Антагонизм

глава  1

-Сегодня поедем к тете Любе, - говорит мама, и мое настроение сразу улучшается.
Утро. Я только недавно встала с кровати и еще не успела умыться. Если честно, я не люблю умываться. Потом меня ждет завтрак: стакан какао и хлеб с маслом. Рядом младший братик. Папа уже на работе. Все как обычно. Сейчас мы позавтракаем, я отправлюсь в школу, мама поведет братика в садик и тоже пойдет на работу.
Линда, не забудь завтрак, - напоминает мама.
Хорошо, - отвечаю я и беру со стола мешочек с бутербродом.
Мы живем в частном доме. На нашей улице все дома похожи друг на друга, хотя это почти центр города. Мне все время хотелось жить в большом многоэтажном доме, на самом высоком этаже, вернее, на последнем. Моя тетя живет на девятом этаже, как раз в таком доме, с большим балконом и чудесным видом на парк. Очень люблю бывать у нее в гостях! Хотя она немного со странностями.
Но эта тетя - не тетя Люба, о которой говорила моя мама сегодня утром. Мою тетю зовут Надя. Тетя Надя, хотя я ее называю просто Надя. А тетя Люда - это... ну, наша знакомая, что ли, хотя не совсем. Она ведьма! Или волшебница, пока я еще не разобралась толком. Но про нее я расскажу чуть позже.
Сейчас я иду по дороге в школу. Тут недалеко, если обозначить путь в остановках, то одна или полторы. Возле нашего дома нет остановки автобуса, поэтому чтобы дойти до нее, вернее до них, потому что надо пройти некоторое расстояние или в одну сторону направо, или в другую налево. Моя школа находится с правой стороны. Выхожу из ворот и иду направо. Прохожу соседские дома, потом больницу. Между прочим, мы часто смотрим тайком с подружками в окна больницы. Их отделяет от дороги небольшое расстояние, возвышенность, на которой растет трава и чахлые цветочки. Это такая жуть! Потому что те окна, куда мы смотрим, — это морг, или, может, не совсем морг, я не знаю. Не разбираюсь в этом. Но в той части, которая хорошо видна из окна, почти по всей стене протягиваются ряды полок. И на них... огромные банки с младенцами! Их, правда, немного, три или четыре такие банки, есть еще разные внутренности. Но во внутренностях я тоже плохо разбираюсь. Поэтому предположительно — внутренности. Куски человеческой плоти! Не помню, кто из подруг показал мне эти окна в первый раз, но потом это стало привычным. Привычным — время от времени заглядывать в те окна. Мы присаживаемся на корточки и потихонечку пробираемся вперед по бордюру. Потом, уже у самого окна, надо немного приподняться и не издавать никаких звуков, потому что иногда, по ту сторону окон, там кто-то находится, в основном женщина в белом одеянии. Она что-то переставляет и перебирает, но это трудно разглядеть.
Уже потом я рассказала об этом в классе и несколько раз водила желающих полюбоваться на эти банки. Одну мою одноклассницу чуть не стошнило.
Иду дальше по дороге. По утрам я никогда не заглядываю в эти окна, только после школы. О, вот как раз и остановка. Мне надо перейти дорогу, пройти небольшой скверик — и здравствуй, школа.

------
глава 2

Все время хотела иметь старшего брата, а мне достался младший. У нас разница семь лет, и я для него скорее не сестра, а нянька. До его рождения все-таки было лучше, сейчас мне часто приходится сосредотачивать свое внимание на нем. А это утомительно! Я люблю мечтать, читать книги и потом представлять себя главной героиней или героем. А это требует времени! Раньше у меня его было больше, гораздо больше.
И это очень хорошо, что братик снова пошел в садик, хотя я подозреваю, что ненадолго. А до этого он оставался под присмотром бабушки. Вот представьте: утром все разбегаются по своим делам, братика — к бабушке. Она живет в соседнем доме, буквально через стенку, у нас общий с ней двор. Точнее, раньше наши два дома с ней были одним, но небольшим. Уже потом, со временем, достроили новые комнаты, а когда мой папа женился на моей маме, дом разделили на два. В одной половине, поменьше, стали жить бабушка с дедушкой, а в другой — наша семья.
Затем, когда я возвращалась из школы, мне надо было забрать братика и провести с ним почти весь день до прихода с работы мамы, а затем и папы. Хотя бабушка и помогала, она болела, была частично парализована, поэтому передвигалась с трудом. Вот представьте: мне надо было накормить братика, поесть самой, сделать уроки кое-как, немного прибраться. Какое уж тут чтение!
Тем более мой братик вел себя по большей части отвратительно! Если я забывала убрать лестницу на крышу, он ею обязательно бы воспользовался. Если бы я оставила без присмотра свои карандаши или фломастеры, он бы что-нибудь ими разрисовал — что-нибудь совсем неподходящее. И за все его мерзости, не буду называть их шалостями, — это были самые настоящие мерзости и подлости, — доставалось всегда мне! И в основном от мамы.
Я, конечно, как могла, пыталась объяснить всем, что делаю всё, что могу, но никто особо меня не слушал. Вернее, слушали, даже сочувствовали, но не принимали абсолютно никаких мер.
Поэтому-то в садике мой братик долго не задерживался: с ним было много проблем у воспитателей. Они постоянно жаловались на него маме, а её большое и любящее сердце и уши не хотели этого слышать. А знаете почему? Потому что он — любимчик! Да, можно рассказывать о его ужасных "подвигах" самой маме, понарошку жаловаться на него окружающим, закатывая глаза, но никогда не позволять никому сказать плохого слова о нём! И, в принципе, так, наверное, правильно: родители должны любить и защищать своих детей. Но почему тогда это не относится ко мне? Почему, собравшись по праздникам, перед всеми другими родственниками можно сказать, что я плохо учусь, мало помогаю по дому, занимаюсь разными глупостями? И вроде бы как в шутку, но это так ранит моё сердце, что оно начинает сильно-сильно стучать в груди и обливается слезами.
Но я оптимистка, и всегда ею была. Мои мечты меня спасают от любой несправедливости.

----
----

 глава 3

В школе у меня есть одна надежная подруга — Катя. Мы с ней дружим с третьего класса. Именно тогда меня и перевели в эту школу. Первый и второй класс я училась в другой. Моя бывшая школа находится рядом с нынешней, минут пятнадцать ходьбы. Она дурацкая! Хотя первый класс я проучилась на отлично, даже получила похвальный лист! А вот во втором, меня кто-то как сглазил или проклял, я стала ничего не понимать. Я не нарочно, не то, что стала бунтаркой или непослушной, просто опустошенной, безразличной к учебе. Словно маленький робот, я ела, пила, засыпала и просыпалась утром, занималась братиком, ждала маму с работы, надеялась на хорошо проведенный вечер всем вместе, но вместо этого почти всегда получала ссоры между родителями, недовольство и упреки. Что толку было показывать маме мои рисунки или аккуратно исписанные тетради? Символическая улыбка, кивок, слово "молодец" — и все. Скажите, этого достаточно? Нет, совсем недостаточно. И хорошо бы, если мама правда улыбалась и радовалась моим успехам или стараниям. У нее были заботы куда важнее! И самая главная из них — это мой папа.
Моя мама постоянно ревнует его. Процесс и последствия ее ревности, как вулканическая масса, накрывают собой все близлежайшие постройки. То есть меня, в основном меня, бабушку с дедушкой, в меньшей степени братика, в силу его возраста, и совсем в меньшей — моего папу. Может быть, ему все равно?
Мой папа работает директором стадиона и большую часть времени проводит на работе. У него есть секретарша, Татьяна Григорьевна (моя мама называет её "шлюхой"), заместительница папы, Марфа Рафиковна, и личный водитель, дядя Садир. Все они, по мнению моей мамы, только спят и видят, чтобы уничтожить нашу семью, ну, кроме дяди Садира.
У папы на работе есть большой кабинет. Мне нравится бывать у него, но никакими привилегиями я не пользуюсь. Сама бы я очень даже не против, но папа будет против. Я даже поплавать в бассейне не могу, хотя очень хотела научиться и для этого записалась на занятия. Вот таким образом я и попала в бассейн. В группе нас занималось человек двенадцать с тренером. Походила я, походила, да и перестала. Плавать я так и не умею до сих пор.
Наши отношения с папой отстранённые, мне сложно находиться рядом с ним. Не сложно только когда он выпьет. Тогда он бывает добрый, щедрый, человечный, одним словом. Я люблю, когда он такой, но до определённого момента. Он не останавливается до тех пор, пока не начнутся проблемы. Тогда папа начинает гундосить, цепляться, провоцировать всех вокруг. У мамы в такие минуты будто открывается второе дыхание! Она сразу спорит с ним, кричит, убеждает его в изменах, говорит о том, что он испортил ей всю жизнь! Обычно дело не ограничивается словами и криками: в ход могут пойти подручные средства, в основном у мамы. Больше для устрашения, но я чуть в обморок не падаю от страха! И, к сожалению, все мои уговоры, просьбы, слёзы не имеют никакого действия ни на кого из них. Ну, разве мама скажет:
– Посмотри, до чего ты Линду довёл!
А я тем временем трясусь, как погремушка в руках младенца. Мне очень плохо!
Потом страсти поутихают, папа отрубается, мама садится пить чай. Слава богу, я могу наконец-то спокойно вздохнуть. Я счастлива! Пусть так будет всегда!
Я отвлеклась от Кати. Так вот, повторюсь: в школе у меня есть подруга Катя. Она недавно пошла на лёгкую атлетику, вроде бы ей нравится, и уговаривает меня записаться. Подумаю. Вообще-то, в школе я не изгой. Многие хотят со мной дружить, можно сказать, я в числе школьных лидеров. Но в школе я притворяюсь. Не знаю, с одной стороны, мне нравится находиться в школе, с другой – я её ненавижу! Нравится, что можно пообщаться с одноклассниками, быть в курсе сплетен, отвлечься от дома. А ненавижу за... просто ненавижу. Я здесь ненастоящая. Здесь все ненастоящие. Мы как игрушечные солдатики, наряженные в форму, причёсанные, прилизанные. Поднимаем руки на уроках, ходим в туалет на переменах, переворачиваем страницы в учебниках, подлизываемся к учителям за хорошую отметку или хотя бы просто для того, чтобы они не создавали нам неприятностей. Учитель – слово, которое зарекомендовало себя наилучшим образом в нашем жизненном пространстве, кинематографе, школьных историях и тому подобном. Но ведь в жизни всё совсем не так! По крайней мере, в нашей школе. Хотя эта школа получше моей предыдущей. В предыдущей меня била одна учительница. Хотя я была всего во втором классе. Она была некрасивая и очень злая. Все её боялись. Я тоже очень. Боялась до такой степени, что, когда она задавала мне вопрос, я ничего не могла ответить. Хотя знала ответ.
Тогда она меня, нет, сказать, била, будет не совсем правильно: она меня сначала щипала. Очень больно, у меня сразу слезы выступали на глазах. Потом она обнаглела до такой степени, что стала выворачивать мне уши. Вернее, одно ухо, левое. Она все время стояла у меня с левой стороны. Было жутко! Но доставалось и другим детям, хотя не всем, а "избранным" — нас было человек пять в классе, тех, кого она особенно невзлюбила. Другим было полегче. Она могла ударить линейкой по парте перед их носом или руками замахнуться на них, но не причиняла физической боли, только душевную. А нам, "везунчикам", доставалось по полной. Так вот, я прятала синяки и никому не рассказывала об этом. Потом, когда дело дошло до уха, я как могла скрывала его синеву волосами, но однажды мама заметила.
— Что это, Линда?
— Да, это так, мам, ничего. Просто дурачились на уроке.
— Ясно. Надо быть осторожнее.
— Хорошо.
«Уф, кажется, пронесло», — подумала я тогда. И, кажется, больше маму не беспокоил тот факт, что мое ухо не заживает вот уже как три-четыре месяца. Потом всё раскрылось. А случилось это вот как: в нашей школе, в старшем классе, училась одна девочка, Карина. Она жила в одном дворе с моей бабулей. Бабуля — это по маминой стороне, а бабушка — по папиной. Так вот, я очень хорошо знала Карину с самого детства, как и всю её семью. И мои родители, соответственно, тоже. Бедная, отважная Карина, не выдержав издевательств надо мной, рассказала всё моей маме о том, что меня обижает эта учительница, и про ухо тоже, и про щипки. Бабуля чуть с ума не сошла, мама расстроилась. Поэтому-то было принято решение перевести меня.
Теперь понимаете, почему я с таким недоверием и сарказмом отношусь к слову «учитель»? Это всего лишь слово и профессия. И ничего больше. Если человек нехороший, он будет нехорошим везде. И никакие слова тут не помогут.
В новой школе мне повезло с учительницей гораздо больше. Она была адекватная, а я люблю адекватных людей. Хотя я держалась всё же настороженно. Были проблемы с домашкой: я не делала её, за это мне доставалось. Я научилась приспосабливаться, юлить. В школе говорила учителям, что не было света или что плохо себя чувствовала. А дома ещё проще: не задали или уже сделала. Сама не знаю, почему так получалось. Мне было неинтересно. Всё, что касалось учёбы, мне было неинтересно.
Потом наш класс стал четвёртым "А". Количество учителей увеличилось, как и объём домашних заданий. Несколько раз я пыталась взять себя в руки, набрасывалась на гранит науки, словно термит на лакомство. Это немного помогало, но потом снова наступало безразличие. Однако я кое-как продолжала учиться.
Сейчас я признаюсь ещё кое в чём. Мне было неловко за себя, и эту неловкость я прятала за дерзостью. Я сказала "неловко"? Да, но ещё мне было стыдно. К сожалению, моя мама не отличалась чистоплотностью, и, что ни говори, это сказывалось на мне. Я тоже была немного нечистоплотной, хотя изо всех сил старалась ею не быть. Почти каждый год медсестра находила у меня вшей. Потом дома мне тоже было стыдно. Как будто это целиком и полностью только моя вина! Но я купалась, мыла голову! Я не понимаю, в чём моя вина? Процесс избавления от вшей тоже был совсем не приятным. Мне мазали голову какой-то вонючей дрянью, и я ходила с замотанной головой несколько часов. После мама или тётя выдирали моих волос, вытаскивая насекомых. Согласна, это противно, но так было. А однажды, когда у мамы было особенно плохое настроение, она собственноручно постригла меня очень коротко. Это был крах всего светлого в моей жизни! Но я была оптимисткой. Я смотрелась в зеркало и говорила: "Я похожа на французскую актрису с такой причёской". Да, я была оптимисткой, а что ещё мне оставалось делать? Иначе я бы превратилась в одно из самых несчастных существ на земле.


