаря краткой информации, собранной в Нью-Йорке, а также более подробным сведениям, полученным от бывших слуг молодой женщины и друзей ее первого возлюбленного Томаса Корнхилла, он смог проследить ее путь вплоть до брака с Джеймсом Гобсоном, который состоялся в Буффало, но, как мы знаем, через год был расторгнут.
В документах по этому делу описывалась жестокость Гобсона по отношению к жене. Когда мистер Дэвис узнал, что этого человека, пропавшего более чем на полгода, видели в Джефферсоне, в сорока восьми часах езды от Нью-Йорка, за несколько дней до преступления, он уже не сомневался, что это и есть виновник.
Такого же мнения придерживался Уильям Доу, вопреки всем доводам ужасного капитана Янга.
Теперь оставалось только арестовать Джеймса Гобсона, но это было непросто, поскольку было совершенно очевидно, что убийца, совершив преступление и завладев драгоценностями, сделал все возможное, чтобы оказаться как можно дальше от закона.
К сожалению, у них был только один из тех несовершенных уликов, которые ни к чему не приводят, и ни одной фотографии.
Уильям Доу, съездивший в Буффало, не привез ничего интересного о предках несчастной Ады, поскольку никто не смог предоставить никакой информации.
Гобсон, который, живя в Буффало, часто уезжал по делам, однажды вернулся с Запада с девушкой, на которой женился. Этот союз с девушкой, о прошлом и семье которой он ничего не знал, отдалил торговца от родственников и большинства друзей, и разузнать что-либо о мисс Аде до ее замужества стало практически невозможно.
Была ли фамилия Рикард, которую она взяла или вернула себе по приезде в Нью-Йорк, ее настоящей фамилией? Мистер Дэвис не осмелился бы утверждать это, а мистер Доу сомневался.
Как мы видим, дело продвигалось медленно, и с каждым днем тайна становилась все более неразгаданной.
Альберт Мур был единственным, кто успешно завершил свою работу. Через две недели после той ночи в морге, которую он провел с Уильямом Доу, он передал мистеру Келли восковую голову, которая, по мнению всех, кто знал Аду Рикард, была ее точной копией.
Согласно правилам, эта голова была помещена в стеклянный ящик за пределами выставочного зала, в большом общественном холле, и каждый день привлекала множество посетителей. Она должна была оставаться там до тех пор, пока дело не будет так или иначе улажено, а затем ее перевезли бы в музей редкостей при больнице Бельвью, где хранятся головы убийц и их жертв.
ГЛАВА X.
МОХИК РАССКАЗЫВАЕТ О ТОМ, КАК БИГ КЕЛЛИ ПОЛУЧИЛ НЕОЖИДАННЫЙ ВИЗИТ И КАК УИЛЬЯМ ДОУ ПРЕВРАТИЛ ГОСТЯ В ЗАКЛЮЧЕННОГО.

Прошел уже месяц, а расследование ни на шаг не продвинулось, и вспыльчивый Келли, сильно обеспокоенный общественным мнением, которое было настроено против него, уже начал сомневаться в компетентности Уильяма Доу, когда однажды утром, когда он разговаривал с ним, мальчик-курьер принес визитку, на которой было имя, заставившее его вздрогнуть.
Это был Джеймс Гобсон из Буффало.
«Мы ошибались», — воскликнул он, передавая визитку детективу.
Последний прочел его и тут же ответил с лукавой улыбкой:
«О! Это ничего не доказывает или, по крайней мере, почти ничего не доказывает».
— Впустите его, — сказал офицер, и через несколько секунд посетитель был впущен.
Это был высокий мужчина лет сорока, довольно приятной наружности, с бородой на американский манер, без усов, и, казалось, ничуть не смущенный.
— Это ваша визитка? — резко спросил мистер Келли, поскольку ему недоставало необходимых в его положении качеств — хладнокровия и самообладания.
— Это мое, — с уверенностью ответил незнакомец. — Три дня назад в Сент-Луисе, где я оказался по делам, я прочитал, что утонула женщина по имени Ада Рикар. Жену, с которой я развелся, звали так же, и я сразу же сел на поезд, чтобы приехать сюда. И вот я здесь, готов оказать вам помощь, если смогу быть полезен в поисках убийцы.
— С чего вы взяли, что эту женщину убили?
— Об этом писали во всех газетах. Сообщалось, что, когда ее вытащили из реки, она была полностью обнажена, а к одной ноге был привязан бочонок с дегтем. Следовательно, ее смерть не могла быть самоубийством.
— Вы видели ее голову в морге?
— Нет, сэр. Я подумал, что сначала должен прийти к вам.
— Но у вас хотя бы есть фотография покойной. Они повсюду.
«Я узнал об этом событии в то же утро, когда прибыл в Сент-Луис, и ни одно из этих сходств не бросилось мне в глаза».
— Откуда вы приехали?
— Из долгой поездки в Скалистые горы, куда я ездил, чтобы посетить шахты.
— Тогда, думаю, первое, что нужно сделать, — это отправиться в морг.
— Я немедленно туда поеду.
— Со мной, если хотите.
— Я уже говорил вам, сэр, что подчиняюсь вашим приказам.
Мистер Келли позвонил в колокольчик и тихо сказал несколько слов секретарю, который тут же явился по его зову.
Почти сразу в кабинет своего начальника вошли два агента.
Джеймс Гобсон не выказал ни малейшего удивления по поводу прибытия подкрепления. Он держался хладнокровно, как человек, полностью уверенный в себе.
— Приступим, сэр, — сказал начальник полиции, вставая и засовывая в карман револьвер, который всегда лежал у него на столе.
Уильям Доу, не сводивший глаз с бывшего мужа Ады Рикард, тоже встал.
— Все готово, сэр, — ответил незнакомец, надевая шляпу.
Все трое спустились по лестнице в сопровождении агентов и увидели во дворе центрального офиса две запряженные кареты с кучерами на козлах.
Келли, Уильям Доу и Джеймс Гобсон вошли в одну из них, а полицейские — в другую.
Начальник полиции велел полицейским ни на секунду не упускать из виду Гобсона и отправил одного из своих секретарей к мистеру Дэвису с просьбой немедленно отправиться в морг.
Не прошло и четверти часа, как вся компания высадилась у больницы Бельвью.
Мистер Келли, указывая дорогу своим спутникам, направился к конторке, не проходя мимо галереи, где толпились любопытные зеваки, и приказал смотрителю разогнать толпу и закрыть двери. Через несколько мгновений на месте, где была выставлена голова утопленника, никого не осталось.
«Пойдемте», — сказал смотритель мистеру Гобсону, когда конторщик сообщил ему, что галерея пуста.
Джеймс Гобсон без колебаний последовал за своим сопровождающим и вместе с Уильямом Доу и двумя агентами подошел к стеклянному окну.
При виде этого воскового лица, выполненного с поразительным мастерством и в точности передающего живую красоту, американец принял выражение, которое Уильям Доу, внимательно наблюдавший за ним, не смог истолковать. Затем мистер Гобсон повернулся к мистеру Келли и с величайшим спокойствием произнес:
«Это действительно невероятно, сэр. Я и не думал, что такое сходство возможно».
