Тайна додекаэдра

ТАЙНА ДОДЕКАЭДРА*
"Додекаэдр имеет двенадцать правильных пятиугольных граней", - эту фразу мой институтский преподаватель твердил так часто, что она впиталась в стены института, как табачный дым. Я выучил её на первом курсе, когда мы с Сашей сидели на лекциях по высшей математике и мечтали о великих открытиях.
Кабинет, где читали эту лекцию, раньше принадлежал отцу Саши - профессору кафедры теоретической физики Андрею Владимировичу Головко. Говорили что он работал над моделью мироздания в виде додекаэдра. Но, однажды, он пропал. Не умер, не ушёл из семьи-  просто однажды не вышел из лаборатории. На столе нашли только додекаэдр, выточенный из какого-то особого янтаря, и записку: «Продолжите, мальчики».
Саша тогда, на третьем курсе, выточил свой додекаэдр  из такого же янтаря, который отец привёз из Балтики. Он сказал мне: «Папа искал формулу мира. А я ищу формулу спасения от одиночества, от тоски, от этой чёртовой правильности». Я засмеялся, а  он протянул мне фигурку: «Держи. Это твоя вторая кожа. Ты всегда ищешь правильные углы, а жизнь, она кривая».
В тот день, через двадцать лет, я стоял в тамбуре поезда Москва - Владивосток, сжимая этот янтарь в кармане. Мне стукнуло сорок два. Я, всего лишь, корректор в никчёмный газете, которая доживает свои последние дни. Мой друг, Саша - в Психиатрической клинике №3 с диагнозом «шизотипическое расстройство». Говорят, он всё время чертит додекаэдры и бормочет про отца, который ждёт его на Урале.
Мне пришла странная телеграмма: жёлтый бланк, мятый, без обратного адреса. Одно слово: «Собирайся». Почерк нервный, с заломленными хвостиками. Я узнал его даже спустя столько лет.
В купе, кроме меня, сидела симпатичная  рыжеволосая девушка в очках. Её звали Вера. На шее у неё, на кожаном шнурке, висел додекаэдр из тёмного дерева. Я спросил:"Где вы это купили?". Она сказала: «Саша подарил. Мы встречались полгода. Он ушёл, когда я сказала, что хочу родить. Сказал: у ребёнка будет слишком много граней, а он не умеет любить неправильные формы».
Больше мы, почти, не разговаривали. Вера всё время читала, я, глядя в окно, слушал стук колёс.
Утром к нам зашла пожилая, круглая, как шар, проводница  с серьгами-лунами. Она посмотрела на мой додекаэдр, вздохнула и села напротив.
- Родненький, - сказала она. - Я таких, как ты, за сорок лет, видела вагон и маленькую тележку. Только у тебя он не простой. У тебя  тот самый- институтский. Отец твоего дружка его сделал? - я кивнул. - Он искал формулу мира. А нашёл только то, что форма душит. Потому и пропал. Не умер, а ушёл в одну из граней. И теперь его сын делает то же самое.
-А вы откуда  знаете? - спросил я.
-Я его мать, - проводница усмехнулась. - Нет, я шучу. Просто в этом поезде за сорок лет,я видела и профессоров, и безумцев, и влюблённых. Все они в итоге бросали свои игрушки  в море или разбивали о камни. Все, кроме одного - твоего Саши. Он до сих пор ищет отца. А отец, совсем, не там, где додекаэдр. Он там, где его сын.
Она ушла, оставив запах дешевых папирос и полыни.
На Урале к нам в купе заглянул господин в пенсне. Я сразу узнал его. Это был тот самый профессор, чью фотографию я видел в кабинете Андрея Владимировича,-его коллега. Он, тоже, искал что-то.
-Здравствуй, Лёня, - сказал он. - Я знал, что встречу тебя. Андрей ушёл, потому что понял: идеальная форма не вмещает жизнь. Она может вместить только одну грань - ту, где ты счастлив. Но остальные одиннадцать - это твои близкие, твои ошибки, твои морщины. И если ты выбираешь одну грань, ты теряешь всё остальное. Саша этого не понял. А ты должен понять.
Он исчез ночью. Осталась открытка с видом Помпей и надпись на обороте: «Сходи на Тихоокеанской. Море рядом. Там все».
Утром поезд остановился у маленькой станции. Запах соли и водорослей сразу ударил в ноздри. Мы с Верой вышли на перрон. Проводница - следом.
- Я тоже, - сказала она. - Тридцать лет ношу. Хватит.
Берег был в двухстах метрах. На большом камне сидела, кутаясь в теплый платок, Галина Петровна - мама Саши.
-Здравствуй, Лёня, - сказала она. - Андрей там, - она кивнула на море. - Он не умер. Он, просто, ушёл в свою формулу. А Саша пошёл за ним. Они оба там, внизу, на камнях. И Надя с ними. Но не та, что ушла, а та, что могла бы остаться.
Я направился к обрыву. Внизу сидели двое: Саша и старый профессор Андрей Владимирович, живой, седой, с теми же безумными глазами, что и у сына. А рядом с ними стояла Надя. Совсем молодая, в том самом платье, в котором когда-то сказала мне: «Я тебя никуда не отпущу».
- Лёня! - крикнул Саша. - Папа нашёл! Он нашёл формулу, где не надо выбирать. Где все грани живут одновременно. Оставайся с нами!
Андрей Владимирович посмотрел на меня усталыми глазами.