глава 4

Я дома. Сейчас заберу братика от бабушки, и мы с ним поедим. В холодильнике есть макароны, разогрею их и залью яйцом — это будет вкусно. И ещё сладкий чай. Если мы поедем сегодня к тёте Любе, значит, скоро придёт мама. Раньше, чем всегда, на работе она пробудет до обеда, потом отпросится. Я переодеваю братика и переодеваюсь сама. Вот и мама.
— Готовы?
— Да!
Мне нравятся наши поездки. Братику, думаю, тоже.
Идем до остановки, нужный автобус подъехал почти сразу. Ехать до тети Любы примерно 35-40 минут. Приехали. Она живет в девятиэтажном доме, на третьем этаже. Помню свое первое впечатление от увиденного. Адрес тети Любы маме кто-то дал на работе, хотя сначала, по-моему, телефон. Мама договорилась о встрече, и мы втроем пришли к ней в гости. Хотя слово "гости" совсем не подходящее: дальше прихожей и кухни мы никогда не проходим. Поэтому я даже не знаю, сколько комнат у нее в квартире. И тогда, в первый раз, все было точно так же. Мы прошли на кухню. При входе на нее стояли три табурета, мы сели на них. Потом тетя Люба взяла ковшик с водой, поставила его на огонь, а сверху — другой, поменьше, с воском. Над тарелкой с водой она стала читать какое-то заклинание — это я потом поняла, что молитву. Она всегда читала ее по бумаге, а после переворачивала написанным вниз, чтобы не было видно этих слов. Затем она сказала садиться нам по одному на табурет возле нее и выливала горячий воск над нашими головами в ту заговоренную воду. После этой процедуры мы рассматривали уже застывший воск и по его очертаниям пытались разглядеть что-то важное. Или вообще что-то разглядеть.
Моя мама всегда видела там что-то ужасное и неприятное: например, папину любовницу, ее профиль, которая хочет его увести, или свою подругу, вернее, коллегу по работе, которая завидует ей и всей нашей семье. А я видела то птичку (крылышко, клювик), то облачко или какую-нибудь травку. Но взрослым было виднее.
Так мы все по очереди проходили этот ритуал. Дальше прощались, и мама клала на кухонный стол денежку. Так, деликатно, невзначай, будто и не тете Любе вовсе она предназначалась. Тетя Люба слегка кивала или улыбалась, и, в принципе, все. Снова остановка — и домой.
Но вот в чем была приятность: с самого начала, как объяснила тетя Люба, этот процесс очень ответственный, и после него с нас будет уходить весь негатив. И вот в это время нужно расслабиться: если хочешь — смейся, хочешь — поспи, поешь и так далее. Поэтому можно было все это дело обставить таким образом, чтобы и маме было приятно в первую очередь, ну и самой получить немного положительных эмоций.
Ну, например, возвращались мы обратно домой от тети Любы, я смеюсь с братиком, улыбаюсь, мы с ним даже покружиться немного можем. Весело же! А мама думает: "Негатив уходит", и тоже от этого в радости большой. Еще бы, ведь это все проделки разных шлюх и сволочей не будут действовать!
И еще одна важная деталь: раз все плохое сходит с нас, то, соответственно, вернется все этим самым шлюхам и сволочам, завистникам, плохим людям, желающим нам зла. Как тут не радоваться!
К этой самой тете Любе мы ходим примерно три раза в месяц, а то и больше. Тут главное — придерживаться четкой схемы, поэтому надо ходить к ней минимум три раза. Мы обычно идем по понедельникам, средам и пятницам. Если случай тяжелый, то две недели подряд. А тяжелые случаи в нашей семье — не редкость. Проклятые любовницы все никак не отстанут от нас! Я их, правда, ненавижу, всех!
А еще, тоже примерно раз в месяц, тетя Люба снимает с нас сглаз. Она наговаривает на воду в стакане, потом кидает в нее соль, хлеб и зажженные спички, обтирает нас этой водой и дает немного пригубить.
Больше всего моей маме нравится, когда тетя Люба ей гадает на картах. Тогда она подсаживается к ней за кухонный стол и внимательно ловит каждое ее слово. Но за сглаз и гадание нужно доплачивать отдельно, поэтому мама не всегда может позволить себе такую роскошь. Итак за очищение воском сумма выходит немаленькая. Тем более тетя Люба говорит, что ей сложно нас очищать, она потом очень болеет и страдает. Бывало, что, выплескивая воду в раковину на кухне, она придерживается за ее край. Наверное, она может упасть в глубокий обморок прямо здесь! Она, кстати, так и говорила нам, что однажды ей вызывали скорую. Мама твердо убеждена, что без тети Любы мы бы давно все загнулись. Это правда, негатива на нас очень много.
Вот и сегодня у нас очередной визит к тете Любе.
— Здравствуйте, — отворила она дверь, — проходите на кухню.
У тети Любы очки с толстыми стеклами, за ними ее глазки кажутся совсем маленькими. Она небольшого роста и полненькая. Я никогда не видела ее в яркой одежде, она чаще всего в чем-то сером или в темных оттенках.
Мама, как всегда, в предвкушении важного момента.
— Тетя Люба, вот снова к вам, — у мамы страдальческий вид. — Опять творится черт знает что у нас! Вся надежда на вас.
Тетя Люба при этих словах кивает головой, и лицо ее при этом очень грустное. Она все понимает.
Вообще-то моя мама очень любит, когда ей гадают на картах. Во дворе у бабули одна женщина делает иногда расклады, и мама при первой возможности обращается к ней. Мама и сама умеет гадать, себе она гадает часто.
К ней тоже иногда приходит ее коллега по работе, и они с ней шушукаются о чем-то секретно. Но я все равно все слышу. Я приношу им чай, они не очень-то обращают на меня внимание. У коллеги проблема с мужем.
-----
глава 5