— Значит, вы узнали мисс Аду? — спросил начальник полиции, возмущенный, несмотря на свой скептицизм, тем, что этот человек почти с улыбкой на лице стоял перед слепком головы своей бывшей жены.
— Нет, вовсе нет, — поспешно ответил Джеймс Гобсон. — Вы меня не так поняли. Здесь черты лица и даже выражение лица той, что носила мое имя, но несчастная женщина, с которой был сделан слепок, не была мисс Адой.
По тону, которым он это произнес, можно было подумать, что он действительно сожалеет о том, что это была не миссис Гобсон.
— Что? Не мисс Ада? Присмотритесь получше, — продолжил мистер Келли. «Сквозь приоткрытые губы видно, что у нее нет зуба, а на левом ухе порез. Теперь о двух слугах, которых по очереди нанимала ваша жена…»
— Прошу прощения, моя бывшая жена.
— Хорошо, ваша бывшая жена. Две служанки, которых она нанимала по очереди, прекрасно запомнили эти две детали, которые сыграли решающую роль в установлении личности.
— Они обе узнали мисс Аду?
— Конечно, они это сделали.
Мистер Келли не сказал всей правды, поскольку Мэри, как вы помните, сначала отрицала, что ее хозяйка — та самая утопленница, а потом, поколебавшись, призналась, чтобы ее не заставили снова идти в морг. Но судья счел, что такая небольшая ложь не имеет значения.
— Что ж, — сказал Джеймс Гобсон в ответ на «конечно» напористого офицера, — я ее не узнаю.
Раздраженный и не знающий, что делать, начальник полиции посмотрел на Уильяма Доу. Бывший муж Ады Рикард перехватил его вопросительный взгляд и тут же продолжил:
— Пожалуйста, поймите, сэр, что мне важно знать ваше мнение.
— Почему? — снова удивился Келли.
— Просто потому, что между мной и моей бывшей женой был заключен страховой договор, который не мог расторгнуть суд по бракоразводным делам, и этот договор был составлен в пользу того, кто остался в живых. Если вы настаиваете на том, что несчастная жертва, голову которой я вижу перед собой, была миссис Гобсон, то с вашей стороны было бы очень глупо продолжать это отрицать, ведь со свидетельством о смерти, которое вы составили и копию которого вы мне не откажете, мне останется только явиться в страховую компанию «Грешем» и сразу получить двадцать тысяч долларов.
Пока вдовец, несмотря на свои чувства, выражал свои мысли с предельной невозмутимостью и улыбкой на устах, мистер Дэвис вошел в галерею и присоединился к зрителям этой странной сцены.
«Я думаю, — сказал Уильям Доу, обращаясь к начальнику полиции и коронеру, — что самое простое, что можно сделать, — это составить официальный протокол заявления, которое вы только что услышали, и выдать ему свидетельство, которое он просит». Свидетельство о смерти должно быть в морге.
Детектив, произнося эти слова, бросил на мистера Келли и Дэвиса взгляд, который они поняли, и тут же последовали за ним в кабинет директоров, предварительно жестом приказав двум полицейским присмотреть за Джеймсом Гобсоном.
Услышав твердый, серьезный голос этого человека, которого он до сих пор не замечал, Гобсон не смог сдержать легкой дрожи.
Казалось, он почувствовал приближение противника, потому что быстро повернулся к человеку, который сделал предложение, столь соответствующее его желанию, но тот уже исчез. Однако после ухода судей и их спутника он начал расхаживать взад-вперед, явно пытаясь согреться, — в помещении было сыро и холодно.
Снаружи доносились голоса толпы, которая, разросшись, громко возмущалась тем, что ее так долго лишают зрелища, на которое она имеет право. Люди строили всевозможные предположения о том, почему заперли двери морга.
Пройдя мимо кабинета секретаря, Уильям Доу провел мистера Келли и Дэвиса в личный кабинет директоров, которых в тот момент не было на месте. Оставшись с ними наедине, он сказал:
— Я уверен, что этот человек убил мисс Аду.
— Вполне возможно, — ответил Келли. — Я о нем невысокого мнения. А вы что думаете, мой дорогой мистер Дэвис?
— Знаете, — сказал коронер, — я всегда считал мужа мисс Ады виновным. Но добровольное признание этого человека и то, что я только что услышал, заставляют меня усомниться. Я не решаюсь высказывать свое мнение.
— Позвольте мне кое-что сказать, — продолжил детектив, — и, не выдвигая никаких гипотез, давайте рассуждать только о том, что мы видели и слышали.
Достопочтенный Келли, который больше всего на свете любил слушать своего друга Доу и который, кроме того, мечтал поскорее покончить со всем этим, откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Коронер дал понять, что готов слушать.
«Вот человек, — продолжил врач на пенсии, — который утверждает, что не слышал о насильственной смерти женщины, чьим мужем он был, пока три дня назад не приехал в Сент-Луис. В этом городе, где повсюду выставлены ее фотографии, он не удосужился убедиться, взглянув на одну из них, что это действительно его жена. »Затем этот человек, который, судя по тем же газетам, в которых он читал об этом событии, наверняка знал о подозрениях в свой адрес и о вознаграждении, обещанном за его поимку, приезжает сюда, делает вид, что ничего не знает о факте, который, однако, напрямую его касается, и вместо того, чтобы поспешить в морг, где, как ему известно, выставлена на всеобщее обозрение голова, ни на секунду не задумывается о личности жертвы, а сразу идет в полицию. Не является ли такое поведение самым очевидным свидетельством заранее принятой и тщательно продуманной системы, в основе которой лежит непризнание факта утопления женщины, только что произошедшей на наших глазах?
— Э-э-э! Э-э-э! — с улыбкой пробормотал мистер Келли. — Очень убедительные доводы.
— В вашем присутствии Гобсон спокоен и полностью владеет собой, — продолжил Уильям Доу. — Когда вы спрашиваете его, как вышло, что он узнал об этом событии так недавно, он отвечает, что приехал из Скалистых гор, где пробыл несколько месяцев. Итак, мистер Дэвис знает, что за несколько дней до преступления, всего шесть недель назад, Джеймса Гобсона видели в Джефферсоне, штат Миссури. Почему же он лжет?
— Это правда, — в свою очередь сказал коронер. — Здесь есть противоречие, которое действительно вызывает подозрения.
— Это еще не все. Когда он только что сказал, что не узнал мисс Аду, а вы настаивали на том, что ее узнали две служанки, Гобсон совершил неосмотрительный поступок, задав вам вопрос: «Вы говорите, что обе служанки узнали мисс Аду?» Почему он усомнился в том, что их обеих это поразило? Какая из них его удивила? Разумеется, Мэри, которая, по сути, отказывалась узнавать свою бывшую хозяйку, хотя черты ее лица были еще свежи в ее памяти. Вас не поражает это совпадение? Разве вы не видите в этом начало взаимопонимания между этими двумя людьми?
— Это бесспорно, — сияя, сказала Келли.
— Вполне возможно, — более сдержанно признал мистер Дэвис.
