Ангел Таша. Глава 63. Остановись, мгновенье...

                Друзья!
     6 июня - день рождения Александра Сергеевича. Мой подарок ему – эта  глава.

     На иллюстрации: Эдуард Губер, Иоганн Гёте, Вильгельм Кюхельбекер. А.С.Пушкин
                ***

                «ЛИЦЕДЕЙ НА ТРОНЕ».  ОХОТА  НА  ГЕНИЯ.

                СОРАТНИКИ  ПО  ДУХУ

                ГЁТЕ  И  ПУШКИН               

        «ФАУСТ»  ЭДУАРДА ГУБЕРА и ВИЛЬГЕЛЬМА  КЮХЕЛЬБЕКЕРА   

                Документально-художественное повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче,
           их друзьях и недругах.
   
      Попытка субъективно-объективного  исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601
                ***   

                «Фауст» есть величайшее создание поэтического духа».

                А.С. Пушкин
                ***            

                Блажен, кто вырваться на свет
                Надеется из лжи окружной.

                И.В. Гёте
                ***
               
                «Мне нужно, чтобы моя репутация и моя честь были неприкосновенны
             во всех уголках России, где моё имя известно»

                А.С. Пушкин
                ***

        Последний месяц жизни Пушкина особенно сложный, до краёв наполненный, на первый взгляд, не всегда объяснимыми событиями и поступками. Заглянем же  вглубь некоторых из них, чтобы сострадающим сердцем вместе с поэтом ощутить напряжение и горячую суть этих дней.

     Воспоминаний очевидцев много, но большинство рассказывают лишь о внешних  фактах, связанных с откровенной подлостью Геккернов.

       Бесконечно переходят из одного описания в другое болезненные фантазии  сплетницы Софи Карамзиной о том, как поэт со зверской физиономией скрежещет зубами, глядя на Дантеса, а Натали  пылает от страсти и ревности к сестре. Не верьте им. Не было этого!

    Пушкин смотрел на кавалергарда с брезгливо-холодным презрением, это презрение Софи выдавала за ярость. А вот где и как она смогла услышать скрежет зубовный – это загадка.

     Наташа, как обычно, молча опускала ресницы под  демонстративно наглыми взорами Дантеса. А что ещё она могла сделать?  Не устраивать же публичного скандала,  чего он, кстати, и добивался!

     Голландский посланник похотливо шептал ей о неземной любви Жоржа, умоляя уступить его страсти и тем вернуть ему сына.

    На роскошном паркете петербургских дворцов охота на гения приближалась к апогею. Остервенелые придворные псы рвались к добыче: одна подлость следовала за другой, за клеветой новая клевета, ложь сменялась ещё более отвратительной ложью. «Ату его!» – кричали те, кому жажда кровавой расправы затмевала разум.

     Другие с нетерпением ждали, когда же поэт или прекрасная Натали совершат ошибку, оступятся, попадут в искусно расставленный капкан. И не один! И не одного охотника! Сколько их, ненавидящих, готовых на клочки растерзать избранную для травли жертву! 

      За тёмным силуэтом Луи де Геккерна вижу уродливую фигуру Фаддея Булгарина,
 
самодовольно раскормленную физиономию мадам Нессельроде,

лисьи ужимки Идалии Полетики (Строгановой),

 сверкающие золотом эполеты и голубой мундир могущественного графа Бенкендорфа,

зловеще язвительный изгиб змеиных губ его падчерицы Элен Белосельской,

мстительный прищур обвиняющих глаз министра Уварова,

оскорбительные ухмылки красавцев кавалергардов,

утомлённую танцами, изнеженную императрицу Александру Фёдоровну, их заботливого шефа,

 жаждущую сенсаций её подругу Софи Бобринскую и прочих, и прочих…
   
     И над всеми оловянные глаза, нафабренные усы, туго затянутая корсетом грудь – холёный лик Государя Всея Руси с безжалостно известной формулой: "Мне не нужны учёные – мне нужны верноподданные!"

    Кроме военных смотров, его любимое занятие – слушать и наблюдать. После дуэли он пишет сестре, Марии Павловне: «Эта история наделала много шума,… болтали много; а я слушал — занятие, идущее впрок тому, кто умеет слушать».

     Монарх слушал, всё знал, но – не произнёс ни единого слова, чтобы обуздать  разнузданного жеребца. Напротив, я уверена, потирал руки (а может, умывал их, как Пилат?), плотоядно причмокивая от удовольствия и наслаждаясь любимой забавой мифического Нимрода. 
      
       Поэт Тютчев предельно откровенен:

 Не Богу ты служил, и не России,
 Служил лишь суете своей, 
 И все дела твои, и добрые, и злые,
 Всё было ложь в тебе, всё призраки пустые:
 Ты был не царь, а лицедей.

       "Тридцатилетнее царствование, – подводит итог правлению «лицедея» князь Пётр Долгоруков, – настоящая тридцатилетняя война против просвещения и здравого смысла".

     К месту мнение и Александра Никитенко:"… ужасны были для России прошедшие 29 лет. Администрация в хаосе; нравственное чувство подавлено; умственное развитие остановлено; злоупотребления и воровство выросли до чудовищных размеров. Все это плод презрения к истине..."