С одной стороны, мне жаль, что у мамы с бабушкой плохие отношения, но, с другой стороны, я уже к этому привыкла. Мне кажется, что так было всегда. Мама настраивает папу против его родителей, говорит, что от них житья нет. Мне жалко мамочку в такие моменты, ведь я ей верю безоговорочно! Хотя бабушка с дедушкой живут через стенку. Дедушка сильно пьет, почти каждый день. Нет, не почти, а каждый день. Но мама говорит, что он хозяйственный. А бабушка сильно болеет. Раньше она была гораздо лучше. Я помню, когда я была маленькая, я часто оставалась с ней, пока родители были на работе. С ней было интересно. У нее есть большая зеленая кулинарная книга, и мы готовили по ней разные блюда, особо не придерживаясь рецепта, мы больше ориентировались на картинки.
Мама говорит, что бабушка колдует ей и нам с братиком, и повторяет это так часто, что мне кажется, так и должно быть. Разве не все бабушки по папиной линии колдуют? Я удивлюсь, если не все. У бабушки есть несколько старинных икон и молитвы, написанные в тетрадях. Может быть, мама поэтому так решила? Но ведь иконы – это наоборот хорошо. Иконы есть и в церквях, и в храмах. Все ж мама утверждает, что раньше моя бабушка была колдуньей и очень сильной. К ней приходили разные люди за помощью. Не знаю, я в этом не уверена. Мама постоянно находит у нас в доме какие-то перышки, бумажки, ниточки, песок, и все это приводит ее в ярость!
— Витя, я же говорила! Ты только посмотри! — обращается она к папе. — Это опять она мне сделала!
Мама имеет в виду бабушку. Ну, а кто же, в самом деле? Ведь никто чужой к нам не заходит в дом.
Если честно, то я поддерживаю маму. Она права. Она уже много раз сталкивалась с этим и поднатарела в этих вопросах. Но вот что меня сильно огорчает: временами мама говорит так же про мою бабулю. А это разбивает мое сердце. Я очень люблю бабулю. Она такая добрая и любимая. И когда возникают такие сложности, я ухожу в себя, как можно глубже, чтобы ничего не слышать и не видеть. Я не хочу никого из них обижать и становиться на чью-либо сторону. Я хочу любить их обеих. И очень хочу, чтобы они не ссорились. Никогда.
Вечером пришел папа, он снова задержался на работе. Мама недовольна.
— Есть что поужинать? — спрашивает он.
— Макароны с сосисками, — говорит мама.
— Опять? — папа недоволен.
— А что ты хочешь? Я, вообще-то, с работы.
— Ладно, давай макароны.
Мы с братиком уже давно поужинали. Папа ест в столовой, смотрит телевизор. Я понимаю, что маме не терпится начать разговор о тете Любе. Хоть она часто просит меня не говорить о наших к ней визитах папе, я и не говорю. Но мама всегда сама же и не сдерживается. Или совсем наоборот: мама просит меня сказать папе, что мы были у тети Любы и что она нам сказала. И потом обычно идет целый перечень того, что я должна пересказать папе.
— Мы сегодня с детьми ездили к тёте Любе, — начинает разговор мама.
Папа поежился. Он знает, чем это обычно заканчивается, и пытается отстраниться, насколько это возможно. Он продолжает есть.
— В этот раз, Витя, всё куда серьёзнее! Линде было плохо потом!
Папа поворачивает голову в мою сторону. Я смотрю на него равнодушным взглядом. На самом деле, удивлённым. Я всё-таки не ожидала от мамы таких слов про себя, но привычка сделала своё дело. А я привыкла скрывать эмоции под равнодушным взглядом. Он ведь может на самом деле выражать всё, что угодно. Надо сделать чуть глуповатый вид, мол: «Да-да» или «Нет-нет», в зависимости от ситуации.
— Что с тобой? — спросил папа, снова повернувшись к телевизору.
— Да так, — мямлю.
— Что так, Линда? Говори, как было на самом деле! У нее голова кружилась, ее тошнило.
«Господи, хоть бы никто не подумал, что я беременна!» — думаю про себя, потому что, насколько я знаю, у беременных такие же симптомы.
А подумала я не просто так. На самом деле мне грустно от этих воспоминаний. У нас на рынке, как и у большинства других рынков, есть отдел, где продают разносолы собственного посола. Ну, обычные люди. И вот, мне безумно нравятся соленые огурчики, которые мы покупаем у уже знакомого продавца. Они такие вкусные! Соленые, это да, но у него они какие-то особенные, немного кисловатые, что ли. Я часто прошу маму, когда мы бываем на рынке, купить мне немного, буквально несколько штучек. И один огурчик я могу съесть прямо по дороге домой. Так вот, у меня еще одна тетя — медсестра. В общем, как-то раз, совершенно для меня нежданно-негаданно, моя мама говорит ей:
— Моя Линдка на рынке опять сегодня огурцов соленых просила, прямо не может она без них! Что ты думаешь?
Тетя опешила.
— Что я думаю? Я думаю о том, что девочке нравятся эти огурцы. И всё. Больше не о чем. И пусть она на здоровье их ест!
— А я уж грешным делом подумала, — улыбнулась мама.
— Это глупость! — заверила тетя. — Как ты можешь?
Я слышала этот разговор, и мне стало так паршиво, что меня, правда, чуть не вырвало. Это же просто огурцы. Она, что, правда подумала, что я беременна? Я даже не целовалась ни с кем, да что там целовалась, я даже не прикасалась ни к кому из мальчиков! Это ужасно! Но это же мама. Ей я прощала всё на свете. И с того момента к моим заботам прибавилась ещё одна: вести себя так, чтобы никто не подумал, что я беременна. Я больше не хотела переживать такое. Я не беременна, и точка!
Поэтому сейчас мамины слова про мою тошноту вызвали в моей душе всплеск ужаса и паники. Но вроде бы — проехали.
Так как я ушла в свои мысли и воспоминания, не сразу поняла, почему мама кричит.
— Витя, эта ****ь привораживает тебя!
О ком это она? О Татьяне Григорьевне? Или о Светлане Николаевне? Светлана Николаевна — это тренер по... не знаю, как правильно это называется. Может, по зарядке? Я много раз видела, как она проводит зарядку на стадионе. Группа людей в спортивных костюмах, расположившись на травке, делает разные упражнения. Может, аэробика? Точно не скажу. Мама ревнует и к ней тоже. Хотя они обе замужем.
— Какая, ****ь? Что ты болтаешь? — устало спрашивает папа.
— Ты знаешь, у меня уже никаких сил не осталось! Сколько я могу это терпеть?!
— Я хочу спокойно поесть, Рая, — просит папа.
— А я хочу спокойно жить, Витя.
— Кто тебе в этом мешает?
— Я тебе сто раз об этом говорила. Ты не знаешь, кто? — в голосе мамы слышны угрожающие интонации.
Папа, как и всегда, старается замять грядущий скандал.
— Рая, я знаю, ты говорила. Давай не сейчас об этом, я очень устал.
— А я, по-твоему, не устала? — маму уже не остановить. — Я, по-твоему, ничего не делаю? Не занимаюсь детьми, домом? Не терплю твою мать? Не работаю?
— Я этого не говорил.
— А что тогда ты имел в виду?
— Ничего, я ничего не имел в виду. Я хочу просто поесть нормально. — папа стал нервничать.
— Ешь! Делай что хочешь! Мне надоела такая жизнь! Сколько я могу терпеть? По-твоему, я слепая, я ничего не вижу?
— Что ты видишь?
— Твое ****ство!
— Какое ****ство, Рая?
— Где ты сейчас был?
— На работе, я был на работе!
— Знаю я твою работу, — мама громко ухмыляется.
— Я хочу спокойно пожрать!
— Жри! — разрешает мама.
— Да, пошла ты! — папа не выдерживает.
— А, вот ты значит как! — мама в ярости.
Мне пора вмешаться.
— Мамочка, пожалуйста, не надо. Прошу тебя.
Но разве она когда-нибудь прислушивалась к моим просьбам?
— Значит, ты так! — продолжает она. — Спасибо, я всё поняла. Тебе твои ****и дороже собственных детей!
— Сука, — говорит папа и уходит в другую комнату.
— Значит, это я сука? Это после всего, что я для тебя сделала! — мама начинает задыхаться.
— Папа, маме плохо! — скорее бегу к нему.
— Ничего, переживёт!
— Папа, ей правда плохо!
Я снова плачу. Братик играет с машинками. Скандал продолжается ещё около часа. Потом наступает тишина.  Я подавлена. Потихоньку собираюсь укладываться, завтра в школу. Хоть бы они больше не ругались.
— Спокойной ночи, мамочка, — целую её перед сном. — Ты поспи немного.
— Спокойной ночи, Линдочка. Вот видишь, опять эти суки добиваются своего!
— Да, мамочка. Не переживай, пожалуйста.
Как же я ненавижу этих сук! Суки — это все те же злые люди, желающие нам зла. Когда же они наконец успокоятся?

глава 6

Мне приснилось, будто я стала большой чёрной птицей. Я кружила в небе над своим домом и никак не могла попасть внутрь. Я видела, как в саду внизу играет братик, как дедушка относит в сарай свиньям ведро с кормом. Я их очень хорошо видела сверху, кричала им, махала крыльями, плакала, а они меня не слышали. Мне стало так одиноко, что я перестала махать крыльями и хотела упасть с высоты, но не могла. Я застыла, словно статуя, и парила в воздухе. И я проснулась.
Утро, всё как обычно. Немного побаливает голова, но я знаю, что скоро боль пройдёт. Надо просто немного пройтись до школы.
Хорошо, что сегодня по расписанию несложные уроки. На большой перемене я иду в буфет и покупаю котлету в тесте. Я всегда покупаю только её и ещё бисквит. Или котлету, или бисквит — просто маленький прямоугольник теста без прослойки и начинки. Очень вкусно!
Скоро зима, но у нас в городе зимой не очень холодно, можно ходить в осенней куртке. После школы забегаю в библиотеку, благо по пути, беру книгу, детектив. Почитаю перед сном. Дома мне становится ужасно жарко, хочется лечь спать и проспать всю зиму, сложно даже руку поднять. Мне несказанно повезло, что братик сегодня в садике.
В начале шестого вечера мама с братиком возвращаются с работы. Сразу начинает ворчать, что в доме неприбрано. Если честно, у нас почти всегда неприбрано, хоть я и стараюсь из-за всех сил! Просто вещи разложены по дому не по своим местам. Но, да, сегодня я сделала меньше обычного. Снова чувствую себя ужасно виноватой, начинаю зажимать пальцы и впивать ногти в ладони, но не совсем сильно, скорее по привычке. Голова в каком-то противном тумане. Отвечаю невпопад, чем вскоре начинаю сильно раздражать маму. Немного погодя, потрогав мой лоб, она наконец-то осознает, что, кажется, я заболела, и мне милостиво разрешается лечь в кровать. Как это хорошо! Я лежу в своей кровати, и мои мысли плывут по неглубокой спокойной реке к индейской хижине. Вот старая индианка протягивает мне руку и приглашает зайти вовнутрь. Я с радостью соглашаюсь. Хоть в хижине совсем мало места, мне очень удобно и гармонично. Где-то вдалеке я слышу приглушенные голоса, они о чем-то спорят, но тягучий сладкий воздух приглушает все звуки вокруг. Сначала эти голоса меня тревожат, но старая индианка улыбается и качает головой из стороны в сторону. И я осознаю, что не нужно обращать на них внимания. Я улыбаюсь ей в ответ и проваливаюсь в глубокий сон.
Утром мне стало гораздо легче, и, кажется, школы не миновать, а так хотелось.
Попытка не пытка.
— Мам, можно я сегодня не пойду в школу?
— Можно, оставайся дома и пей лекарства.
Господи, я не верю своему счастью! У меня самая лучшая мама на свете!
Настроение просто сказка. Целый день я буду предоставлена самой себе! Сначала я, конечно, немного приберусь: помою посуду, подмету, сделаю как можно больше дел, чтобы потом ничего уже не делать. Буду пить чай со сгущенкой и читать. А еще представлять себя кем-то гораздо лучше, чем я есть на самом деле.
На самом деле все мои знакомые терпеть не могут школу, им в ней не нравится. А если что-то и нравится, то совсем немного и словно небольшими кусочками, как в огромной мозаике. Мозаика огромная и ужасная, а хороших кусочков в ней очень мало. Почему в школе так мало хороших, добрых учителей? Наверное, все они перебрались в художественные фильмы? А в реальности остались вечно усталые и недовольные всем и вся вокруг. Вообще-то я люблю добрых людей, и если меня кто-нибудь похвалит или будет относиться ко мне по-доброму, я готова на многое ради этого человека. Но таких людей ничтожно мало на свете. А временами я так нуждаюсь в добром слове! Я собираю все эти слова как бусинки в своем сердце и бережно храню. И сразу начинаю во всем доверять этим людям, но, к сожалению, потом они могут обидеть меня. И вот это-то еще хуже. Потому что когда тебя обидит безразличный тебе человек, то, по крайней мере, ты можешь притвориться равнодушным. А если дорогой тебе человек, то тогда притвориться очень сложно. А если и получится, то потом еще долго ты не можешь прийти в себя, как будто кто-то выковыривает эти бусины из твоего сердца.
Днем звонит бабуля, интересуется моим самочувствием. Она сказала, что зайдет к нам вечером и принесет чего-нибудь вкусненького. Буду ждать с нетерпением.
Бабуля сдержала свое обещание: принесла целый пакет мягких маленьких булочек с повидлом. Мы все вместе попили чай, потом она ушла. Папа сегодня пришел совсем поздно и пьяным. Долго выясняли отношения с мамой, потом он уснул.