«Гобсон, конечно, говорит вам, что ему было бы выгодно опознать мисс Аду, ведь ее смерть принесла бы ему двадцать тысяч долларов, но в данный момент его беспокоит не столько получение этой суммы, сколько возможность избежать обвинений, и такая бескорыстность — одно из орудий, которые он собирается использовать. Во-первых, кража драгоценностей его жертвы — это компенсация за отказ от двадцати тысяч долларов; Кроме того, он, несомненно, надеется, что эти деньги не пропадут для него, потому что в случае со страховкой жизни, срок действия которой может быть очень долгим, он, конечно же, оставляет за собой возможность отстоять свои права, когда либо по истечении срока давности, либо в случае, если расследование не принесет результатов, либо в случае оправдательного приговора, — он предусмотрел все, — он будет в безопасности от уголовного преследования. Поэтому признать свою жену было опаснее со всех точек зрения, чем не признавать».
— Совершенно верно, совершенно верно, — заметил начальник полиции. — Но зачем этот дурак явился сдаваться?
— Мой дорогой мистер Келли, — ответил Доу, — потому что он смелый и умелый человек. То, что происходит между нами, — тому подтверждение. Еще вчера ни вы, ни мистер Дэвис не подозревали его в преступлении, а теперь, когда он пришел к вам, вы сомневаетесь. Неужели он не боялся, что его однажды арестуют? Чтобы потом смело избавиться от украденных драгоценностей и получить страховую выплату, ему нужно сначала выйти из-под стражи. Он ведет хитрую игру, бросаясь навстречу опасности. Я не знаю, удастся ли нам добиться его осуждения, но разум и совесть подсказывают мне, что он убийца или, по крайней мере, сообщник убийц.
— Кстати, о сообщниках, — перебил его мистер Келли, — как так вышло, что, несмотря на обещанную награду, которую я увеличил до двух тысяч долларов, двое мужчин, помогавших похитить мисс Аду, так и не объявились? Зная, благодаря показаниям кучера, что они вышли из кареты до того, как она доехала до места назначения, и, следовательно, не являются соучастниками убийства, я снова дал объявление в газетах, что им нечего бояться погони.
— Молчание этих двоих, — ответил сыщик, — может быть вызвано двумя совершенно разными причинами. Во-первых, вполне возможно, что эти люди были соучастниками преступления в полном смысле этого слова, то есть что они встретились с мисс Адой и ее похитителем после того, как карета уехала, чтобы получить свою долю драгоценностей. Нетрудно догадаться, что их мало интересовало ваше вознаграждение. Кроме того, возможно — и эта мысль возникла у меня на основании некоторых сведений, которые я обещаю проверить и дополнить, — что эти два помощника, как вы совершенно справедливо их называете, могли быть всего лишь неосознанными проводниками, которых Джеймс Гобсон привез издалека, чтобы они помогли ему в его предприятии, не зная его истинной цели, а затем отправил в такие места, куда точно не дойдут ни наши газеты, ни даже слухи из наших городов.
— Что вы имеете в виду?
— Если бы эти индейцы, так похожие на настоящих в своих костюмах, пении и танцах, были настоящими индейцами из прерий, меня бы это не удивило. Вы же знаете, что среди сиу и команчей история об убийстве мисс Ады неизвестна.
— Клянусь Джорджем, моя дорогая Доу, вы просто восхитительны! — воскликнул Келли с величайшим энтузиазмом.
— Значит, вы собираетесь арестовать Гобсона?
— Думаю, да, если мистер Дэвис того же мнения.
— Я придерживаюсь того же мнения, — ответил коронер, который, обладая более проницательным умом, чем начальник полиции, был не менее поражен выводами детектива. — Теперь я в этом уверен, а поскольку у меня в бумажнике есть ордер на арест Джеймса Гобсона, арестовать его проще простого. Пойдем, я все улажу».
«Вот, мой дорогой Уильям, улов для твоей сети, за который мой достойный Янг никогда тебя не простит, — со смехом заметил Келли, открывая дверь в кабинет клерка. — Ба! А вот и он».
Великий Янг действительно находился в соседней комнате. Получив от одного из своих агентов сообщение о том, что толпа у морга стала больше и шумнее, чем обычно, начальник сыскной полиции поспешил на место и, увидев, что двери мрачного здания заперты, отправился в контору, чтобы выяснить причину такого буйства.
«Тогда давайте оставим ему удовольствие и честь арестовать Гобсона», — предложил Доу.
— Очень хорошо, — сказал коронер, который, возможно, и не горел желанием выполнять эту миссию самостоятельно, и вкратце рассказал Янгу о том, что произошло и что было решено. Затем он вручил ему ордер.
Капитан, хотя и по-прежнему был уверен в виновности Сондерса, ничего не сказал. Он развернулся на каблуках и направился к двери, ведущей из кабинета секретаря в публичную галерею.
— Одно слово, мой добрый Янг, — сказал Уильям Доу, жестом велев ему остановиться. — Примите меры предосторожности; он серьезный клиент, и я не удивлюсь, если окажется, что он вооружен.
Это было все, что требовалось, чтобы раззадорить грозного сыщика. Он ответил с гордой улыбкой и распахнул дверь.
Джеймс Гобсон, прислонившись к массивным перилам, защищающим стеклянную витрину, за которой выставлены тела, от грубых выходок толпы, спокойно читал «Нью-Йорк геральд», но читал он вполглаза, потому что, услышав, как кто-то выходит из кабинета клерка, он выпрямился, уронил газету и сделал несколько шагов назад.
Его лицо было таким невозмутимым, что нельзя было сказать, что он занимает оборонительную позицию.
Но когда он увидел, что этот сильный мужчина, которого он не знал, направляется к нему, он одним прыжком добежал до конца галереи и, услышав, как Янг кричит ему своим громовым голосом: «Сопротивляться бесполезно, сэр, у меня приказ вас арестовать», — выхватил из кармана револьвер, направил его на капитана и ответил таким тоном, который не оставлял сомнений в его намерениях:
«Зачем меня арестовывать? Если вы подойдете ко мне, я вас убью». Гражданина этой свободной страны нельзя арестовывать подобным образом.
— Этого я и боялся, — пробормотал коренастый Келли, который, хоть и был очень храбр, не хотел рисковать жизнью в таком приключении. Поэтому, решив, что лучше договориться, он взял Янга под руку и сказал в ответ Гобсону:
«Как для американца, в ваших словах есть доля справедливости, но как для бывшего мужа Ады Рикард — нет, ведь вас подозревают в убийстве, и против вас выписан ордер на арест».
«Я, убийца, — это ложь!» — воскликнул Джеймс Гобсон, и его рука по-прежнему оставалась в горизонтальном положении.
В этот момент снаружи раздались громкие крики. Толпа догадалась, что произошло, и потребовала выдать им убийцу, угрожая, несмотря на полицейских, ворваться в морг.
— Послушайте, — снова заговорил начальник полиции, — если вы не сдадитесь по-хорошему, я прикажу открыть двери.
Бывший муж мисс Ады слегка побледнел, зная, как в Америке вершат правосудие, но ответил не менее твердым голосом:
«Я невиновен. Лучше умереть, чем сдаться, как трус».
Но едва он успел произнести эти слова, как раздался выстрел из пистолета, он вскрикнул, и его револьвер выпал из руки.