    Это сказано о деятельности того, кто стоял во главе своры придворных гиен и псов, травивших Пушкина и его жену в горькие январские дни 1837 года…
                ***

     С болью наблюдал Александр за суетой великосветского бомонда. Не выезжать в свет, запереться дома значило дать новую пищу  скабрёзным предположениям, бесцеремонным пересудам, грязным кривотолкам. Он отдыхал душою или дома, или в общении с теми, в ком видел не притворство, но искреннее  понимание.

      Среди них австрийский посланник  Карл Людвиг фон Фикельмон, посол Франции барон Проспер де Барант, не только дипломат, но и писатель-историк. Восхищённый «Капитанской дочкой», он предложил Александру перевести повесть и напечатать во Франции.  И это была бы надёжная статья доходов для семьи Пушкиных.

       В кабинет дома Волконской на набережной Мойки приходили не светские тузы, увешанные звёздами и орденами, но люди, любящие литературу, болеющие душой за страну, а не за собственную карьеру.

       С ними  встречался он и на средах у Петра Плетнёва, всё больше сближаясь с незнатными по происхождению, но честными по духу, неординарными людьми.
   
     Не зря боялся император слухов о мифической партии Пушкина. Партии не было, но было растущее вокруг него сплочение передовых, демократических русских сил.

     Александр Васильевич Никитенко. Сын крепостного крестьянина,  окончив уездное училище, он показал изрядные знания, но в гимназию путь крепостным закрыт.  В отчаянии хотел даже покончить с собой. Спасло «Библейское общество». Тогдашний министр просвещения Голицын, узнав, что одарённый юноша мечтает об университете, ходатайствовал за вольную для него.  С помощью В. А. Жуковского и К. Рылеева это сбылось.

     В 1828-м Александр Васильевич с отличием окончил философско-юридический факультет Петербургского университета, стал преподавателем, получил звание профессора. Его подробные дневниковые записи –  энциклопедия эпохи, исповедь достойного гражданина:

       «Лекции мои в университете идут успешно… Главная моя цель: согревать сердца слушателей любовью к истине и пробуждать в них стремление к мужественному, бодрому и благородному употреблению нравственных сил. Если мне это удастся хоть в слабой мере, сочту, что я недаром трудился...»

        //Современным преподавателям взять бы эти слова девизом в работе!//

        Деятельного словесника привлекли в Цензурный комитет. Запись  16 апреля 1833 года:
     «Министр избрал меня в цензоры, а государь утвердил в сем звании. Я делаю опасный шаг…».  Он ясно видел эту опасность и сознательно вступал на нелёгкую стезю. Согласился – а  уже через месяц оказался на гауптвахте за то, что разрешил напечатать перевод М.Деларю стихотворения Виктора Гюго «Enfant, si j';tais roi».

    Честные цензоры (были и такие в России) всегда меж двух огней.  Заслуженные упрёки слышат они от  литераторов. Но ещё суровее за недостаток бдительности  достаётся им от начальства – надзор острее дамоклова меча.

       И всё же… тихой сапой обходя жёсткие требования, умные цензоры спасали русскую культуры, и среди таких «охранителей русской мысли и русского слова» был Александр Васильевич Никитенко.  Вспомните его нелицеприятную характеристику Николая Первого.

    Без восторженного пиетета, строго, по-граждански требовательно относится он и к Пушкину, понимая важнейшую роль его влияния на общество.

       Январь 1837:
    «…Вечер провел у Плетнева. Там был Пушкин; он все еще на меня дуется. Как обидно, что он так мало ценит себя как человека и поэта и стучится в один замкнутый кружок общества, тогда как мог бы безраздельно царить над всем обществом... А ведь, помимо своего таланта,  он умный человек. Сегодня много говорил дельного и тонкого о русском языке. Сознался также, что историю Петра пока нельзя писать, то есть ее не позволят печатать».

      Ещё конкретнее запись после смерти поэта:

      «Одно несомненно: мы понесли горестную, невознаградимую потерю. Бедный Пушкин! Вот чем заплатил он за право гражданства в аристократических салонах, где расточал свое время и дарование! Тебе следовало идти путем человечества, а не касты; сделавшись членом последней, ты уже не мог не повиноваться законам ее. А ты был призван к высшему служению».

     Не могла я пройти мимо этих высказываний. Перечитываю вновь и вновь:

       «…стучится в один замкнутый кружок общества, тогда как мог бы безраздельно царить над всем обществом».
    «…следовало идти путем человечества, а не касты».

   А ведь прав бывший крепостной Александр Никитенко! И я более чем уверена, что Пушкин это уже и сам осознавал. Сложись события по-другому, без дуэли, – он неминуемо вырвался бы из светского круга – и творчество вновь спасло бы гениального творца.

     Но понимаю, что в чёрном январе 1837-го, чтобы защитить честь семьи, поэт вначале должен был разоблачить немыслимый в своей подлости заговор.

       Гордую, истерзанную душу понял другой гений, создав в том же, 1837 году, «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова».