глава 7

К нам в класс пришёл новый мальчик, Саша Речкин. Его мама – учительница музыки, теперь она тоже будет работать в нашей школе и вести у нас уроки. Она покорила многих из нас с первого занятия, прежде всего тем, что стала по-настоящему вести у нас музыку. Хотя до этого мы ничем таким не занимались. Вроде бы урок был музыки, но мы просто тихо сидели на нем. Как говорила какая-нибудь очередная учительница: "Просто сидите тихо". Соответственно, почти у всех оценки были прекрасные, одни пятёрки. Некоторым ставили четвёрки, особо непослушным. А вот теперь новая учительница стала разучивать с нами песни, исполнять на пианино разные мелодии и, более того, играть с нами в весёлые музыкальные игры! Мы все были в восторге! Тем более занятия проходили в спортивном зале, так как класса музыки в нашей школе не предусматривалось.
Её сынок, Саша Речкин, был в общем-то неплохим мальчишкой: не приставал ни к кому, не грубил, не выделывался и как-то сразу прижился в нашем классе. Может быть, благодаря своей маме тоже? Он был троечником, впрочем, как и большинство из нас.
Почему-то музыка, рисование и физкультура считались в школе несерьёзными предметами, ах да, ещё и труды – так, гоняние балды. На физре главное – время от времени сдавать нормативы и получать пятёрки, на рисовании – изредка что-то нарисовать, про музыку я уже объяснила, а на трудах, ну не знаю, иногда принести нитку с иголкой и сделать пару стежков на кусочке ткани. И так было снова и снова, из года в год. И только сейчас, с Ларисой Витальевной, я поняла, как могут быть прекрасны и желанны уроки музыки. И не только я одна, весь наш класс с удовольствием распевал новые песни, соло и хором. Надеюсь, что Лариса Витальевна так и будет продолжать учить нас дальше, потому что однажды я услышала в коридоре, когда отпросилась в туалет, как учительница математики сказала ей:
- Тебе что, делать больше нечего? На хрена тебе эти нечеловечные вопли слушать на уроках? Ты можешь спокойно уходить по своим делам и вообще появляться на уроках лишь бы для виду.
- Мне нравится, - несмело и виновато ответила Лариса Витальевна.
- Да уж, бывает же такое, - продолжила математичка. - Ты же так всем статистику подпортишь. Мой тебе совет: попридержи свои потребности оперной дивы.
- Хорошо, - совсем тихо пролепетала учительница музыки. - Я подумаю.
- Вот и ладненько. Тебе же легче будет, глупенькая.
"Вот стерва же!" - это уже были мои мысли про математичку. Еще одного нормального человека сгнобить хотят! Я-то уж давно прознала про их шашни с директрисой, они подружки не разлей вода с ней. Крутят-вертят всей школой. Наша завуч с ними не заодно, но тоже в их кабале. Математичка с директрисой ходят по школе расфуфыренные до невозможности, духами воняет за километр. Все такие фифочки из себя! Если честно, не скажу, что они такие уж прям злые, как собаки, но они, как бы поточнее выразиться, отстраненные от нас. Замечают нас, учеников, по необходимости, мило улыбнутся в тему или скорчат недовольную мину. Такое впечатление складывается: брезгуют они нами. Например, эта самая математичка редко у нас ведет предметы.
Так задаст пару заданий, сама к директору или еще куда-нибудь исчезнет, потом перед звонком появится, задаст домашку — и вуаля. Урок окончен. Все бы ничего, и в этом можно было бы найти прелесть такого существования в школе, но дело в том, что потом ты ничего не понимаешь из программы, а тесты и контрольные никто не отменял. И ты вертишься как можешь, чтобы свести концы с концами, списываешь в основном. И часто это прокатывает, но ведь ты понимаешь, что с каждым годом будет все хуже и труднее, а ты уже ничего, абсолютно ничего не понимаешь. А ведь мог бы! Не все же у нас в классе дураки. А меня это касается самым непосредственным образом. В начале года у нас была другая учительница по математике, вот она была что надо. Тогда по математике я была пятерочница. Задания щелкала как белочка орешки! Она даже моей маме сказала, что меня нужно отдать в математическую школу немедленно! Как чувствовала. Потому что потом, в связи с плохими событиями в нашем городе, ей пришлось уехать навсегда. И вот тут-то и пришла к нам Наида Эдуардовна, собственной персоной.
Как выяснилось позже, мне понадобилось совсем немного времени, чтобы превратиться в полную математическую бестолочь. Сначала даже было прикольно: сиди тихонечко в классе, болтай себе сколько влезет с одноклассниками, придуряйся понемногу со всеми. Но вот последствия этого учения были плачевными для многих из нас. Что ж, теперь уже поздно что-то исправлять, я это очень хорошо понимаю. Слишком многое я запустила в математике, теперь не выбраться на поверхность. Придется и дальше плавать в этом болоте разгильдяйства.
Катя, моя подруга, всё донимала меня с этой легкой атлетикой. Расписывала её так красочно, что пряник на ярмарке. "Ладно, — решила я, — попробую". Самое смешное было то, что эта самая легкая атлетика находилась на стадионе моего папы. И тренера Катькиного, Леонида Борисовича, я мельком видела не раз на стадионе, когда приходила к папе на работу. Не знаю, он не произвёл на меня должного впечатления: такой высокий, худощавый мужчина, лысоватый, ни то ни сё, одним словом. Так что я всё ещё раздумывала. Катьке интересно всё это: стадион, тренер, занятия, всякие тренажёры, а я на это добро навалом насмотрелась!
Светлана Николаевна, тренер по аэробике, мне куда больше нравилась, но у нее занимались только взрослые. Да, и как вспомню мамины слова про то, что творится у папы на работе, то сразу все желание пропадает заниматься. Мама говорит, что там сплошной бордель творится. У папы на работе есть сауна, красивая, там деревянные стены и настоящий большой самовар в предбаннике. Мама говорит, что туда приходят одни проститутки. И занимаются разными непотребствами. Я не знаю, может быть. Просто не хочется вдаваться во все эти подробности и погружаться в такие мысли. Стараюсь не вникать во все это. Так проще.

глава 8

В этот раз мама с папой поругались так сильно, что мы снова идем ночевать к бабуле. Я вымотана родительским скандалом окончательно, все лицо опухло от слез, даже братик попритих. Настроение паршивое. Но есть и приятный момент во всем этом: я люблю ночевать у бабули. Хоть мама и с ней не находит взаимопонимания, но все же у бабули гораздо лучше, чем у нас дома. Бабуля вкусно готовит, у нее всегда есть суп и второе. А еще много варенья в шкафу. Варенья так много, что среди разных банок можно найти наклеенную на них бумажку с позапрошлым годом или года два-три назад. У моей бабули большой сад, в нем растет много роз — это бабулина слабость. Еще там растет вишня, виноград, инжир, айва, абрикосы. Много чего. И из всего этого бабуля и варит варенье. Моя мама любит больше всего инжировое. А я люблю разное, хотя, может, чуточку больше айвовое.
Дедуля мне не родной, он второй муж моей бабули, но я его очень люблю. А моя мама его не любит, хоть и терпит, как она сама говорит. Он хороший, ездит на желтых "Жигулях" и меня часто берет с собой по делам и просто так покататься. Это их с бабулей машина. Маминого брата я тоже люблю, у нас с ним чудесные отношения, он меня понимает как никто другой. Например, когда бабуля заставляет меня поесть, а мне не хочется, он всегда защищает меня.
— Оставь ее в покое, — говорит он тогда, — захочет, сама поест. — И улыбается мне.
А я ему: мол, спасибо, Вадим. Его так зовут, Вадим. Я всех своих дядь и теть называю просто по имени. Мне кажется, если называть их "дядями" или "тетями", это отдаляет, а просто по имени — это роднее.
Бабуле, конечно, не нравится вся эта ситуация с моим папой. Она на маминой стороне и не раз предлагала ей развестись, чтобы положить конец этому кошмару, как она выражается. Мама с ней соглашается, но ненадолго. Потом они снова мирятся с папой, и так до нового скандала.
Мама считает, что бабуля больше любит Вадима, но мне так не кажется. Я думаю, что бабуля больше любит меня. Мамочка постоянно упрекает ее в этом, говорит, что для Вадима они с дедулей больше делают всего хорошего: и живет он с ними, и жену привел к ним. Вернее, привез, она из другого города. Вадим познакомился с ней, когда служил в армии. Она очень ревнует их к своему брату, а теперь и к его жене тоже. Это она работает медсестрой, и у нее моя мама интересовалась теми злополучными огурцами. А мне она тоже нравится, мы с ней неплохо ладим. Она, правда, показалась мне холодной поначалу, но потом, когда я узнала ее поближе, все стало гораздо лучше. Она по национальности немка, вся ее семья тоже немцы, жили в Казахстане, потом переехали в Омскую область. Вот там-то Вадим и познакомился с ней. Я, правда, не совсем понимаю, как она может быть немкой, если говорит она по-русски, а немецкий совсем не знает. Пока я не разобралась до конца в этом вопросе.
Ночевать сегодня мы будем в маленькой комнатке, у бабули она пустует. Там стоят кровать, шкаф и ножная швейная машинка. Окна из нее выходят во двор, я люблю смотреть в них, пока не засну. Во дворе у бабули я дружу со всеми детьми, но больше всех — с Лидой. Она живет через три дома от бабулиного. Лида старше меня на год и ходит совсем в другую школу, в другом районе. Странно, но Лида большую часть времени живет у своей тети, а дома появляется только по выходным или на каникулах. Хотя иногда она остается ночевать дома внепланово, но тогда утром ей приходится долго добираться в школу. Не знаю, почему так получилось?
Лида объясняет это тем, что ее мама иногда работает в ночную смену. У Лиды есть два старших брата. Ей в этом повезло, не то что мне. Старший и младший брат — это огромная разница. Хотя Лида уверяет меня в обратном. Может быть, это оттого, что у нее довольно большая разница в возрасте с братьями. Мама говорит, что все трое детей у мамы Лиды от разных отцов. И что мама Лиды — та еще штучка!
Сегодня Лида у своей тети, да и мы пришли к бабуле уже довольно поздно. Не хотелось ни с кем разговаривать. Вадим позвал меня смотреть фильм после программы «Время», говорит, комедия, очень смешная. Я нехотя побрела в гостиную. Бабуля принесла всем крепкого чая и пирожки с мясом. Мы пили чай и смеялись над фильмом. Настроение стало гораздо лучше. Хорошо, что завтра выходной и не надо идти в школу. Я бы хотела остаться жить у бабули, тут так весело и спокойно. Но только с мамой и братиком. Но я знаю, что буквально завтра с утра мама начнет выяснять про папу: где он? Будет звонить к нему на работу, портить себе и всем настроение. И кончится все тем, что мы снова вернемся домой. Папа будет выглядеть виноватым, мама его простит, и они будут разговаривать как ни в чем не бывало друг с другом. В этот момент я буду очень рада за них, но почему-то на душе будет паршиво.
Но это всё случится завтра, а сейчас я стараюсь как можно дольше продлить минуты своего полного счастья и блаженства. Я смеюсь дядиным шуткам, обнимаю бабулю и готова поверить, что мир сегодня прекрасен как никогда.
— Линда, позвони домой, спроси, как там твой отец, — обращается перед сном ко мне мама, — скажи, что маме было плохо и что бабуля её откачивала таблетками.
Плюх! Я упала с небес на землю. А ведь я уже предвкушала сладкий и изумительный сон в маленькой, уютной комнатке.
— Хорошо, мамочка.
А потом начнутся распросы: «Линда, что он ответил на это? А какой у него был голос? А ты сказала, что мне было очень плохо?»
«Да, сказала, я всё сказала! Сколько можно!» — кричит мой внутренний голос.
— Да, мамочка, не переживай, он кажется очень расстроен.
Мама удовлетворена. Надолго ли?