Все это произошло благодаря Уильяму Доу, который вошел в выставочный зал и, проскользнув за занавес, оказался прямо напротив Джеймса Гобсона. Метко выпущенная пуля обезоружила его, не причинив вреда.
Поняв, что сопротивление бесполезно, Гобсон тут же сдался капитану Янгу, который бросился к нему.
Мистер Келли приказал доставить арестованного в больницу через комнату клерка и внутренние дворы, поскольку ему показалось неблагоразумным появляться перед толпой, чье возбуждение усилилось после выстрела из пистолета. Затем он выбежал на улицу, чтобы лично объявить об аресте убийцы мисс Ады Рикард.
В ответ на эту новость раздались тысячи восторженных возгласов, и начальник полиции с удовлетворением услышал, как его оглушили криками: «Ура Келли!» Келли навсегда!» — эти крики не только польстили его самолюбию, но и обеспечили ему переизбрание.
Через несколько мгновений к нему присоединился Уильям Доу, и Келли с чувством пожал ему руку, ведь именно его уму и мастерству он был обязан этой новой победой.
Что касается капитана Янга, то, хотя он и не был до конца уверен в виновности своего пленника, он все же отвез его в катакомбы — четверть часа спустя — и дал множество советов директору.
**************
CHAPTER VIII.
TAKING A CAST OF THE DEAD.

The next day, before noon, the majority of the former servants of Miss Ada had presented themselves at the morgue, and all, unhesitatingly, with the exception of two or three, had recognized the unfortunate woman. The girl July, whose place Mary had taken at No. 17 East Twenty-third Street, furnished some information, which, of itself alone, would have sufficed to dispel all doubts, if any had remained after these successive affirmations.
July remembered having seen, as she dressed her mistress’ hair, that her left ear was torn. Now, this wound had not escaped the eye of Dr. O’Neel, and he specified it in his report of the autopsy.
The drowned woman was really Miss Ada Ricard. This was the first indisputable point made at the inquest, of which Coroner Davis took charge.
Therefore, it was not necessary to study any further into the identity of the victim, but to seek her murderer.
First of all, it was necessary to proceed to burial, but not without taking an absolutely faithful image of the corpse, in order to reserve the possibility of any other recognition, or of even confronting it with the murderer, should he be discovered. It was for this end that the chief of police had made an appointment with Albert Moor, the sculptor.
The woman had been photographed, and the likenesses had been reproduced and distributed in great number; but Mr. Kelly required even more.
Albert Moor had been at the morgue a long while when Mr. Kelly arrived, who explained to him that he wished a cast of the woman’s head. The artist, who had examined the corpse, found that the work could not be deferred until the next day, and promised to do it at once.
Being sure that his instructions would be faithfully followed, the chief of police ordered the manager of the morgue to transport the body into the autopsy-room, and to keep it at the disposal of the sculptor; then he returned to the central office to arrange with the sheriff and coroner about the rewards for those who had given important information in the cause of justice.
Mr. Kelly, as a chief of police and a lawyer, did not hesitate to make known to the public, by posters and through the press, that a reward of one hundred dollars would be given to any one who would furnish exact information in regard to the particulars of the crime, and that whoever would arrest or deliver up the assassin would receive one thousand dollars.
The intelligent officer was ready to double or triple the sum if, after waiting a while, he obtained no result. Having done this, and feeling convinced that, like Titus, he had employed his day well, the honorable chief of the metropolitan police seated himself at his dinner-table in a cheerful mood, and afterwards went to his club.
At the same hour, Albert Moor and his guide reached the morgue, provided with all the apparatus necessary for their work. The manager of the establishment escorted them to the autopsy-room, where, after one of the workmen had lighted the gas, for it had become dark, he left them alone.
According to orders, the drowned woman had been removed from her stone bed to one of the large metal tables used for authorized medical operations. Her face and features were in a good state of preservation, but, from her chest down, there was a horrible gash, for the surgeon who had examined the body to discover the causes of death, had but partially drawn the flesh together, and here and there were dark streaks upon it.
The flesh on the upper portion of the form was still firm; the shoulders were like marble, and the abundant hair so completely hid the opening in the skull that the luxuriant beauty, being thus preserved, strikingly recalled Miss Ada as she was in life. The limbs still retained their perfect shape.
After examining his subject for a moment with the real curiosity of the artist, Albert Moor prepared for his work. He first slipped a cushion under the head, that it might be slightly raised, pushed back the hair and secured it in a piece of cloth, then washed the face and neck as carefully as this operation is performed by the people of the extreme East. Having done this, by the aid of a large brush he moistened those parts of the body with an oily liquid, intended to prevent the adhesion of the plaster, and from the top of the head to the chin, and in various other directions, extended cords, which enabled him to divide the cast, before it had stiffened, into as many parts as he thought necessary, for the perfect execution of his work.
While he was making these preparations his assistant was tempering, in a large wooden bowl, a plaster fine as starch.
The sculptor first covered the face and all the parts of which he wished to take a cast, then he thickened the layer with successive layers, under which the outlines of the form slowly disappeared.
He had reached this point in his work when he heard some one softly open the door. Thinking it was the director of the morgue, whom curiosity had drawn thither, and being absorbed in his work, he did not turn round; but he could not check a movement of surprise when he saw at the head of the dead woman a face unknown to him.
How did this stranger introduce himself into this gloomy place, to which admission was forbidden?
He immediately had the key to this riddle, for the newcomer, bowing, gave his name.
It was William Dow.
Now, although the sculptor did not know the celebrated detective by sight, he knew him perfectly by name, for in a previous criminal affair, for several months no one was so much talked of as this retired doctor.
Thanks to him, the police of New York had finally put their hands on a band of counterfeiters who, for more than two years, had boldly drawn from the coffers of the government.
Although he did not understand the motive of this nightly visit, the operator returned William Dow’s greeting with an expression in his face which told how flattered he was to find himself with a man for whom he professed real admiration. Both, in their way, were artists.
“You know, sir,” said the detective, “how curious I am about all that in any way concerns the discovery of a crime; you therefore will not be astonished at my presuming to come here. You are doing a great service to the cause of justice, and I wish to see for myself how you perform this delicate operation.”
The sculptor willingly explained to his visitor what he had already done, and after assuring himself that the plastic was in the necessary state of cohesion, he took the end of the cord extending the length of the face, and, raising it skilfully, cut the mask in two. He did the same with the other cords arranged in various directions, saying:
“Now, I must wait until the plaster takes the form sufficiently, then I remove each of these parts which, united, will give me a cast into which it only remains for me to pour the material of which I am to make the bust. If I wish to have anything more finished, absolutely perfect, I go over the bust again with the chisel to correct imperfections, and use it for a second cast, from which is obtained a work of art which needs only finishing touches.”
“That is very ingenious, sir,” said William Dow, “but when I examine this body, I truly regret that you have taken a cast only of the upper part. Do you not think that it is one of the most beautiful models for sculpture that could be found?”
“It is, indeed, admirable in its shape and proportions.”
“Why, then, did you not take an entire cast?”