   Разве не та же ситуация достаточно наглядно показана в поэме?  Пользуясь царским покровительством, позорит опричник чужую жену.  Отмстить за оскорбление, наказать негодяя  может только муж – в смертельном поединке:

      К тебе вышел я теперь, басурманский сын, –
      Вышел я на страшный бой, на последний бой!

        Победа и смерть удалого бойца даны в народном понимании нравственности: «Постою ЗА ПРАВДУ до последнева!»

       Но не думал Александр Сергеевич в те морозно- метельные дни о смерти, он активно работал, собирая и готовя материалы для следующего тома «Современника».

     Наташа, как могла,  экономила, латая дыры в семейном  бюджете.
                ***               

       Прапорщик Юрьев,  пряча довольную ухмылку в рыжеватые, с проседью  усы, берёт  из рук Натальи Николаевны заполненную её аккуратным почерком бумагу. Медленно читает, отодвигая  лист на длину руки:

                Вексель
      «Я, нижеподписавшаяся, двора его императорского величества жена камер-юнкера Наталья Николаевна Пушкина,  –

       Переводит цепкий взгляд на сидящую перед ним красивую  молодую женщину.  В её тонких пальцах гусиное перо. Кружева белоснежного капора едва заметно колеблются.  На столе стопка ассигнаций.  Ростовщик продолжает:

    –  заняла у прапорщика Василья Гавриловича сына Юрьева денег государственными ассигнациями три тысячи девятьсот рублей, за указанные проценты сроком впредь на три месяца,  то есть  будущего тысяча восемьсот тридцать седьмого года марта по тридцатое число, – 

     Ястребиный взгляд. В голосе уверенное превосходство:
      – на которое и должна всю ту сумму сполна заплатить, а буде чего не заплачу, то волен он, господин Юрьев, просить о взыскании и поступлении по законам».

       Подняв голову, Наташа смотрит на Василия Гавриловича с затаённой, усталой болью. И тот, приглушив басовитые ноты, спешит окончить чтение  скороговоркою:

     – «К сему заемному письму двора его императорского величества жена камер-юнкера Наталья Николаевна Пушкина руку приложила». Всё верно. Подпись присутствует. Желаю здравствовать вам, Наталья Николавна. Нижайше кланяюсь.

       Оставшись одна, Наташа перебирает ассигнации. Хватит ли рассчитаться с кредиторами? Грустно вздохнув, прячет деньги в шкап, достаёт «Расходную  тетрадь», близоруко вглядываясь в записи, шепчет:

    – 605 рублей 90 копеек – для ежедневных закупок к столу – Николаю Мозжухину.  Это срочно! отложить невозможно. Боже милостивый! Долги  каретному мастеру, булошнику, зеленщику, молочнику, аптекарю, белошвейке, портному, конюху…

    – Вот-вот, душа моя! – голос мужа над плечом сочувственно поддакивает. – Не забудь мадам Зихлер и её модный магазин.

     Оглядывается Наташа. И как так бесшумно исхитрился подойти?

    –  А ещё поставщика  дров господина Обермана. Зима впереди  долгая, без дров замёрзнем.  Я уже  уплатил ему сто один рубль двадцать пять копеек, остались  должны триста пятьдесят рублей.

     Наташа поднимает на мужа глаза. Слёзы готовы пролиться, но Александр осушает их горячими губами.

   – Будут  и доходы, однако!  Плюшар обещал выплатить аванс. Кстати, только что посыльный принёс – тебе записка и пакет от Бенкендорфа.  Интересно, чем он решил, надеюсь, порадовать, а не огорчить?

         Вместе нетерпеливо распечатывают.

     – Бенкендорф извещает, что Государь, желая сделать тебе и мне приятное, посылает 5000 рублей. «Будучи уверен, что вам доставит удовольствие сделать Екатерине Николаевне   свадебный подарок».

     Переглядываются молча. В руках Наташи – новенькие, хрустящие  ассигнации.

  – Благодеяние или оскорбление? Как ты думаешь? – вырывается из уст мужа.

  – Думаю,  благодеяние!

  – Наталья Николавна, ты у нас известная миролюбица и миротворица, – печально констатирует Александр. Наташа упрямо серьёзна:

   – Что ни делает Бог, всё к лучшему.

   – Не Бог, а Император – разница, однако. Да что это что за шум в коридоре?

       Топая толстыми ножками, вбегает в гостиную шустрый, взлохмаченный Сашка – прямиком к отцу.  И вот уже сын взлетает вверх и пыхтит от удовольствия – любимая забава мальца!

       Гриша завистливо следит за полётами, обнимая отцовские колени, тоже тянется вверх. Маша, воспитанная барышня, стоит ровненько, выпрямив спинку, радостно улыбаясь. Младшенькую,  ангелочка в белом платьице, держит кормилица.

    Восхищённо любуется детьми Наташа, в сердце её неизмерима любовь и забота. Она обнимает Машеньку и Гришу.  Брат  протискивается между ними. И его целует в крутой лобик. 

  Довольный отец нежно берёт на руки малышку, та, надув пухлые губки, подскакивает, оглушительно вопя.