глава 9

У нас дома много книг, целый большой книжный шкаф. Много подписных изданий. Книги — это слабость моей тети Надежды, то есть Нади. Она просто помешана на них, можно сказать. Всё время достает новые, целые коллекции. Вот и нас снабжает ими тоже. А мои родители к книгам равнодушны. Очень редко мама возьмет какую-нибудь книгу из шкафа, чтобы почитать. Полежит она пару дней на диване или кровати, а потом возвращается обратно на своё законное место в шкафу. Я люблю читать, особенно детективы. Но в нашей книжной коллекции мало их, поэтому временами заглядываю в библиотеку. Книги помогают мне прятаться от житейских неурядиц. Они будто скрывают меня от внешнего мира, и я становлюсь невидимкой. Или это мир вокруг становится невидимым? Целый огромный мир исчезает в одно мгновение, стоит лишь охватить взглядом первые строчки какого-нибудь интересного рассказа. Мир в книгах всегда интереснее реальности. В книжный мир ты попадаешь добровольно, в реальность — по принуждению.
Меня очень сильно завораживал процесс выливания воска в холодную воду над головой, который проводила с нами тётя Люба. И вот однажды я решилась повторить его самостоятельно. Я отковыряла воск от жёлтой свечи, хотя у тёти Любы он был белым. Взяла маленький, почти игрушечный ковшик, с которым я играла в саду, и миску с холодной водой. Нужных слов молитвы у меня не было, поэтому пришлось импровизировать. Я шептала на воду примерно: "Господи, помоги, пусть будет всё хорошо". И потом, расплавив воск на плите, вылила его в миску у себя над головой. На самом деле это было сделать не так уж и легко. Нужно было изловчиться, чтобы не разлить горячий воск себе на голову. Но у меня получилось. Я долго рассматривала получившиеся очертания в застывшем воске, но ничего конкретного там не обнаружила. Потом я вылила воду в раковину и подумала: "Надеюсь, это поможет".
У нас на кухне завелась маленькая серая мышка. Родители поставили мышеловку. Я надеюсь, что мышка никогда не попадет в нее. Чтобы у мыши не было никакого соблазна съесть еду из мышеловки, я стала усердно раскладывать на полу по всей кухне хлеб, кусочки сыра и еще кусочки свечи. Я где-то слышала, что мыши любят воск. Не знаю, правда ли это, но лишним не будет.
Сегодня мама пришла с работы раньше обычного и была очень встревоженной. Мне сразу стало не по себе.
— Линда, собирайся, поедем с тобой искать твоего отца.
Ничего не понимаю.
— Мама, но он же на работе.
— Нет, доченька, твоего отца там нет. Я звонила к нему на работу.
— Ну, может, он по делам поехал куда-нибудь? Или домой едет?
— Какие у него могут быть дела? — мама выразительно посмотрела на меня.
— Разные. По работе.
— Знаю я его работу! Собирайся!
— Но куда мы пойдем?
— В ресторан.
— В ресторан? — я же не ослышалась.
— Он там со своими ****ями. Я уверена! Мне на работе рассказывали, что видели его как-то там с женщиной.
Я совершенно сбита с толку, но маме, наверное, виднее. Ее настроение передается и мне. Начинаю лихорадочно собираться. Через несколько минут мы уже спешим на остановку. Подъехал нужный автобус, и мы садимся в него.
— Мама, а в какой ресторан? Где он находится? Далеко?
— Нет, возле папиной работы. «Нефтчи».
Я знаю этот ресторан примерно, знаю его расположение. Он действительно недалеко от папиной работы. В голову приходят разные мысли. А что, если сейчас мы с мамой увидим там папу с его любовницей? Может быть, это будет Татьяна Григорьевна? И что тогда мы будем делать? Я бы на месте мамы, гордо бросив взгляд на папу с его девкой, ушла навсегда в неизвестность. Но мама так не поступит. Наверняка она устроит там большой скандал. Все-таки неловко. Скорее бы уже поймать папу на месте преступления, и они с мамой разошлись бы. Мы бы ушли жить к бабуле, и все было бы хорошо.
Через двадцать минут мы приехали на нужную остановку. От нее до папиной работы совсем недалеко, до ресторана тоже, но только он совсем в другой стороне. Мы с Надей, моей тетей, несколько раз проходили мимо этого ресторана. Надя тоже живет в этом районе, но до ее девятиэтажки еще пару остановок.
Чем ближе мы подходим к "Нефтчи", тем сильнее у меня бьется сердце. Еще немного, и оно выпрыгнет у меня из груди прямо на тротуар!
Вот уже и двери ресторана, большие, блестящие. Мы входим внутрь, а там, в предбаннике, вернее, в комнате перед входом в ресторан, стоит швейцар. Да, именно так. В красной ливрее с желтыми металлическими пуговицами. Это было неожиданно — увидеть его так внезапно. Он перегораживает нам дорогу и спрашивает, чем он может нам помочь. Мама отвечает, что ей нужно пройти внутрь. Он не пускает. И снова задает тот же вопрос.
— Понимаете, там мой муж. Он там, я знаю. Мне нужно просто посмотреть. Я просто посмотрю, и всё. Пустите меня! — мама повышает голос.
Господи, почему я ещё не провалилась сквозь землю от стыда! Всё произошло так быстро и неожиданно для меня. Да и для мамы, наверное, тоже.
Нас так и не пропустили. Я мельком видела, как некоторые люди, обедавшие в ресторане, повернули головы в нашу сторону. В их взглядах читалось недоумение. Ещё бы! Представьте себе: женщина с девочкой-подростком пытаются пройти внутрь. Швейцар чуть ли не силой выставляет мою маму за порог. Я иду следом. Просто, чёрт знает что такое!
Мы возвращаемся домой. Я понурая и молчаливая, мама — возбуждённая и разговорчивая. Можно подумать, этот позор ещё больше придал ей сил и уверенности. Нам надо зайти за братиком в садик. Кажется, мама совершенно забыла об этом.
— Мам, нам в садик.
— Да, доченька, я знаю. Ты видела это? Вот же нахал!
— Да, мам, я всё видела. Я же была там.
— И всё из-за твоего отца.
— Я думаю, что его не было там.
— Откуда ты знаешь?
— Я думаю, что если бы он был там, он бы нас увидел и сразу бы вышел к нам.
— Ха! Он же трус! Линда, твой отец — трус. Трус и ****ун! Он мог, наоборот, спрятаться!
Я пожимаю плечами. Мне уже всё равно. Я просто хочу домой.
Но и дома меня не покидает гадкое ощущение чего-то липкого и противного, чего-то, что будто обмазало меня с ног до головы. Совершенно не хочется ужинать. Говорю об этом маме и хочу убраться в свою комнату.
Слышу мамин бодрый голос:
— Линда, не рассказывай папе об этом. Лучше не надо. Хорошо?
— Хорошо.
— Может, его и правда там не было. — Мама поднимает трубку телефона. — Алло, это стадион? Можно Виктора Сергеевича? Это его жена. Алло, Витя, ты скоро будешь дома? Хорошо, мы тебя ждем. Целую.