“Mr. Kelly asked me only for the head. To do more would be considerable labor, and very difficult besides, for Doctor O’Neel, who made the autopsy of the unfortunate woman, left the body open. After filling in the vacuum caused by the removing of the viscera, and which occasions the alteration in the flesh, it would be necessary to draw together the separated parts in order to have a model without solutions of continuity. Don’t you see?” Saying which, Albert Moor removed the cloth from the body that William Dow might judge of the state of things for himself.
“It is true,” answered the detective, examining with the coolness of a practitioner the open body; “but it does not seem to me impossible to remedy this obstacle. I have some surgical knowledge, and I think I could myself put this body in a suitable condition. Give me five minutes to go to the doctor on duty at Bellevue Hospital to obtain the necessary instruments, and, if you then think the thing possible, I shall beg you to do it, and charge your own price for the entire cast of this woman. I think, in the interest of art, it would be a useful work.”
“I think so, too, sir,” said the sculptor, delighted to have an opportunity to earn a large sum. “My plaster is sufficiently dry; during your absence I shall take it off. We can then do the whole body.”
William Dow left. He was, no doubt, well known in the establishment, for in a few moments he returned to the autopsy-room in company with a hospital nurse, who brought all the articles needed for the peculiar operation about to be performed.
Albert Moor had disengaged the head from its covering, and the face now appeared of a yellow ivory hue. The moulding had succeeded perfectly.
The detective began his work at once. After filling in the cavities of the stomach and bowels with oakum saturated with an aromatic solution and corrosive sublimate, in order to retard decomposition, he drew the sides of the opening together, and united them so skilfully that the body soon took its natural form. He did the same with the other solutions of continuity which Doctor O’Neel had made in the throat and the top of the cranium, to find proofs that the poor woman had not been asphyxiated by submersion, and that she had not succumbed to an attack of apoplexy. Then he arranged the rich mass of hair with such art that the head did not show the least sign of the autopsy.
It was really a moving, peculiar spectacle of which this silent little room was the scene in the still hours of the night.
“Is that all right?” asked William Dow, when he had finished his horrible task.
“Perfectly, sir,” answered Albert Moor, and then setting to work himself, the sculptor prepared the body as he had done the head.
The detective watched him attentively. In less than an hour, all was done. The corpse was lost to sight beneath a thick coating of plaster, which after removing cords was divided into twenty fragments. It looked like a block of snow.
“In the morning,” said the artist, “I will take off my mould; we can then decide on what is to be done with it, as you think best.”
“We will come to an understanding about that. Meanwhile I must thank and compliment you on the skill with which you have performed this difficult work.”
While they were exchanging these words they had made their preparations for departure; but Albert Moor did not wish to leave until he had told the watchman at the morgue not to touch or let anyone touch the cast before his return.
As for William Dow, before leaving the autopsy-room, his intelligent eyes gazed long and thoughtfully at the inert mass, and he murmured:
“Who knows if this will not be more than a work of art, and if this woman of stone will not accuse herself some day.”

CHAPTER IX.
WHAT THE HONORABLE CORONER DAVIS THOUGHT, AND WHAT ROBERTSON, JR., WAS CONVINCED OF.

Mr. Davis, the coroner charged with this mysterious affair, was an intelligent, laborious man; but, like all his colleagues in the American magistracy, he had so often encountered the difficulties with which judicial inquests are armed in the Northern States, that he hardly hoped to obtain a prompt result.
A fortnight later the inquest had made great progress, owing to the reward of one hundred dollars promised to each person who should furnish useful information in the cause of justice.
Toby naturally presented himself to declare that the barrel of tar fastened to the leg of the drowned woman was the one stolen from him on the night of the ball, at two or three o’clock in the morning. He was certain of it, for it was at that very moment that he left his post as watch on Wharf 43 to go and warm himself in Anchor tavern. This inn was on the wharf, seven or eight hundred yards above Shakespeare’s tavern, going up toward Yorkville.
After Toby came Thompson, the keeper of the livery stable, and his driver, Tom Katters; but the latter could only tell the magistrate of his traveling in company with three Indians and a woman as far as the first houses in Yorkville.
Beyond this stopping-place the legal officers lost all traces of the unhappy Miss Ada and her kidnappers.
Captain Young and his skilful agents searched in vain all the taverns, lodging-houses, dens, and suspicious places from the borders of the river to Yorkville, and discovered nothing which could throw light upon the matter.
This campaign served only to accomplish the arrest of a hundred offenders against the law—people important to capture, but absolutely innocent of the crime which excited public opinion in the highest degree.
Mary, on being questioned several times, invariably told the same story of the kidnapping, which she had witnessed, as had all Miss Ada’s guests. The servants affirmed—and there was no reason to suppose that she lied—that she, like every one else, had taken the scene for a carnival joke.
Mary took care not to speak Colonel Forster’s name, whom she evidently suspected as she had told Mr. Saunders, for she feared to compromise herself, and be accused of being an accomplice. Besides it might be that her silence was caused by her thinking it impossible that the brilliant officer could have had any part in the crime of which her mistress had been a victim, admitting that the drowned woman really was, whatever she had said, the unhappy Miss Ada. Moreover, when the coroner had proposed to her to return to the morgue to again examine the body, the young girl began to tremble and weep, and said that probably she was mistaken, but that not for any amount of money could she have the courage to confront such a spectacle a second time.
Mr. Davis, therefore, had to resign himself to go no farther with the maid; but, without her suspecting it, he placed her under a constant surveillance.
However, the examination of this girl had not been useless, for to her Mr. Davis owed the enumeration and detailed description of the jewels which Miss Ada had on the day when she was carried off.
Mary, in giving this information of utmost importance, showed so good a memory and so much intelligence, that the coroner could have each of these jewels estimated, drawn, and photographed—they easily found those who had sold them—so that the principal jewelers in America and Europe could be notified.
The assassin, it is true, could change the setting of the necklaces, bracelets, and rings; but the coroner counted much on the ear-rings of the victim, for the discovery of the murderer. He knew that these diamonds were solitaires, valued at ten thousand dollars. Now, it is difficult to get rid of stones of this cut without awaking suspicion, even in America.
What baffled the honorable magistrate was that Miss Ada had been taken beyond the wharf from which the barrel of tar had been stolen.
Now, as the report of Doctor O’Neel demonstrated that the victim had ceased to live before being thrown into the water, he concluded that the murderer had retraced his steps with the corpse, and, that, not being provided with a rock to sink the body he took the first object he could lay hands on.
This first deduction naturally led the coroner to a second—that the assassin had been able to descend only by water from the place where Tom Katters had parted from him—Miss Ada being still living, since the coachman had heard the man who brought her talking to her—to Wharf 43, from which the barrel had been taken.
Mr. Davis thus succeeded in establishing this first point: On leaving the carriage, the unknown had embarked with the young woman, had choked, poisoned, or asphyxiated her by means of a poison or narcotic impossible to state what, and had afterward thrown her into the river.
The lieutenant of the Liberia had come to make the intelligent magistrate the declaration which he had previously made to the Robertson agency, that on Tuesday or Wednesday night, the night of the kidnapping, he came near running down a boat in which were an Indian and a woman—a boat going towards
Williamsburg—and that this woman had uttered a cry of fear; but this only made it supposable that the crime had been committed on the other side of the river, for all these shores receiving tides, the body might have been as easily carried out by the waves as to have descended from the top of the river with the current.