    – Ишь,  своенравная, – ворчит Александр, – ругается! Характером небось  в бабку пойдёт. Не балуйте её…

    Успокоив, умилённо вглядывается в круглые щёчки, носик пуговкой,  капризный изгиб  губ, в щелочки светлых глаз. Маленькая Таша тянется  к бакенбардам, ухватила пальчиками. Горячим лицом приникает Александр к тёплому, душистому чуду, сотворённому в минуты любви и страсти.

       Колкий, горький вопрос пронзает, как молния:  «Дети!  Его дети и внуки будут ли уважены потомками за имя, им переданное, не есть ли это благороднейшая надежда  его отцовского сердца?»

     Надежда… имя… семейное имя… семейная честь…  Нет!  Честь Пушкиных, ныне облитая грязью гнусных  сплетен,  не может быть ТАКОЮ передана детям, потомкам!
 
     Он должен – непременно должен! – восстановить справедливость, разоблачить негодяев… Шекспировский  Гамлет  об этом же толкует:  «The time is out of  joint…».  Время вывихнуто – и я  рождён  вправить его».

       Тягостная боль – камень на сердце. Чуткая Наташа осторожно забирает малышку, и мимолётно нежное прикосновение её руки возвращает в реальность.

    – К тебе пришли, милый…
 
     В дверях застенчиво мнёт фуражку  худощавый  инженер-путеец  в форменном мундире.  Эдуард Иванович  Губер.  Талантливый поэт, новый автор для «Современника».
     //Скажу заранее, что сделанный им  первый в России перевод «Фауста» – истинный поэтический  подвиг.//

     Неподдельная радость на лице Александра!  Однако, усадив гостя в  кресло, спрашивает строго:

    – Нуте-с, дорогой мой, переводы «Фауста» принесли? Наш уговор в силе: без них я вас не принимаю.  Знаю, что по  глубине мысли и совершенству слога это одна из труднейших пиес для перевода, если не самая трудная, но  я уверен, вы справитесь. Я бы и сам взялся, но,  признаюсь, ещё с лицейских лет не даётся мне немецкий, а без отличного, как у вас, знания языка не стоит и браться.

    – Помню, Александр Сергеевич! Как  можно забыть ваше наставление?!  – улыбается молодой человек, блеснув  белками тёмных глаз из-под  густых  бровей. У него полные губы и буйные бакенбарды, черты лица словно вырублены из куска дерева и не отшлифованы.

      Русский немец, как он сам называл себя,  Эдуард родом из немецкой колонии  Екатериненштадт (сейчас город Маркс) под Саратовом, из семьи образованного, умного  лютеранского пастора.  Языки его детства – латынь, древнегреческий, немецкий, на котором одарённый мальчик складывал первые вирши.  Амбициозный семилетний малыш записывал их в тетрадь, на обложке которой гордо красовалось: "Полное собрание сочинений Эдуарда Губера. Издать после его смерти". 
 
      С девяти лет добавился  русский язык,  семья переехала в Саратов. Шесть лет гимназии. Четыре года в Петербургском  институте путей сообщения. Но не это определяло его жизнь. Любовь к поэзии, великая магия стихотворчества  владела сердцем. Стихи, уже на русском языке, нашли и поклонников и ценителей.

    Губер  привёз в северную столицу рекомендательное письмо  на имя В.А. Жуковского, ставшего его поэтическим  опекуном. Позже Василий Андреевич познакомил с Пушкиным, и семнадцатилетний студент покорил пылкими речами.  Александр восхищался шотландским чародеем  Вальтером Скоттом и английским романтиком Шелли – Эдуард с пафосом декламировал пламенные монологи из «Разбойников» и «Дона Карлоса».

    – Шиллер велик во всём! Его вера - моя вера, его праотцы - предки отца моего, его святая истина – мой  идеал!

     Невольно вспоминая Владимира Ленского, Пушкин добродушно улыбался. Но был у них и общий кумир – гениальный Гёте.
                ***

        «Великий патриарх» на полвека старше Александра. Саша ещё вкушал молоко кормилицы, приветствуя писком рождение девятнадцатого века, – германский классик уже давно купался в лучах философской и литературной славы. Он прожил долгую жизнь – 83 года. Представьте, какой славой был бы овеян Пушкин, проживи он хотя бы две трети этого срока. Не позволили…
                ***

      Признание в набросках об Онегине: «Он знал немецкую словесность / По книге госпожи де Сталь». В лицее читал её объёмный трактат «О Германии». Остался в памяти поэтический пересказ поэмы «Фауст», поразив воображение спором меж Господом и Мефистофелем.  А Фауст?! Юный лицеист улыбается, декламируя:

                Я богословьем овладел,
                Над философией корпел,
                Юриспруденцию долбил
                И медицину изучил.
                Однако я при этом всём
                Был и остался дураком.

    //Да простят мне читатели использование перевода Бориса Леонидовича Пастернака! Но как же тонко смысл этих слов перекликается  с дерзким смыслом «национальных песен»  лицейских озорников:

    Пусть об нас заводят споры
    С Энгельгардтом профессОры.
    И они те же нули!
    Ай, люли, люли, люли!