-Мальчик, - сказал он. - Я искал формулу мира сорок лет и нашёл, наконец. Мир - это додекаэдр, где каждая грань, как отдельная вселенная. В одной я живу с Галей. В другой я профессор. В третьей я уже умер. Это всё правда. Но жить можно только в одной. Я выбрал эту, с сыном. А ты сам выбери свою.
Надя протянула ко мне холодные руки:
- Лёня, останься с нами. Здесь я никогда не уйду. Здесь у нас не будет ссор. Здесь ты идеальный. И я идеальная.
Я смотрел на неё и чувствовал, как  моё сердце разрывается на части. Столько времени я мечтал об этом! А теперь она здесь и всё, что нужно -шагнуть навстречу.
Но, почему-то, я вспомнил Галину Петровну:её морщины, её согнутую спину, её додекаэдр, который подарил ей муж со словаии: "Я тебя люблю!"  Она стояла на краю обрыва и смотрела на мужа, который ушёл от неё не к другой женщине, а к формуле.
- Галина Петровна, - спросил я. - А вы? Если бы он позвал, вы остались бы?
Она помолчала. Потом вынула свой додекаэдр, поцеловала его и сказала:
-Андрей, я ждала тебя сорок лет. Я носила твою штуку, как крест. Я хранила её, как память, а это была петля. Я больше не хочу. Саша серьёзно болен. Ему нужен не отец в додекаэдре, а мать рядом. Вернись, если можешь! Если нет... Я сама справлюсь.
Она разжала пальцы и додекаэдр полетел в море.
Внизу, на берегу, Андрей Владимирович,  подняв голову, смотрел на жену и… улыбался. А потом его фигура стала прозрачной, как морская пена.
- Прощай, Галя, - сказал он. - Ты права. Формула не стоит жизни.
Он исчез.
Саша остался  сидеть на камне один, сжимая голову руками. Надя  побледнела, посмотрела на меня с тоской в глазах и спросила:
-А я? Я же просто грань. Если ты уйдёшь, я исчезну.
-Надь, - сказал я. - Ты уже исчезла три года назад. Ты была настоящей. Я тебя любил. Не такой, а живой: ссорящейся, уставшей. А сейчас ты, просто, идеальная картинка. Прости.
Надя заплакала, по-настоящему, громко и горько, и, тоже растворилась в воздухе.
Саша остался один. Он смотрел на пустое место, где только что был его отец, и молчал.
- Саша! - крикнул я. - Возвращайся! Тебя мама ждёт!
Он поднял голову. Глаза его были красные, но ясные.
-Лёня, - сказал он. - а, если, я не смогу? Если, я навсегда останусь здесь?
- Тогда я спущусь и вытащу тебя, - ответил я и начал спускаться по обрыву.
Вера тут же, схватила меня за руку:
—  Не надо! Ты убьёшься!
— Тогда, я, хотя бы, попробую.
Я спустился. Камни были холодные и  скользкие. Вода лизала ботинки. Саша сидел и смотрел на меня, как на привидение.
-Лёня, ты дурак, - сказал он.
- Знаю, - ответил я. - Пошли. Там мать и Вера. Там жизнь. Пусть кривая, неправильная, без формул, но это наша жизнь!
Он дал себя обнять. Чертыхаясь, мы полезли наверх. Галина Петровна плакала, стоя на краю, и тянула к нам руки. Мы выползли  вспотевшие, грязные,  но живые и настоящие.
Она обняла сына и сказала:
-Больше никуда! И никаких додекаэдров!
Проводница подошла к обрыву, вынула из кармана  маленький белый додекаэдр, посмотрела на него и, бросила в море.
-Тридцать лет, - сказала она грустно, - прощай.
Вера молча сняла и протянула мне свой, деревянный.
- Бросай и мой, - сказала она. - Я не умею  долго прощаться.
Я взял его, сжал вместе со своим янтарным. Вдохнул запах соли, полыни и свободы и с силой бросил.
Два додекаэдра упали в море, обнявшись в воздухе. И, следом за ними, в воду плюхнулся еще один - Сашин. Мы все  молча посмотрели на него.  А он обнял Галину Петровну и Веру и сказал:
-Всё, дорогие мои! Теперь я весь ваш!
Мы стояли на обрыве вчетвером:  я, Вера, Галина Петровна и Саша.
Проводница уже шла к поезду, но на прощание  она обернулась, показала на свои серьги-луны и сказала:
- Время идёт, Лёня. Не теряй своё!
Поезд тронулся, почти сразу. Мы остались. Потом сели на самолет и, уже через несколько часов, были в Москве. Сашу положили в хорошую клинику. Галина Петровна переехала к нему в палату сиделкой. Сказала что ей так спокойнее.
Мы с Верой живём вместе. Иногда я всё ещё плачу  по Наде, по отцу Саши, по себе двадцатилетнему. Но теперь Вера просто берёт меня за руку и молчит, глядя в глаза. И этого достаточно.
Я понял:  те, кто собирает додекаэдры (из янтаря, из дерева, из институтских формул и отцовских ошибок) просто прячутся в них от слёз и диагнозов. Мы учимся поворачивать грани вместо того, чтобы сказать: «Я боюсь, останься». И когда вместо живого тепла мы выбираем идеальную пустоту - таковы последствия декаданса*.
Додекаэдр– это правильный многогранник, состоящий из двенадцати граней, которые являются правильными пятиугольниками. 
Декаданс — это направление или состояние искусства и литературы в конце XIX — начале XX века. Слово пришло из французского языка и переводится как «упадок».
4.06.2026.
Лариса Рудковская