On the opposite shore, at Greenpoint, Williamsburg, and Brooklyn, the search had not produced any better results than at Yorkville.
None of the men of the Firefly, not even those of the boat we saw skirting Staten Island, came to the aid of the police. In the first place, the crew of the yacht were absolutely ignorant of the aim of the excursion which we have described, and, moreover, although the sailors of the boat knew that they had run into a yawl, they knew no more.
In their natural haste to save themselves they were no more anxious about those who had made them run so great a danger than about the stout man, who, no doubt, as an apology for the cold bath he had made them take, had given them each one hundred dollars.
As for Saunders, it was impossible to obtain anything, whatever, from him. Two or three times Mr. Davis had gone to his house, and had questioned him as shrewdly as possible; but the unhappy man, at the mere name of Miss Ada, rolled his haggard eyes wildly, muttered incoherently, accused himself of her death, asked her forgiveness, burst into sobs, then offered ten thousand dollars to anyone who would discover her murderer.
He talked at random, with such good results, that the coroner, agreeing with Mr. Kelly and Mr. Mortimer, gave up tormenting him, and this in spite of Captain Young, who swore at them, and remembering the recognition he had witnessed at the morgue, bet one thousand dollars against two hundred dollars that the wealthy merchant was the murderer.
There was only one call which Mr. Saunders received without terror—that of William Dow. He remembered that the latter had offered him his arm to lead him from Bellevue Hospital, and in his presence he wandered a little less.
So the gentlemanly detective went to see him from time to time, under the pretext of inquiring about his health.
Mr. Robertson, Jr., who followed the progress of this search with interest, as will be understood, reasoned quite differently from Mr. Davis, and it must be acknowledged that his deductions, considering the facts within his personal knowledge, were no less honorable than those of the magistrate.
According to the intelligent agent, Miss Ada was accidentally drowned on the shore of Staten Island. Her body, borne off by the current, did not come to the surface until out to sea, where some fisherman may have drawn it up in his nets, and, tempted by the precious jewels that the young woman wore, the man had completely robbed her, then thrown her into the water, after fastening to her leg a tar barrel, whose presence in his fishing-boat was very natural. This tar barrel might be that which had been stolen from Toby, or the fisherman might have stolen it himself a few days before, or some one might have sold it to him; but it might also simply be a barrel bearing the same mark as those stored on Wharf 43, and not the particular one that had disappeared from that wharf.
It will be seen that Davis and Robertson, while starting from a different point, reached the same result—the certifying the identity of the body of the drowned.
The coroner also had taken every measure to learn the past of Ada Ricard, and by some brief information collected in New York, and made more complete by former servants of the young woman and by the friends of her first lover, Thomas Cornhill, he had been able to go as far back as her marriage with James Gobson, which took place at Buffalo, but, as we know, only to be broken at the end of a year by the divorce courts.
The documents relative to this case described the brutality of Gobson toward his wife; and, when he learned that this man—who had disappeared for more than six months—had been seen at Jefferson, forty-eight hours distant from New York, a few days before the crime, Mr. Davis no longer doubted that he was the guilty man.
It was equally the opinion of William Dow, contrary to all the reasonings of the terrible Captain Young.
Now it only remained to arrest James Gobson; but this was not easy, for it was very evident that the murderer, having committed the crime and taken possession of the jewels, had made all despatch to put all possible distance between him and the law.
Now, unfortunately, they had only one of those imperfect clews which serve no end, and no photograph, whatever.
William Dow, who had gone to Buffalo, had brought back nothing interesting in regard to the antecedents of the unfortunate Ada, as no one had been able to give any information.
Gobson, who, when he lived at Buffalo, was often absent on business, had one day returned from the West with her whom he had made his wife, and as this union with a girl whose past and family he did not know, had separated the merchant from his relatives as well as the majority of his friends, it became almost impossible to find out about Miss Ada before the time of her marriage.
Was the name of Ricard, which she had taken or resumed on arriving in New York, her own? Mr. Davis would not have ventured to affirm it, and Mr. Dow doubted it.
Matters, as we see, were progressing slowly, and the mystery seemed to become more impenetrable every day.
Albert Moor was the only one who had brought his work to a successful end. In a fortnight after his night at the morgue with William Dow he had delivered to Mr. Kelly a head in wax, which in the opinion of all who had known Ada Ricard was her striking image.
This head had been placed, according to regulations, in a glass case outside the exhibition-room, in the large public hall, and every day attracted considerable of a crowd. It was to remain there until the matter was settled, in some way or another, to be afterwards placed in the museum of curiosities at Bellevue Hospital, where they keep the heads of murderers and those of their victims.
CHAPTER X.
A MOHICK TELLS OF A VISIT BIG KELLY RECEIVES WHICH HE LITTLE EXPECTED, AND HOW WILLIAM DOW TRANSFORMS A VISITOR INTO A PRISONER.

A month had already passed without the inquest having advanced a step, and the irascible Kelly, much disturbed by public opinion which was against his course, was tempted to doubt even the skill of William Dow, when, one morning as he was talking with the latter, an office boy brought a card on which was a name which gave him a start.
The name was James Gobson, from Buffalo.
“We have been mistaken,” he cried, passing the card to the detective.
The latter read it, and immediately answered with his shrewd smile:
“Oh! that proves nothing; or, at least not much of anything.”
“Let him come in,” said the officer, and in a few seconds the visitor was admitted.
He was a tall man, about forty years old, tolerably good looking, wearing his beard in the American style, without a mustache, and seeming by no means embarrassed.
“Is this card yours?” asked Mr. Kelly, brusquely; for he did not possess those qualities necessary to his situation—coolness and self-control.
“It is mine,” answered the stranger with much assurance. “I read three days ago at St. Louis, where I happened to be on business, that a woman named Ada Ricard had been found drowned. Now the woman from whom I have been divorced bore that name, and I at once took the train to come on here, and here I am, ready to give you my aid, if I can be useful to you in discovering the assassin.”
“What makes you suppose the woman was assassinated?”
“All the accounts in the newspapers so stated. They relate that when she was taken from the river she was completely nude, and that a barrel of tar was fastened to one leg. Her death, therefore, cannot be a suicide.”
“Have you been to see her head at the morgue?”
“No, sir; I thought that my first duty was to come to you.”
“But you, at least, have a photograph of the dead. They are circulated everywhere.”
“I heard of this event on the very morning of my arrival at St. Louis, and none of these likenesses came under my eye.”
“Where had you come from?”
“From a long trip to the Rocky Mountains, where I had gone to visit the mines.”
“I think, then, that the first thing to be done is for you to go to the morgue.”
“I will go there immediately.”
“With me, if you will?”
“I have told you, sir, that I am at your orders.”
Mr. Kelly had rung the bell and said a few words in a low voice to the secretary, who had quickly come at the call.
Almost immediately two agents presented themselves in the office of their chief.
James Gobson did not betray any astonishment at the arrival of this reinforcement. His coolness was that of a man perfectly sure of himself.