   Не фаустовские ли тут мотивы?//   
                ***

    Гете  узнал о Пушкине – от его друзей.  В Мариенбаде в 1823 году он позировал для портрета Оресту Кипренскому, и художник во время сеанса стал читать стихи Пушкина «К Овидию». Вот как об этом рассказывает искусствовед Николай Григорович:

    «Кипренский замечает, что у Гёте как-то по-особенному заблестели глаза, что он завороженно внимает незнакомым, но таким дивным звукам, ибо в них и музыка, и мощь, и жалобы, и гнев. И потом, когда Кипренский умолк, еще долго хранит молчание.

   – Что это вы читали? – спрашивает.

      И Кипренский рассказывает о горестной судьбе молодого русского поэта Пушкина, о его покоряющем даре.

     Гёте взволнован рассказом и даже не просит, а требует перевести хотя бы несколько строф из только что прочитанного. Хотя они вели разговор по-французски, Кипренский начинает переводить пушкинские строки на итальянский.

      Гете внимательно слушает, потом уверенно произносит:

   – Ни итальянский, ни французский, ни даже немецкий не в состоянии передать той мощи и музыки, которую я услышал, когда вы читали эти стихи на своем родном языке.

      Прощаясь с художником, Гёте сказал: «Благодарю вас за портрет. Увидитесь с Пушкиным, передайте ему моё восхищение и благословение».

    Эх, если бы они встретились – два гения XIX века, который в Европе называют «эпохой  Гёте», а в России – «веком Пушкина»! Не позволили…

      Через четыре года в Веймаре встретился с Гёте Василий Андреевич Жуковский  и, прочитав ему немецкий перевод пушкинской «Сцены из «Фауста», рассказал подробнее об опальном русском гении. 

      Семидесятисемилетний Гёте протянул  гостю гусиное  перо, которым только что писал, со словами: «Передайте моё перо моему собрату!»  Словно  символ поэтического союза вручил, признав русского поэта своим преемником.

        Жуковский в целости и сохранности доставил перо Пушкину.  Оно бережно хранилось  в красном сафьяновом футляре с надписью: «Подарок Гёте». К сожалению, после смерти Александра Сергеевича, после всех обысков и проверок,  футляр с драгоценным подарком  бесследно пропал.
                ***

         Много рассказывал лицейскому другу о Гёте Вильгельм Кюхельбекер, лучше других студиозусов знавший  литературу, историю, философию,  живо интересовавшийся немецкими поэтами.  В его выпускном аттестате сплошные  «единицы»  – высшие оценки по всем предметам, кроме математики, физики,  фехтования.  Его отец учился в Лейпцигском университете одновременно с Гёте и Радищевым, общался с ними, рассказывал об этом сыну.

       Жаркие тирады Кюхли о величайшем поэте современности подогревали  интерес.
 
     – Поэма о докторе Фаусте, – вещал восторженно романтик, – гимн свободной человеческой воле!

       С высоты почти двухметрового роста он назидательно смотрит на друзей:

    – Смысл жизни – в свободном развитии! Омут  блаженства – это  застой, смертельный для духа человеческого!
 
     – Омут блаженства… Хотел бы я оказаться в нём! – лукаво-мечтательно прерывает его Егоза Француз. 

     – Но если скажешь: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» – Вильгельм испытующе делает паузу, – душа твоя погибнет в огне преисподней.

      Неугомонный друг трагически ёрничает:

    – Хочу я завтра умереть
       И в мир волшебный наслажденья,
       На тихий берег вод забвенья
       Весёлой тенью улететь…

 – Не богохульствуй! – упреждает набожный Корф. Александр беззаботно смеётся:

      – И не забудьте  мою эпитафию на камне высечь:

«Здесь Пушкин погребён; он с музой молодою,
 С любовью, леностью провел весёлый век. 
Не делал доброго, однако ж был душою, 
Ей-богу, добрый человек».

     Смех смехом, но Александр не забывал великую поэму, её мысли, как зёрна в колосе, созревали в душе. В южной ссылке, мечтая о побеге за границу, вспоминал сцену  «У городских ворот»:

     …Две души живут во мне,
И обе не в ладах друг с другом.
     Одна, как страсть любви, пылка
И жадно льнет к земле всецело,    
     Другая вся за облака
Так и рванулась бы из тела.
      О, если бы не в царстве грез,
А в самом деле вихрь небесный   
       Меня куда-нибудь унес 
В мир новой жизни неизвестной!        /Перевод Б.Пастернака/

            В Михайловском заточении создано его  приветствие великому старцу – «Сцена из «Фауста». Отнюдь не банальный перевод подстрочника, но собственное  вИдение  Мефистофеля  и жестокого в своей хандре доктора Фауста.
                ***
 
         В ноябре 1820 года Вильгельм в Веймаре лично встретился с Гёте. Они говорили не только о стихах, но и о русской литературе, и Гёте подарил  ему своё последнее сочинение с автографом: «Господину Кюхельбекеру на добрую память!»  Книга эта сохранилась в архиве.

     Потом пришло 14 декабря 1825-го… выстрел в Великого князя Михаила… осечка.  Попытка бегства за границу… арест.  Приговор: смертная казнь. Замена её на 15 лет одиночного заключения и пожизненную ссылку в Сибирь.