глава 10

Надя, моя тетя, говорит, что мама очень сильно любит папу, поэтому так себя ведет. Она часто ругается с мамой и уговаривает ее отдать меня ей на воспитание.
— Ты угробишь Линду, просто угробишь ее в один день. Она слишком порядочная и чувствительная для такой ненормальной матери, как ты.
— О чем ты говоришь, Надя? Никто ее тебе не отдаст.
Я и сама не пойду жить к Наде. Разве я могу оставить мамочку наедине с моим отцом и всем этим кошмаром? Кошмар — это наша жизнь, которую портят все эти любовницы и злые завистники.
Я не знаю, права ли Надя, когда говорит, что мама сильно любит папу. Ведь мама уверяет, что без папы ей лучше, они постоянно ругаются. Я мечтаю о том, чтобы они развелись, это правда. И вроде мама соглашается. Она сама постоянно обсуждает это с моей бабулей, женой Вадима, своими коллегами на работе. Я много раз это слышала, когда приходила к ней на работу после школы.
Почему Надя просит отдать меня ей? Я сама в этом виновата. Как-то раз я осталась ночевать у Нади на выходные. Мы с ней чудесно провели время: были на качелях, на бульваре, потом поужинали, она набрала мне ванну, я искупалась. Мой любимый шампунь "Кря-кря", он так приятно пахнет! Надя постоянно его мне покупает. Потом она расстелила раскладушку. Я очень люблю спать у неё на раскладушке. Белые простыни и наволочка обволакивали нежным ароматом. Надя даже прочитала мне маленький рассказик и потом поцеловала на ночь. И выключила свет в люстре, но оставила включенным ночник. И вот тут-то мне стало так хорошо, что даже в груди заныло от счастья и нежности. Я вздохнула и сказала, сама не понимая почему, это вырвалось как-то само собой. Я сказала, улыбаясь:
— Как хорошо! Как же мне хорошо!
Надя посмотрела на меня в тот момент и ничего не сказала, поджала губы и быстро вышла из комнаты. Вот после этого-то она и стала просить маму отдать меня ей.
На следующий день, когда она привезла меня домой, она, видимо, рассказала об этом маме. Они разговаривали в дальней комнате, потом Надя стала кричать на маму. Затем Надя вышла из комнаты, быстро подошла ко мне, поцеловала, крепко обняла и ушла.
Немного погодя мама сказала мне:
— Не думала, что тебе так плохо дома, Линда!
В тот момент я была без остатка уничтожена своим предательством. Слезы хлынули из глаз.
— Мамочка, миленькая, прости! Не знаю, почему я так сказала. Я совсем не то имела в виду, — быстро затараторила я. — Мы ходили с ней на качели, потом на выставку змей, понимаешь? Там было хорошо на качелях. Вот я и сказала потом, я имела в виду качели.
— Успокойся, Линда. Ты не виновата. Это все из-за твоего отца. Он портит нам жизнь!
Уф! Я немного выдохнула. Кажется, мама не сердится на меня больше.
— Ну ничего, мне на работе посоветовали одного колдуна, мужчину. Говорят, он очень сильный. Мы с Эллой в четверг поедем к нему. Ты же помнишь Эллу?
Да, я помню Эллу. Это с ней моя мама шушукается в гостиной, когда она приходит к нам в гости.
— Да, мамочка, я помню Эллу.
Элла гораздо моложе моей мамы, по крайней мере, мне так кажется. По-моему, она новенькая, то есть работает не так давно с мамой. Ее муж, он тоже работает на этом же предприятии, на электросети. Только он какой-то там начальник. Не совсем главный, а так, немного главнее, чем все остальные. Значит, мама поедет с Эллой к колдуну. Надеюсь, он скажет маме, как правильно ей поступить.
Наступил четверг. Вечером я с нетерпением ждала маму. Они с Эллой отпросились с работы пораньше, чтобы попасть на встречу с колдуном. Мама вернулась почти в то же время, в которое она обычно возвращается с работы.
— Ну, Линда, — заявила она с порога, — он, конечно, очень сильный!
Я сразу поняла, о ком речь. Еще бы!
— Мам, расскажи, — прошу ее.
— Он все подтвердил. Все, как я и думала. Хотела бы я, чтобы это услышал твой отец. О чем он говорил.
— О чем, мамочка? — сгораю от нетерпения.
— Они его кормят! Понимаешь, Линда, они его опаивают там на работе. Привораживают. Он же пьет чай, ест. Вот они и подсовывают ему говно всякое.
— Он бы заметил.
— Как? Это же незаметно, Линда. Размешают что-то в чай, и все. А сколько раз они из дома приносят еду и угощают его. Я ему говорила, чтобы не смел брать. Но он может мне говорить одно, а сам жрет исподтишка.
Вот же сволочи! Я искренне недоумеваю. Бедная мамочка, сколько же можно ей терпеть такое?
— Мам, ты скажешь об этом папе?
— Конечно, скажу! Уже весь город знает об этом! Мне на работе постоянно говорят. Ты знаешь, Линда, — продолжает мама, — это легко — приворожить человека. Нужно только взять своих месячных немного и капнуть в чай. Или в еду.
Фу, не может быть! Неужели кто-то так делает?
— Но, мама, это невозможно! — Я просто ошарашена этим открытием.
— Ты-то откуда знаешь? Что там нужно, возьмут немного на ваточку, мазнут и потом в чай незаметно приложат.
Господи, меня сейчас стошнит! Что же они вытворяют с моим папой?! Сволочи!
Весь остаток дня и ещё несколько последующих я под впечатлением от услышанного. Стоит мне вспомнить об этом, как мои щеки начинают гореть от стыда. Это так ужасно!
Мама же настолько воодушевилась от своего визита к колдуну, что тут же обзвонила всех знакомых и обо всем рассказала им. Начала она с бабули, потом была Надя, потом тетя Таня и тетя Вера — они тоже мамины коллеги по работе. Потом дошла очередь и до папы, когда он пришел домой.
— Витя, скажи мне честно, ты ешь что-нибудь на работе? Когда тебе эти суки предлагают, ты берешь у них еду?
— Нет, Рая, я же тебе говорил об этом тысячу раз!
— А чай пьешь?
Небольшая заминка.
— Нет, Рая.
— Врёшь! Я же вижу, что ты врёшь!
— Ничего я не вру!
— А как же ты пьешь чай?
— Я его не пью вообще! — папа начинает раздражаться.
— Витя, — вкрадчивым голосом продолжает говорить мама, — я же тебе говорила про колдуна?
— Да.
— У нас на работе все его хвалят. Все говорят, что он говорит всю правду.
— И что? Что он сказал? — интересуется папа.
— Что тебя привораживают, кормят всяким говном. Месячные тебе льют в чай!
На удивление, папа остался спокоен. А мама сильно разочарована, наверное, она ждала совсем другой реакции.
— Ты что, оглох?
— Рая, это всё неправда.
— Что?! Что ты сказал?
— Я говорю, — спокойно попытался объяснить папа, — что такого просто не может быть.
— Я всё поняла. — Мама торжествующе улыбнулась и закивала головой. — Ты этих ****ей защищаешь. Ещё бы! Ещё бы ты их не защищал!
— Ты опять за своё?
— Когда это прекратится, Витя? — теперь мама плачет.
— Что ты от меня хочешь?
— Уйди с этой работы.
— Ты что, охренела совсем? А кто тебя кормить будет? Как ты жить будешь?
— Прокормит кто-нибудь.
— Иди ты... — папа вышел в сад.
— Куда мне идти, Витенька? — мама вышла за ним следом.
— Рая, оставь меня в покое. Прошу, оставь. Не накаляй обстановку.
— Чтоб они все сдохли!... — маму уже не остановить.

глава 11

Английский язык у нас ведет товарищ Рена. Она неплохая, только изначально она наша старшая вожатая в школе. Наш класс с начала учебного года поделили на две группы. Одну группу учит английскому товарищ Рена, а другую — Елена Павловна. Елена Павловна знает английский гораздо лучше, я в этом сразу убедилась, когда нас иногда объединяли. Предполагается, что у товарища Рены много дел в школе, хотя это вряд ли так. Она просто целыми днями сидит у себя в кабинете и пьет чай. Как мы узнали потом, она племянница нашей директрисы. Я даже не знаю, знает ли она английский язык, потому что примерно полгода мы учили две фразы, доводили их до совершенства, так сказать. А вот Елена Павловна точно знает английский. Но, если быть честной, вторая группа, которую ведет Елена Павловна, тоже не далеко ушла от нас. Не знаю, почему так получается.
Я староста класса. В чем это выражается? Почти ни в чем. У нас нет организованной общественной работы или чего-то подобного. Когда в школе проводятся линейки, я как староста должна отчитаться перед товарищем Реной, что мы построены и к проведению линейки готовы. Товарищ Рена скажет: "Вольно". Я повернусь, дойду до своего класса и тоже скажу им: "Отряд, вольно!" — и всё. Затем мы все слушаем нудятину от нашего завуча и директрисы. Вернее, совсем не слушаем, потому что всё, что они говорят, несущественно и одно и то же. Одно хорошо: эти линейки проводятся во время уроков. Хоть какое-то разнообразие.
Нет, я совершенно не против общественных дел и работы. И многие в нашем классе тоже. Мы даже пытались сами что-то придумать, кому-то помочь. Разговаривали между собой, например, у кого соседи — бабушки или дедушки беспомощные, или что-то в этом роде. Пытались разговаривать на эту тему с нашей классной и товарищем Реной. Классная снисходительно улыбнулась и перевела тему, сказав, что было бы неплохо нам об учебе подумать. А у товарища Рены глаза расширились в два раза. Я думаю, что она вообще не поняла, о чем мы? Или поняла и испугалась. Она только головой кивала и всё, как болванчик. В общем, все наши начинания увяли на корню.
Хм, вспомнился сейчас мне один смешной случай. Я тогда была совсем маленькая, в первом классе, и только научилась писать. Вернее, даже не научилась толком. И почему-то я решила написать объявления. Примерно такое: "Люди, берегите, пожалуйста, природу!" Написала несколько штук, подошла к маме, чтобы проверила текст. А мама как раз спала, сонная была и сквозь сон машинально одобрила. Я, довольная, расклеила эти объявления у нас в саду и на улице. Немного прошлась вправо, немного влево. И кое-где приклеила, как смогла. Потом уже, когда мама окончательно проснулась и увидела плоды моей работы, заставила меня всё отклеивать. Жаль, я была тогда такой гордой и довольной, чувствовала себя причастной к чему-то большому и хорошему. Но мама сказала, чтобы я никогда так больше не делала. Хорошо, мамочка.
У Нади роман. С женатым мужчиной. Мама говорит, что он козёл. Надя очень красивая, у неё такие чудесные длинные волосы до пояса, серые глаза, и вся она такая воздушная и нежная. За ней много мужчин ухаживало. Так мама рассказывала, а она, глупая, выбрала самого дурного. Я, конечно, делаю вид перед Надей, что ничего не знаю. Я, вообще-то, и не знала бы, если бы не мама.
— Линда, никогда не будь такой дурой, как твоя тётка! Это же надо! Он такой страшный, почти лысый. За ней Паша ухаживал, замуж звал. Какой красивый парень! Он ей говорил: "Всё сам буду делать, только согласись". Она отвечала: "Я готовить не умею", а он: "Яичницу пожарим, и хватит нам". Просто подарок, а не мужчина! Вот увидишь, Линда, он её до добра не доведёт, это всё плохо кончится!
Мне было жаль Надю, я желала ей добра. Но она моя тетя, и я не хотела смотреть на нее как-то по-другому, осуждать за ее роман или переживать по этому поводу. Я выслушивала, но старалась пропускать мамины слова мимо ушей.
Последнее время мама погруснела, они не разговаривают с папой уже три дня. Они и раньше так делали, но атмосфера от этого в доме еще напряженнее. Если бы они просто не общались между собой, то это в чем-то и было бы неплохо. Сидели бы в разных комнатах и занимались своими делами. Но они норовят поддеть друг друга так или иначе: хмыкнуть, пройтись мимо другого или еще что. А это очень чувствуется. А самое ужасное — это то, что я совсем не могу расслабиться в такой обстановке. Мама постоянно обращается ко мне со словами: "Скажи своему отцу то, спроси своего отца- как сегодня поживают его проститутки, посмотри на своего предателя-отца". Папа всегда мирится первым. Просит прощения, они начинают улыбаться друг другу, шутить. Я радуюсь таким примирениям. Наконец-то можно спокойно вздохнуть.