“Let us start, sir,” said the chief of police, rising and slipping in his pocket the revolver, which was always within reach on his desk.
William Dow, who had not taken his eyes off of the former husband of Ada Ricard, also arose.
“All ready, sir,” answered the stranger, putting on his hat.
All three went down stairs, followed by the agents, and found in the yard of the central office two carriages harnessed, and the drivers on the boxes.
Kelly, William Dow and James Gobson entered one, and the policemen the other.
The chief of police advised the latter not to lose sight of Gobson for a single instant, and he sent one of his secretaries to Mr. Davis to beg him to immediately repair to the morgue.
In less than a quarter of an hour the party alighted at Bellevue Hospital.
Mr. Kelly pointing out the way to his companions proceeded to the clerk’s office without passing the public gallery, where curious lookers-on were numerous, and he ordered the officer to dismiss the crowd and close the doors. A few moments later, there was no one left in the place where the head of the drowned was exhibited.
“Come,” said the officer to Mr. Gobson, when the clerk informed him that the gallery was empty.
Without the least hesitation James Gobson kept pace with his escort, and, followed by William Dow and the two agents, arrived at the glass window.
At the sight of this wax face of the most admirable execution and truly life-like beauty, the American wore an expression which William Dow, who was watching him attentively, was not ready to interpret, and then Mr. Gobson turned at once to Mr. Kelly and said with the greatest calmness:
“It is really extraordinary, sir; I did not think such a resemblance was possible.”
“Then, you recognize Miss Ada?” asked the chief of police, indignant, in spite of his scepticism, at seeing the almost smiling face this man wore in presence of this cast of the head of her who had been his wife.
“No, not at all, not at all,” answered James Gobson, quickly; “you hardly understand me. Here are the features, and even the expression of her who bore my name; but the unhappy woman of whom this cast has been made was not Miss Ada.”
The tone in which he said this would have made one think that he really regretted that it was not Mrs. Gobson.
“What! not Miss Ada? Take a good look,” resumed Mr. Kelly. “Through her parted lips you can see that a tooth is missing, and that there is a cut on the left ear. Now, the two servants who were successively employed by your wife—”
“Pardon, my former wife.”
“Very well, your former wife; the two servants who were successively employed by her, perfectly recalled these two details so decisive in the certifying of the identity.”
“Did they both recognize Miss Ada?”
“Certainly they did.”
Mr. Kelly did not state the exact truth, since Mary, it will be remembered, had at first denied that her mistress was the drowned woman, and that she afterwards, hesitatingly, admitted her identity that she might not be forced to re-visit the morgue. But the magistrate thought a little fib like that of no consequence.
“Well,” said James Gobson, at the “certainly” of the impetuous officer, “I do not recognize her.”
Annoyed, and hardly knowing what to do, the chief of police looked at William Dow. Ada Ricard’s former husband caught the questioning look, and immediately resumed:
“Please understand, sir, that it is for my interest to hold your opinion.”
“How so?” said Kelly, surprised anew.
“Simply because between this former wife of mine and myself there was an insurance contract which the divorce court could not break, and this contract was made in favor of the survivor. If you absolutely insist that this unhappy victim whose head I see here was Mrs. Gobson I should be very foolish to deny it any longer, for with the certificate of death which you have made out, and of which you will not refuse me a copy, I shall have only to present myself at the Gresham Company to immediately receive twenty thousand dollars.”
While the widower, no matter how he felt, was thus expressing himself with the most perfect coolness and with a smile on his lips, Mr. Davis had entered the gallery and had joined the spectators of this strange scene.
“I think,” said William Dow, speaking to both the chief of police and the coroner, “that the most simple thing to be done is to draw up an official report of the declaration which you have just heard, and deliver to him the certificate which he asks for. The death certificate must be at the morgue.”
The detective, as he made this proposition, gave Mr. Kelly and Davis a look which they understood, for they immediately followed him into the directors’ office, but having first signed to the two policemen to look after James Gobson.
The latter, at the firm, grave voice of this man, whom he had not observed until then, could not conceal a slight shudder.
It seemed as if he had a presentiment of an adversary, for he turned quickly toward the man who had made a proposition so in conformance with his expressed wish, but he had already disappeared. However, after the departure of the magistrates and their companion, he began to walk up and down, with the evident intention of warming himself, the place was so damp and chilly.
Outside was heard the crowd, which, having become quite large, was breaking into noisy complaint at having so long been deprived of the spectacle to which it had a right, and people were entertaining all kinds of suppositions as to the cause of locking the doors of the morgue.
After crossing the clerk’s office, William Dow led Mr. Kelly and Davis into the directors’ private office, who were absent at that moment. When there alone with them, he said:
“This man is Miss Ada’s murderer, I am convinced.”
“It is quite possible,” answered Kelly. “I have a bad opinion of him. What do you think, my dear Mr. Davis?”
“You know,” said the coroner, “that I have always thought Miss Ada’s husband guilty. But the voluntary appearance of the man, and what I have just heard trouble my conscience somewhat. I do not dare to give an opinion.”
“Follow me a moment in what I have to say,” resumed the detective, “and without entering upon any hypothesis, let us reason only on what we have seen and heard.”
The worthy Kelly, who liked nothing as much as to listen to his friend Dow, and who, besides, asked nothing better than to be rid of the whole affair, sank back in an arm-chair and crossed his arms; and the coroner signified that he was ready to listen.
“Here is a person,” resumed the retired doctor, “who pretends that he did not hear of the violent death of this woman whose husband he was, until he reached St. Louis three days ago, and in that city where her photographs are on exhibition everywhere, he did not seek to assure himself, by examining one of them, that it really was his wife. Then, this man who through the same papers in which he read the event certainly was aware of the suspicions of which he was the object, and the reward promised for his arrest, this man arrives here, affects to know nothing of the fact, which, however, so directly affects him, and instead of hastening to the morgue where he knows that the head is exhibited, he does not concern himself an instant about the identity of the victim, but goes straight to the police. Does not this conduct betray in the most evident manner a system adopted in advance, and matured after deep reflection, a system one basis of which is the non-recognition of the drowned woman, which has just been observed?”
“Eh! eh!” murmured Mr. Kelly, with a smile, “that is very well reasoned.”
“Gobson, in your presence, is calm, and a perfect master of himself,” continued William Dow, “and when you ask him how it happens that he has known this event for so short a time he answers you that he comes from the Rocky Mountains, where he has been several months. Now, Mr. Davis knows that a few days before the crime, hardly six weeks ago, James Gobson was met at Jefferson, in Missouri; why then does he tell this lie?”
“It is true,” said the coroner, in his turn; “there is a contradiction about it which is indeed of a nature to arouse suspicion.”
“That is not all. When, just now, after he said that he did not recognize Miss Ada, you insisted on this point, that she was recognized by the two maids, Gobson committed the imprudence of addressing you this question: ‘Both of them, do you say, both of them recognized Miss Ada.’ Why should he have this doubt in regard to both recognitions? One of them, then, astonished him, which one? Mary’s, of course, who, in fact, refused to recognize her former mistress, whose features were, however, fresh in her memory. Does not this coincidence strike you? Do you not see in it the beginning of a proof of an understanding between these two persons?”