      К счастью, в тюрьмах многие  охранники,  сочувствуя  «особенным заключённым», выполняли их просьбы. Так оказалась на воле драматическая  мистерия  Вильгельма  «Ижорский», написанная за десять лет  в одиночках Шлиссельбурга, Свеаборга,  Динабурга, Ревеля – по сути, своеобразное переложение «Фауста», ибо в ней  душа главного героя – та же  арена борьбы Добра и Зла. 

    Представьте промозглую сырость каменных  казематов, тускло мигающий  свет одинокой свечи, согнувшуюся над клочком бумаги сутулую фигуру с огрызком карандаша в руке. Неразборчивое бормотанье – и торопливые записи, которые потом с трудом  пришлось разбирать его другу.

     Пушкин только что женился, но просьбу выполнил. Рисковал весьма, пришлось схитрить, скрыть, когда и где написана драма. Прошение ушло прямиком  Бенкендорфу:

     "Девица Кюхельбекер просила узнать у меня, не могу ли я взять на себя издание нескольких рукописных трагедий ее брата, которые он ей оставил. Я подумал, что на это необходимо разрешение Вашего превосходительства,  дозволения цензуры недостаточно. Я был школьным товарищем Кюхельбекера, и естественно, что его сестра в этом случае обратилась ко мне, а не к кому-либо другому".

       Помог Великий князь Михаил Павлович, решивший ответить добром на зло государственного преступника. Без указания имени автора «Мистерия» увидела свет, но читательского признания не нашла. Пушкин бережно хранил тонкую книжку в своей библиотеке.
                ***

       Отдельные отрывки из «Фауста» Гёте переводили лучшие поэты, том числе и Жуковский. Но Эдуард Иванович Губер поставил перед собой  дерзкую цель познакомить русского читателя с полным текстом великого творения.

     Пять лет, никому не показывая,  ни с кем не советуясь, отдал он кропотливой, вдохновенной работе – пять долгих лет!

      В 1835 году отнёс рукопись в цензурный комитет. Увы, молодого автора не только разругали на чём свет стоит, но унизили и пригрозили за богохульство отправить подааальше  от столицы. Вернувшись к себе, Эдуард в отчаянии разорвал и сжёг  чистовик.
 
      Пушкин спас талантливого поэта от жестокой депрессии. Узнав новость, отыскал дом, не застав хозяина, оставил записку. В этот же день ждал Эдуарда  в квартире на Мойке самый радушный прием и уговоры восстановить «Фауста».  Наставник  брал на себя все хлопоты и всю ответственность. Вот как об этом в 1836 году Эдуард  пишет брату:

      "Если я решусь когда-нибудь печатать свои стихи, то я изберу для этого "Современник", потому что я познакомился с Пушкиным, который весьма одобряет мои произведения, особенно перевод "Фауста", за которым я сидел почти пять лет; в прошедшем году он был готов, но цензура его не пропустила,  и я с досады разорвал рукопись. В нынешнем году я, по настоянию Пушкина, начал его во второй раз переводить ".

     Но вернёмся в библиотеку поэта. С волнением слушает  Эдуард чтение и комментарии Александра Сергеевича:

   – Мефистофель  у вас, друг мой,  отменно хорош!
            
   Итак, грехи и преступленья,
   Всё, что на вас наводит страх,
   И всё, что зло в твоих глазах,
   И всё, что злом зовут другие, –
   Моя природная стихия.
   Я демон отрицанья;
   И сам ты согласишься в том,
   Что отрицаю поделом.          /Здесь и далее переводы Э.Губера/

     Нравится монолог Фауста в сцене «Лес и пещера»:   

   Ты дал мне эту дивную природу,
   Дал силу чувствовать и насладиться ею...   

     Отложив тетрадь, смотрит благожелательно, с одобрением.

     – Похвально ваше стремление, Эдуард Иванович, сохранить размеры стихов подлинника.

   – О, да! – расцветает автор. – У Гёте форма тесно связана с мыслию и чувствами героев! Но я не сторонник буквализма. Когда  не нахожу слов для высоких красот оригинала, отступаю от него, думая более о смысле, нежели о словах подлинника.

   – Что не всегда оправдано, друг мой.  Хотя... Перед нами пример самого героя.  Библейское «В начале было слово» Фауст у Гёте заменил на «В начале было дело!»

   – Заменил, – радостно соглашается автор, – думаю, для его характера это весьма показательно!

   – В первом монологе у Гёте Фауст прост: "... sehe, da; wir nichts wissen k;nnen" (…вижу, что мы ничего не можем знать), у вас он романтически  возвышен:  "Святая мудрость не по нас!"  Он в отчаянии: "О, дайте умереть! я отжил безнадежно!  Мне негде отдохнуть от горести земной!".  А ведь,  по мысли Гёте, это не просто разочарованный человек,  но Титан духа!

   – Лишь в самом начале он растерян, – поясняет Эдуард. – Далее это – отважный герой  в борьбе веры и познания с силами зла! Кончается бесполезное мудрствование, только вера подаёт нам посох спасения.

   – Вера во что? – въедливо добивается точности наставник.

       В помощь молодому автору  слышен  нежный голос Наташи, стоящей в дверях:

   – Это вера в благую силу Божественной мудрости и доброты! Прошу прощения, вы так горячо обсуждаете, что не слышали моего стука.