глава 12

Бабушке становится всё хуже и хуже. Она всё чаще сидит или лежит. Раньше она была энергичной, бодрой. Сейчас как будто время вокруг неё замедляется. Нужно приноровиться к её шагам, движениям, разговору. Я её люблю, по-своему, но мама её не переносит. Часто она вообще запрещает мне к ней приближаться. Мама боится, что бабушка мне наколдует что-то плохое. Тогда я начинаю побаиваться бабушку, не доверять ей. Но всё равно мне её очень жалко. Ведь она кажется такой беспомощной.
Однажды мама очень сильно поругалась с бабушкой. Она кричала, что та ведьма, настраивает папу против неё, что она хочет угробить мою маму. Бабушка просто молчала, но мама от этого только злилась ещё больше. Потом бабушка повернулась и ушла к себе. Мама места себе не находила в тот момент. Она налетела на меня, чтобы я не смела даже смотреть в сторону бабушки! Потом она то же самое сказала моему папе. Папа вроде бы согласился, хотя и нехотя. Вся наша семья стала избегать бабушку. Мне вовсе не хотелось вызвать на свою голову гнев моей мамочки. И я себя сознательно убедила, что мама права, бабушка плохая! Я и братику запрещала общаться с бабушкой.
На дворе стоял тёплый вечер. Мама купалась в бане, братик играл в саду. Ко мне тихонечко подошёл папа и тронул за плечо. Я удивлённо посмотрела на него. Он подвёл меня к ярко освещённому окну, и я поняла, что он хочет, чтобы я посмотрела в него. Это было окно бабушкиной комнаты. Она сидела в углу на маленькой скамеечке, такая жалкая и несчастная. И смотрела в одну точку. Моё сердце сжалось от боли к ней. В горле образовался противный комок, и я заплакала. Папа спросил:
— Жалко её?
Я закивала головой.
— Тогда скажи маме, чтобы она не злилась на нее.
— Хорошо, — выдавила я из себя.
Хотя в тот момент я боязливо поглядывала на дверь бани, чтобы, не дай Бог, не увидела мама. Не увидела, что я приблизилась к бабушкиному окну.
— Поговори с мамой, убеди ее.
— Я постараюсь.
Разве он не понимал, как это невозможно сложно сделать? Убедить мою маму в чем-либо.
Но я постаралась. Да и мама уже остыла, или ей просто надоел этот затянувшийся конфликт с моей бабушкой. Через некоторое время мы уже снова общались с бабушкой. Я очень редко обнимала ее или дедушку. Не знаю, как будто между мной и ними сразу вырастал невидимый барьер, хотя мне хотелось сделать это. Хотелось погладить ее по голове, прижать к сердцу и сказать, что моя бабушка очень хорошая. И дедушка. Но я не могла.
Дорогая бабушка, я понимаю, что тебе очень плохо. Наверное, тебе хотелось бы другой семьи, чтобы папа и мама любили тебя. Чтобы твои внуки крепко тебя обнимали, повиснув на шее. Нет, дорогая бабушка, этого не случится уже никогда. Ведь я вижу, как с каждым днем становится все только ужаснее. Дедушка пьет, братик обзывает тебя и бросается в тебя игрушками. Папа не может защитить тебя. И я не могу тоже. Неужели ты и правда желаешь нам зла? Если это так, пожалуйста, не надо. Может быть, тогда моя мама не будет злиться на тебя и позволит мне шутить с тобой, смеяться, рассказывать школьные новости. Не колдуй нам, бабушка, пожалуйста, и тогда я больше никогда не буду тебя ненавидеть.
У меня хорошие отношения с Катей: я о многом ей рассказываю, да и она мне тоже. У нее умер отец, когда она была совсем маленькой. У Кати есть еще две старшие сестры, но они не дружат между собой. Вернее, дружат, но не очень. Катины сестры более послушные, а Катька по характеру - своевольная. Ее мама много раз говорила ей: "Зачем только твой отец отговорил меня от аборта? Почти в последний момент с кресла снял? Вот он умер, а я с тобой мучаюсь теперь". Не знаю, мне кажется, ее мама любит Катьку, просто говорит так от плохого настроения. Я иногда бываю у Катьки в гостях, она живет рядом со школой, совсем рядом, в трех минутах. Так вот, хоть я и рассказываю Катьке о многом, все же не могу признаться в некоторых вещах. Например, про бабушку. Просто говорю, что мама с ней не ладит, не вдаваясь в детали. Может быть, мне стыдно? И про колдуна рассказала вроде мельком, хотя и с подробностями, будто сама знакома с ним лично. Хотя про папиных любовниц рассказывала, не конкретно, конечно, а так, мол мама так думает, что папу моего могут приворожить на работе. Катька нисколько не удивилась, говорит: "Такое сплошь и рядом происходит". Привела в пример свою соседку, маму Алены. Алена — наша ровесница, только учится в параллельном классе. У Аленки и Кати хорошие отношения, все же соседи. И я с Аленой тоже хорошо общаюсь. Она спокойная, тихая девочка. Так вот, мама Алены тоже приворожила Алениного папу, и так сильно, что он ее сначала крепко любил. Потом приворот закончился, и он стал ее бить, потом они стали вместе пить, и папа Алены умер. А мама Алены теперь алкашка и порой ходит по двору, когда она пьяная совсем, в непотребном виде. Катька рассказала, что временами к Аленке приходит бабушка с подарками по папиной линии и орет на весь двор, что так и надо Алениной маме за то, что она приворожила и сгубила ее сына. Да уж, выходит, мамочка права. Такое действительно сплошь и рядом происходит.

глава 13

Катьке нравится Чингиз. Она встретила его на своей легкой атлетике. Он живёт совершенно в другом районе, далековато от нашего. Катька постоянно хвалит его, восхищается им. Ах, у Чингиза такие бездонные голубые глаза! Ах, Чингиз такой сильный! Чингиз прыгает выше всех, Чингиз бегает дальше всех! Или быстрее. Какая, в общем-то, разница? Он старше Катьки на два года. Я не видела этого Чингиза вживую, но он мне порядком уже надоел.
А мне нравится Незнайка. Он учится в нашей школе, классом старше. Это его прозвище — Незнайка. На самом деле его зовут Дима, но его редко кто называет по имени. Все зовут его Незнайкой. Это потому, что когда ему что-то говоришь или о чём-то спрашиваешь, он отвечает примерно так: «Нууу, незнаю, может быть, и так», «Нууу, незнаю, вполне может сработать». Типичный Незнайка.
Он живёт рядом, почти рядом с моей бабулей, в соседнем дворе. Но я знаю примерно: всё-таки почти рядом — это не рядом. В чужом дворе, где я никого не знаю и нет общих знакомых, у которых можно было бы узнать что-то поподробнее. А впрочем, мне вполне хватает и его самого. В иной день его так много в школе, что я теряюсь. В общем-то, я не робкого десятка и за словом в карман не полезу, но стоит только мне заметить его на перемене или возле школы, мне становится очень неловко. Пытаюсь, конечно, изо всех сил не показывать своего волнения, и вроде бы получается.
Я не уверена, что Незнайка вообще замечает меня. Вернее, замечает осознанно. Он выше всех в своём классе. В нашем же классе больше половины мальчишек ниже девочек. Пеньки! У нас бывают с ними раздоры, но в целом обе половины довольно мирно существуют друг с другом.
Ещё я точно знаю, что нравлюсь двум мальчикам в нашем классе, а ещё одному — периодически. Он влюблён то в меня, то в Оксану. Его вполне можно понять: Оксана очень утончённая, словно барышня из прошлого.
Надя, моя тётя, часто спрашивает меня, нравится ли мне кто-то из мальчиков. Отвечаю, что нет. Не думаю, что мне нужно ей что-то рассказывать. Это будет неправильно. Она, наверное, начнёт подшучивать надо мной. Так и до мамы скоро дойдёт. Нет, лучше никому ничего не рассказывать. Ведь когда взрослые спорят или ругаются между собой, они могут раскрывать чужие секреты. Вот, мол, ты какая непутёвая, ты даже не знаешь, что у тебя под носом происходит, или: "Мне один человек сказал про тебя такое". И этим человеком могу оказаться я. А ещё я заметила, что взрослые очень легко всё приукрашивают. Или преувеличивают, или преуменьшают. Мало кто из них придерживается точных фактов. Обычно из этих самых фактов они лепят, как из пластилина, нужную им фигуру. Поэтому проще молчать.
Родители помирились, теперь они дружно ругают мою бабулю. Папа думает, что бабуля могла бы делать побольше хорошего для своей дочери, например, помогать деньгами. Бабуля и помогает. Она часто покупает нам еду, делает нам с братиком подарки. Папа любит откладывать деньги, он их копит. У него есть небольшая железная коробка, в неё-то он и складывает бумажные купюры. Но однажды я заметила, что там не только деньги, но ещё и какие-то бумажки побольше — по размеру, чем обычные деньги. Ещё у него есть дипломат, он хранит в нём новые кроссовки "Адидас" и несколько рубашек, совсем новых, в упаковке. У папы много красивой одежды, мне очень нравится его белый костюм. Правда, он редко его надевает. У мамы тоже достаточно много разной одежды. Я в основном хожу в школьной форме, а если бывает холодно в классе, надеваю сверху белую вязаную жакетку.
Мои родители часто ругаются из-за финансов. Папа не даёт маме много денег. Мама говорит, что он скупердяй и крохобор, а свою зарплату она тратит буквально за пару дней. Мне временами она выдаёт в школу двадцать копеек на буфет, или же я беру завтрак с собой: бутерброд с сыром или колбасой. Но мне больше нравится покупать еду в школьном буфете.
Не знаю, почему у нас в семье не хватает денег. Мой дедушка, мы с ним называем друг друга Сачок, ещё и свиней держит. У нас в саду построены два сарая для них. Он их кормит, ухаживает за ними, а потом, когда они достаточно подрастут, их убивают. В такие дни я убегаю в самую дальнюю комнату и накрываю голову подушкой, чтобы не слышать их визги. В этот же день к нам приходят разные люди и покупают мясо. Почти сразу всё раскупают, видно, договариваются заранее. И все деньги Сачок отдаёт папе. Может быть, оставляет себе что-то, но в основном отдаёт, потому что мама не раз говорила папе, что он обирает и своего отца тоже, держит его за раба. А денег всё равно не хватает.