“That is indisputable,” said Kelly, radiant.
“That is very possible,” confessed Mr. Davis, more prudently.
“Gobson tells you, it is true, that it would be for his interest to recognize Miss Ada, since her death would give him twenty thousand dollars, but he has this moment a much greater anxiety than gaining that sum—that of escaping accusation, and this kind of disinterestedness is one of the weapons he proposes to use. In the first place the theft of the jewels of his victim is a compensation for abandoning the twenty thousand dollars; moreover, he hopes, no doubt, that this money will not be lost to him, for, in the matter of a contract of life insurance, the forfeiture having a long term, he reserves for himself certainly the chance to maintain his rights, when, either through prescription, the uselessness of the inquest, or by acquittal, for he has foreseen all, he will be safe from pursuit as a criminal, therefore to recognize his wife was more dangerous from every point of view than not to recognize her.”
“Very just, very just,” observed the chief of police; “but why has that fool come to give himself up?”
“My dear Mr. Kelly,” answered Dow, “because he is a bold and skilful man. What is passing between us is a reason for it. Even yesterday Mr. Davis and you did not suspect his culpability, while now, just because he has come to you, you hesitate to believe it. Did he not fear being arrested some day? In order to boldly dispose of the stolen jewels at a later period, in order to get the premium on his insurance policy, should he not first be free from the hands of the law. He plays a shrewd game who comes forward to meet danger. I do not know whether we shall succeed in convicting him, but my reason and conscience tell me that he is the assassin, or at least the accomplice of assassins.”
“Apropos of accomplices,” interrupted Mr. Kelly, “how happens it that, in spite of the reward offered, a reward that I have raised to two thousand dollars, the two men who aided in carrying off Miss Ada have not presented themselves? Knowing, thanks to the declaration of the driver, that they left the carriage before it reached its destination and, consequently, that they are not accomplices of the assassination, I have re-advertised through the papers that they had no pursuit to fear.”
“The silence of these two men,” answered the detective, “may be caused by two very different motives. In the first place it would not be impossible that these aids were accomplices in the crime in the complete acceptation of the word; that is, that they met Miss Ada and her kidnapper after the departure of the carriage, to receive their share of the jewels. It will be readily understood that they cared little for your reward. Then, it may also be, and this idea was suggested to me by certain information which I promise myself to control and to complete, that these two aids, as you very justly call them, might have been unconscious aids only, brought from afar by James Gobson to help him in his enterprise, without knowing his real purpose, then sent away by him to places where it is certain that neither our papers nor even the rumors of our cities will reach.”
“What do you mean?”
“That, if these Indians, so true in their costumes, singing and dancing, were real Indians from the prairies, it would not astonish me. Now you must know that among the Sioux or Comanches the story of the assassination of Miss Ada is unknown.”
“By George, my dear Dow, you are admirable!” cried Kelly in the greatest enthusiasm.
“Then you are going to arrest Gobson?”
“I think I shall, if Mr. Davis is of the same opinion.”
“It is exactly my opinion,” answered the coroner, who having a shrewder mind than that of the chief of police, was no less astonished at the deductions of the detective. “Now I am convinced, and as I have here in my pocket-book the warrant which I have issued against James Gobson, his arrest is the simplest thing in the world. Come, I will take charge of it.”
“Here, my dear William, is a haul for your net for which my worthy Young will never forgive you,” observed Kelly, laughing and opening the door of the clerk’s office. “Hark! there he is.”
The great Young was, indeed, in the next room. Being warned by one of his agents that the crowd was becoming more numerous and noisier than usual around the morgue, the captain of detectives hurried to the spot, and, seeing the doors of the dismal building closed, he went to the clerk’s room to inquire the cause of this riotous crowd.
“Then, let us leave him the pleasure and honor of arresting Gobson,” proposed Dow.
“Very well,” said the coroner, who, perhaps, had no intense longing to accomplish this mission himself, and he rapidly acquainted Young with what had happened and what had been decided upon. Then he gave him the warrant.
The captain, although he still adhered to his belief in the culpability of Saunders, did not make any remark; he turned upon his heels and went to the door which led from the clerk’s office to the public gallery.
“One word, my good Young,” said William Dow, signing him to stop. “Take your precautions; he is a solid customer, and I should not wonder if he were armed.”
This was all that was needed to excite the daring of the terrible detective. He answered with a proud smile, and pushed open the door.
James Gobson, leaning against the heavy railing which protects the glass window, behind which the bodies are exposed, from the rudeness of the crowd, was quietly reading the New York Herald, but he read it with only one eye, for, at the sound of men leaving the clerk’s office, he drew himself up, let his paper fall, and took a few steps backward.
His face was so perfectly calm that one could not have said that he was putting himself on the defensive.
But when he saw this powerful man, whom he did not know, coming toward him, he reached the end of the gallery with one bound, and hearing Young call out to him in his stentorian voice: “It is useless to resist, sir, I have orders to arrest you,” he drew a revolver from his pocket, aimed it at the captain, and answered him in a tone which left no doubt as to his intention:
“Why arrest me? If you come near me I shall kill you. A citizen of this free country cannot be arrested like this.”
“That is what I feared,” murmured the stout Kelly, who, although very brave, did not care to risk his life in such an adventure; so, thinking it wise to parley with him, he took Young by the arm and said in answer to Gobson:
“As an American, your remark does not lack justice; but as the former husband of Ada Ricard it is not common sense, for you are suspected of being her murderer, and there is a writ against you which must be executed.”
“I, the assassin—it is false!” cried James Gobson, and his arm still preserved its horizontal position.
At the same moment a great shouting was heard outside. The crowd had divined what had passed; they wished the murderer to be delivered up to them, and threatened, in spite of the policemen, to invade the morgue.
“You understand,” resumed the chief of police, “if you do not give yourself up with a good grace I shall order the doors to be opened.”
Miss Ada’s former husband turned somewhat pale, for he knew how the people in America set to work to administer justice; however, he replied in a voice none the less steady:
“I am innocent. Anything rather than deliver myself up like a coward.”
But he had hardly uttered these words when a pistol shot was heard, he gave a cry and his shattered revolver fell from his hand.
All this was due to William Dow, who had entered the exhibition-room, and had slipped behind the curtain until he was opposite James Gobson, and a ball skilfully sent had disarmed without wounding him.
Understanding that all resistance had become useless, Gobson immediately surrendered to Captain Young, who sprang forward.
Mr. Kelly ordered the prisoner to be taken to the hospital through the clerk’s room and the inner courts, for it did not seem to him prudent to face the crowd, whose excitement the pistol shot had increased. Then he rushed out of doors that he might himself announce the arrest of Miss Ada Ricard’s murderer.
At this news, a thousand enthusiastic hurrahs arose, and the chief of police felt the gentle satisfaction of having his ears shattered by the shouts of “Three cheers for Kelly! Kelly forever!” shouts that not only flattered his pride, but assured his re-election.
A few moments later, William Dow joined him, and Kelly affectionately pressed his hand, for it really was to his intelligence and skill that he owed this new victory.
As for Captain Young, although but half convinced of the guilt of his prisoner, he conveyed him in a carriage—a quarter of an hour later—to the Tombs, with much advice to the director.