   Она подходит к мужу, ласково смотрит на смущённого Эдуарда:

   – Ваш перевод монолога Маргариты так трогателен! Я очарована им! Несчастная Гретхен… Прочтите, прошу вас!

      Эдуард не смеет ослушаться:

          Я спасена – и нет печали!
   Раскрыта дверь тюрьмы моей,
   И цепи тяжкие упали!
   Вот здесь мы встретились с тобой.
   Ты помнишь? здесь, на этом месте!
   А вот и сад, где в час ночной
   Мы с Мартой тихо за стеной
   Тебя, бывало, ждали вместе…

        Умолк  голос... Словно само время пролетает  над слушателями…
       Или это весенний сад из прошлого прошелестел невидимыми ветвями и лунные лучи озарили фигуры влюблённых? … Первое свидание в Полотняном Заводе… Ты помнишь?  Ласковый голос  повторяет беззвучно: «Вот здесь мы встретились с тобой. Ты помнишь?»  Сердце помнило. И гармонически стройные звуки в тот самый  миг – и всего лишь на миг, единый и  чудесный, – воскресили эти волшебные картины.  А голос продолжает звучать:

Тогда, в блаженстве утопая,
Наполни грудь огнем любви
И, в этом царстве исчезая,
Его, как хочешь, назови:
Бог, радость, сердце и любовь!
Ему нет имени –  всё чувство!

      – Бог, радость, сердце и любовь! – повторяет растроганная Наташа. –  Спасибо, Эдуард Иванович! А в гостиной ждут  свежие булочки и кофий.

      Ещё ждал Пётр Андреевич. Посверкивая круглыми очками и принимая чашку из рук Наташи, церемонно благодарит, напоминая, что они с Верой Фёдоровной будут рады видеть их у себя:

   – Та-ак, небольшой раут  не раут, соберутся только свои…

    Губер ушёл, и  Вяземский  разливается соловьём, не замечая, как неприятен этот разговор хозяевам:

   – Надеюсь, что теперь, после официального сватовства, Александр, ты  изменишь своё отношение к Геккернам. Вы почти родственники, надо соблюдать правила приличного общества.

     – В приличном обществе, – летят в лицо другу гневные слова, –  не ведут себя так пошло и развязно по отношению к замужней женщине!

    – Ты преувеличиваешь. Это обычный салонный флирт! Кто не грешил им в молодости? А Жорж  молод и влюблён. В Натали невозможно не влюбиться!

    –  Влюбиться и наводнить Петербург гнусными сплетнями?

    – Наводнил не он…

    – Его друзья кавалергарды!

    – О ком из нас не сплетничали завистники? – притворно вздыхает князь. – Кстати, а где невеста?

    – У тётушки.  С женихом там встречается, – поясняет Азя. – Александр Сергеевич не разрешает  встречаться здесь.

    – Как неудобны излишние хлопоты!
 
    – Таше запрещено идти на венчание и на свадебный обед! – в голосе свояченицы раздражение.

     – Более того, – жёстко добавляет Александр, – и после свадьбы общения между нашими семействами не будет.

      Вяземский в недоумении поднимает брови:

     – Ну, это, друг мой любезный, ни в какие ворота! Тебя не поймут!

     – Меня уже давно никто не понимает. Даже ты… – После паузы желчный вывод: – С негодяями я не намерен знаться! А жена… – он оглядывается на Наташу.

       Отодвинув чашку, она кладёт ладонь  на его руку и молча смотрит на гостя без прежней приязненной улыбки.
   
         Не переубедив  Александра, князь уходит.  И кофий не допил, и дверью чуть не хлопнул, в последний миг придержав.

      На раут в тот вечер не пошли, а вот там Пушкина обсуждали и осуждали.  Возмущался  брат Софи, Александр Карамзин:

     – Да чего он хочет? Да ведь он сошёл с ума! Он разыгрывает удальца!..

      Александр Иванович Тургенев собственное мнение записал  в дневнике: «…О новостях у Вяземских. Поэт — сумасшедший».

      Вот вам и лучшие друзья! Горько понимать, какая пропасть легла между ними. Да полно! Были ли они на самом деле друзьями?
                ***
 
      В кабинете Александра тоже шло обсуждение. Ещё один желанный гость  – профессор  Михаил Андреевич  Коркунов. Родные его служили в Перми  по горному ведомству, туда и наследника  желали определить.  А Миша, мечтая о тайнах истории, самонадеянно написал прошение на Высочайшее имя. Бумагу нашли, изничтожили  в гневе. На его счастье, заступился известный литератор Павел Свиньин.

      Окончив Московский университет, Коркунов был оставлен преподавателем, не каждый студент заслужил такой чести. Знаток древней истории, Михаил Андреевич скрупулёзно  изучал летописи, манускрипты, литературные памятники Древней Руси.  Без его активного участия не было ни одной работы по их изданию. В начале  января он переезжает в Санкт-Петербург,  встречается с Пушкиным.

      Их сблизила «Песнь о полку Игореве». Пушкин знал весь текст наизусть. С жаром обсуждают  они «тёмные», невразумительные  места поэмы, но более всего восхищаются  живостью  созданных  древним песнотворцем картин.

   – Тогда вступи Игорь князь в злат стремен и поеха по чистому полю – медленно, торжественно начинает Михаил. И Александр тут же подхватывает:

    – Солнце ему тьмою путь заступаше; нощь стонущи  ему – грозою; птичь убудися; свист зверин вста, збися Див, клича верху древа…

    – Удивительная гармония! А ведь, Александр Сергеевич, есть среди исследователей  те, кто считает «Песнь» подделкою!

    – Увы, да, некоторые писатели усумнились.  А подлинность песни доказывается самим духом древности, который нельзя подделать!

     И снова звучит мистическая мелодия строк, словно неизвестный автор сам произносит их:

    – На Немизе снопы стелют головами, молотят чепи харалужными, на тоце  живот кладут. Веют душу от тела…

   – Немизе кровави брезе не бологом (благом)  бяхуть посеяни, посеяни костьми  руских сынов…

   – Ах, любезный Михаил Андреевич, замыслил я, – признаётся Пушкин, – перевести «Песнь» на современный русский! Чтобы всяк читающий смог оценить её дивную, поистине поэтическую красоту! И начал уже…

   – Грандиозное, великое  дело сделаете! – в голосе гостя уважительное восхищение.
                ***
    Прощаясь, они договорились непременно  встретиться, но встреча не состоялась.  4 февраля 1837 года  Михаил Андреевич пишет издателю «Московских ведомостей»:

    «Пушкин разговаривал со мной о русской истории; его светлые объяснения древней „Песни о полку Игореве“, если не сохранились в бумагах, невозвратимая потеря для науки“.

      Увы, после обысков с участием жандармов некоторые документы из архива Пушкина безвозвратно исчезли.  Остаётся лишь сожалеть, что потеряны и те, на которых воплощён был  новый замысел поэта. Эх!
                ***

    Уложив детей, долго молится  Наташа на коленях  перед образами.  В тусклом свете лампады  ей видится в глазах Богородицы сочувственная надежда, и теплее, легче становится  на душе.

   Шорох за дверями. Ну, конечно, это Александр. Расставшись с Коркуновым, он спешит к ней, зная: в сердце обожаемой жёнки всегда найдёт понимание. Помогает подняться с пола, укутывает плечи пушистой накидкой, ведёт к себе.

    – Знаешь, кто в памяти возник сегодня, ангел мой?  Мой брат родной по мысли, по судьбам – Вильгельм! Как страстно мечтал он  перевести гётевского «Фауста»!

    Они уже в библиотеке. Мигающие свечи тускло освещают полки с книгами. Наташа уютно устроилась в уголке дивана.

   – Помню, в прошлом году  ты  напечатал его «Ижорского», я прочитала тогда же.

   – Вот не знал, – Александр  достаёт с полки серую тоненькую книжицу. – И как тебе сия мистерия?

   – Вначале вроде роман о любви, – улыбается Наташа, – потом  сказка славянская. Но, знаешь… как поняла я, она о Грехе, о Воздаянии и о Благодати.

    – От  греха к духовному покаянию? И спасение через искреннюю веру? Ты права, царица моя! А славянские духи Бука, Кикимора да Шишимора – как тебе понравились?

     – Они злобные, но смешные... Скажи, а где сейчас Вильгельм Карлович?

    –  Мне передали письмо от него: на поселении он в Баргузине, и хорошо, что его  брат  Михаил там же. Школу для деревенских детей открыли, Вильгельм обучает их.

   – Неутомимый, неугомонный! – удивляется Наташа.

   – Но я, душа моя,  вспомнил другое… Десять лет тому, в 1827,… мы ведь встречались с ним!

        Дрогнул голос Александра:

   –  На маленькой станции Залазы то было. Перевозили арестантов  из Шлиссельбурга. Один из них стоял опершись у колонны. К нему подошёл высокий, бледный, худой молодой человек с чёрною бородою, в фризовой шинели...
     Увидев меня, он с живостью на меня взглянул. Мы пристально смотрим друг на друга – и я узнаю Кюхельбекера!  Кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством – я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку…  и ускакали.

      Александр склонил голову на колени жены, плечи его вздрагивают от сдерживаемых всхлипов. Наташа бережно гладит встрёпанные кудрявые пряди, в глазах её тоже влага.
                ***      
    Тишина. Гаснет огонёк последней свечи. За окном, словно её оживший двойник, в чёрном небе вспыхивает одинокая звёздочка.

   – Посмотри! – восклицает Наташа. – Дединька говорил, что каждая звезда на небе – душа человеческая.

       Рядом с первой в просвете туч засветилось, замерцало ещё несколько. Спрыгнув с дивана, Наташа тянет мужа за руку. Обнявшись, они стоят у окна, ощущая тепло и нежность друг друга… Рядом с любимой душой нисходит в их сердца безмерная Благодать и Спокойствие. И Надежда.

       В этом  страшном мире они были одни – но вместе! И потому верили: никакие злобные силы не разрушат их счастья!

   И кажется мне, что тихий Наташин голос еле слышно шепчет: «Остановись, мгновенье…»

    А может, и не шептала она этих слов. Может, мерцающий звёздный свет принёс их  с небесных высот...


                Продолжение на