глава 14

Недавно мы ходили с бабулей на кладбище. От бабулиного двора оно ближе, чем от нашего. Нужно пройти минут двадцать до поворота на него и спуска. Возле кладбища есть другие дворы, но в основном дома там стоят подальше друг от друга. Ближе к самому кладбищу продают цветы, сейчас в основном гвоздики. Ведра с гвоздиками стоят возле ворот таких домов. Видимо, их жители их как-то выращивают внутри или перепродают. Почти у всех там большие сады. Моя бабуля решила купить букетик гвоздик, чтобы украсить ими могилку своей мамы, моей прабабушки.
И вот мы подошли к одним таким воротам. И как же я сильно удивилась, что появившийся продавец оказался моим одноклассником. Бахтияр! Это же был он собственной персоной. И в то же время это был совсем другой мальчик, как мне показалось на тот момент. И дело тут было не в том, что на нем была надета домашняя одежда, а не привычная школьная форма. Нет, совсем в другом. Это был Бахтияр, живущий неизвестной мне параллельной жизнью. И, словно каким-то внутренним чутьем, я поняла, что лучше с ним не здороваться, что лучше притвориться незнакомыми. И это было правильным решением. Он был очень растерян, хотя и выполнил все необходимые обязанности продавца букетика гвоздик. Может быть, только с большим усердием, чем это было принято.
Я старалась не смотреть на него, он тоже. Лишь мельком я поймала его взгляд, брошенный на меня. Вспышка, мгновение, в котором промелькнул наш школьный класс: он, сидящий за третьей партой, его коричневый портфель, суматоха при выходе из школы. И все снова исчезло. Сейчас мы стоим возле дома Бахтияра, и он протягивает сдачу моей бабуле. Вот все и закончилось.
Но тут из дома, вернее, из ворот дома вышел какой-то мужчина и грубо обратился к Бахтияру. Бахтияр — мальчик невысокого роста, но после появления этого мужчины он стал как будто еще ниже и еще что-то. Он стал жалким и беспомощным.
— Ты всё сделал? — громко поинтересовался мужчина.
— Да, — еле слышно ответил мой одноклассник.
— Желаете ещё чего-нибудь? — слащаво обратился этот мужчина к моей бабуле. — У меня есть ещё шикарные бордовые розы, но этот осёл, этот олух, не успел их выставить.
— Нет, благодарю вас, нам больше ничего не нужно.
— Если что, мы всегда торгуем здесь. Приходите ещё.
— Спасибо, — ответила на его предложение бабуля, и мы отправились дальше. Уже уходя, я скорее почувствовала, чем услышала, как этот мужчина дал подзатыльник Бахтияру и сказал:
— Сколько можно тебе говорить? Быстрее надо всё делать! Пошёл с моих глаз, недоносок!
Мне стало неловко и больно за Бахтияра. Я ведь сразу поняла, что это был его отец.
До этой самой встречи я не могла представить Бахтияра в этой роли. Хотя какая же это роль? Это его жизнь. Его семья, его отец. Мерзкий отец, если честно. Грубиян!
Потом, в школе, я, конечно же, ни словом не обмолвилась с Бахтияром об этом случае. Не бойся, Бахтияр, я сохраню твою тайну. Я не расскажу об этом даже Катьке. Хоть мы и не были близки с Бахтияром в классе, и скорее он держался особняком, я понимаю его. Теперь понимаю. Торгаш. Мы относились к таким с неприязнью.
Мы все притворяемся в школе. И я тоже не исключение.
После кладбища, когда я уже была дома, к нам пришла Надя. Она буквально ворвалась как ураган. Наскоро поцеловав меня и братика, она обратилась к маме:
— Ты что себе позволяешь? Ты просто мерзкая баба.
— Надя, успокойся, я совершенно тебя не понимаю. Что случилось?
— Хватит врать! Ты всё прекрасно понимаешь! Я тебе этого никогда не прощу!
— Послушай, я тебя люблю и хочу для тебя лучшего.
— Неужели? Лучшего? Знаешь, кто ты? Ты злобная сука!
Ах! Это она про мою мамочку? Надя, как ты можешь? Мне стало не по себе. Это, наверное, сон? Но нет, это была реальность.
— Как ты вообще узнала его адрес? — орала Надя на маму. — Как ты посмела? Я не знала, куда мне от стыда провалиться когда он мне рассказал.
Видимо, мама сначала сдерживалась и пыталась как-то урегулировать ситуацию. Сейчас же она стала тоже кричать на Надю.
— Он кобель! Он обрюхатил мою сестру! И я, по-твоему, должна молчать?
— Это не твоё дело!
— Ещё как моё! — кричала мама. — Я всё ему высказала, но этого мало. Не смей мне указывать, как мне поступать!
Кто кобель? Это мама про Надюного ухажёра? Думаю, да. Тут только до меня стало доходить. Обрюхатил? Надя, что, беременна? Или это не Надя? Тогда кто? Мысли лихорадочно кружились в голове. Но ведь у мамы нет больше сестры, по крайней мере, кого я знаю.
— Видеть тебя больше не хочу после этого! Мерзость!
И Надя направилась к двери.
— Ты мне потом ещё спасибо скажешь! — прокричала ей вслед мама.
Дверь громко хлопнула.
Я была так удивлена происходящими событиями, что не сразу услышала мамины слова.
— ... Дура она! Я хотела её защитить. Подумаешь, задела её ****уна. Он ****ун, Линда!
— Кто? — уточнила я, хотя уже давно поняла, о ком речь.
— Её Коленька.
— Мамочка, Надя что... беременна? — осмелилась я задать волнующий меня вопрос.
Мама церемонно поджала губы.
— Да.
— Но у нее же нет мужа.
— Вот видишь, доченька, ты всё хорошо понимаешь. И все вокруг сразу понимают. У нее нет мужа, он никогда не женится на ней.
— У нее будет ребёночек?
— Хм, ребёночек. У нее будет безотцовщина! И она еще смеет мне указывать, как мне поступать. После всего? Как ты думаешь, Линда, разве я не права?
— Конечно, ты права, мамочка.
— Я пошла к этому козлу домой. Не стала заходить прямо к нему в дом, а пришла к ним во двор. У него общий двор, как у твоей бабули. Спросила, где живёт этот Николай Ляпишев. Сказала: «Позовите». Он вышел. Этот ****ун сразу меня узнал. Весь покраснел, — улыбнулась мама своим воспоминаниям. — Так я ему и говорю: «Если ты моей сестре плохое сделаешь, ты пожалеешь!»
— А он? — неожиданно для себя задала я вопрос.
— Линда, они все трусы! Запомни это! У него аж губы затряслись. Бе-бе-бе. «Я ничего не сделаю». Хм, надо было к его жене пойти, — мечтательно произнесла мама, — вот тогда посмотрели бы на него.
— Мам, а как быть Наде? Она что, теперь будет делать?
— Рожать! Эта дура собралась рожать. Идиотка гулящая. Все на нее пальцем будут тыкать: «Нагуляла».
— Но как же теперь? Что нам делать? - волновалась я.
— А мы-то что? Это не мы её обрюхатели. Пусть теперь расхлёбывает. Может, от нас отстанет. Линду ей подавай на воспитание. Вот пусть своего нагулёныша и воспитывает. Посмотрим, какая она будет мама!
Я сильно растроилась. Мне было очень жалко Надю. Не хотелось бы чтобы над ней все смеялись и тыкали в нее пальцем. Может все еще образумится, - подумала я. Хотя вряд ли. Для Нади все кончено, как говорит моя мамочка.

глава 15

Вчера мы с мамой ездили в церковь. Тетя Люба посоветовала ей купить в церкви ладан, чтобы убрать из дома все нехорошее. В церкви мне понравился красивый дворик перед ней, а внутри — не очень. Было много народу, и все толкали друг друга. Хотя это церковь, люди в ней выглядели неприветливо. А служки-женщины, не знаю, как их правильно называть, вообще смотрели на всех с презрением и разговаривали грубо. Во всяком случае, мне так показалось. Неуютно.
Мы купили ладан, и дома мама положила его на ложечку и растопила над огнем. Ладан стал расплавляться на ложечке и таять. Потом от него пошел дымок и запах — странный запах, густой и тягучий. Мама стала ходить по квартире с этой ложечкой и читать молитву.
Я верю, что это нам поможет. Мамочка сильно устает и рано ложится спать. Папа стал очень грубым и замкнутым. У него проблемы на работе.
На днях я встретила Надю у бабули. Она приезжала к ней в гости, чтобы поговорить с женой Вадима. Я, хоть и старалась этого не показывать, то и дело бросала взгляды на ее живот. У нее там ребенок. Надя все-таки заметила мое любопытство. А кто бы нет?
— Линда, ты уже большая девочка и все понимаешь. Да, у меня будет малыш.
— Но у тебя же нет мужа, мама говорит, это плохо.
— Твоя мама права. Но, понимаешь, мне уже достаточно лет, чтобы принимать самой решения. Коля очень умный, я хочу, чтобы мой ребенок тоже был умным.
Что ж, ей виднее. Я видела этого Колю только один раз, и то мельком. Мне он показался похожим на чистый лист бумаги из тетрадки в линию. Но Наде я этого не сказала.
Надя уже беременна, и у нее будет маленький ребенок. Я все равно ее люблю, и мне безразличен ее позор. Ведь у Лиды тоже нет папы, и у некоторых моих одноклассников. Это я уже потом об этом думала. И все же как-то живут. Но вот что я не могла простить Наде, это то, что она обзывала мою мамочку. Тем более вот сейчас Надя сама призналась, что моя мама права. Мамочка хотела защитить непутевую тетю. А Надя повела себя некрасиво с ней. Сейчас они не разговаривают с моей мамой. И еще я слышала, что у этого Николая есть сын-подросток. Мама сказала, что видела его потом во дворе, когда ходила к этому кобелю. Как-то все очень запутано. Еще мамочка говорит, что Надя хочет специально рожать, надеясь, что сможет привязать ребенком Николая. И тогда он никуда от нее не денется. Я верю мамочке.
Вечером вызывали скорую бабушке. Она почти не встает с кровати, ей сложно разговаривать и шевелиться. Моей мамочке приходится ухаживать за ней. Как-то, проходя мимо бабушкиных окон, я услышала, как мама говорит ей:
— Ну что, довыделывалась? Конечно, кто теперь будет смотреть за тобой? Кто будет твои горшки выносить? Рая. Теперь-то я тебе нужна. Что, теперь не поколдуешь? Это Бог тебя наказывает.
Бабушка что-то сказала в ответ, но было не разобрать.
Сегодня на уроке математики Наида Эдуардовна светилась, как начищенный тазик. Она была само очарование: шутила с нами, рассказывала про свою дочку. Потом спросила:
— Ну, кто хочет пойти к доске? Кому нужны хорошие оценки?
И тут она заметила Веру. Вера сидела за второй партой от входа, низко опустив голову.
— Ну-ка, посмотри на меня.
Вера нехотя посмотрела.
— Что это? — чуть ли не закричала Наида Эдуардовна.
Вера молчала. Остальные тоже.
— Я тебя спрашиваю, что это? Откуда?
— Это мама.
— Мама? — удивленно переспросила Наида Эдуардовна.
А чего удивляться? Мы все знали, что Верина мама бьет ее и ставит их с братом на колени в угол на горох. Вера сама нам об этом много раз рассказывала, но как бы в шутку. Вернее, даже не рассказывала, а так это выходило у нее вроде само собой. Ну, например, стоим мы как-то на перемене, разговариваем с девочками, и Оксана говорит: «Ее папа вчера напился и дал им с сестрой целых пять рублей на двоих. А утром попросил вернуть рубль, чтобы доехать до работы». И тут Вера говорит ни с того ни с сего, улыбаясь: «А нас мама вчера с Павликом на горох ставила (Павлик — это ее брат, младший), а папа раньше с работы пришел. Мама, как его в окно увидела, говорит нам с братом: «Быстро вставайте и трите коленки, чтобы папа не заметил». И смеется. Будто это весело». Мы тоже улыбнулись, но больше из солидарности. Верка же сама все понимает. Ее папа против такого наказания и ругает маму Веры, но та все равно бьет их. Вот и сейчас у Веры под глазом красовался синяк, его-то и заметила Наида Эдуардовна.
— А из-за чего она тебя так? — спросила математичка.
— Из-за сгущенки, — тихо ответила Вера.
— Из-за сгущенки? — непонимающе переспросила Наида Эдуардовна. — Из-за какой сгущенки?
— Мама подумала, что я ее съела, выпила из банки. А это не я была... Это Павлик.
Было видно, как растерялась Наида Эдуардовна. Интересно, что она скажет на это? Она же взрослая, не то что мы.
— Садись, Вера, — и через мгновение добавила: — Надо было тебе её, правда, съесть эту сгущёнку, чтоб было не обидно, — и улыбнулась.
А мы нет.

глава 16

Мамочка говорит, что когда умирают ведьмы или колдуны, они долго мучаются. Это она имеет в виду мою бабушку. Она так и не встает с кровати. Сачок пьет, не знаю, переживает ли он. Папе, по-моему, грустно. Сейчас каждый вечер мама рассказывает ему, как она ухаживает за его матерью, как ей это тяжело, но она делает это, потому что она хорошая и замечательная. Папа ей благодарен за это. Но все равно они так же по-прежнему ругаются между собой. Мама очень ревнует папу, все время проверяет его одежду в бане и нюхает его рубашки. Не пахнет ли от них духами?
Атмосфера в доме стала удушающей, и это не только из-за болезни бабушки. Как это ни странно и ни жестоко, но маме кажется, ее болезнь пошла на пользу. Она стала проводить с бабушкой больше времени, выговаривать ей прошлые обиды и упрекать ее колдовством. Мамочка как будто почувствовала свою значимость, и это действительно так и есть.
Вчера встретила Вадима, возвращаясь со школы. Он спрашивал, почему мы не приходим к ним. Действительно, мы уже больше недели не ходили к бабуле. Это, видимо, все из-за болезни бабушки. Маме некогда, и она устает.
Надя и мама наконец-то помирились. Я очень рада! Я простила Надю и не сержусь на нее. Она попросила у меня прощения за тот случай и подарила плюшевого зайца. А еще она подарила мне длинную рубашку, ее можно носить как платье. Белая, красивая, а на груди какая-то надпись на английском. Она фирменная. Рубашка мне очень понравилась, и заяц тоже.
Стало неуютно находиться в доме, мне страшно. Как будто в воздухе, в комнатах, повисли тучи. Они невидимы, но я их чувствую, кажется, если протянуть руку, то можно дотронуться до них. Сквозь них тяжело пробираться, они цепляются к мыслям, они проникают в мою душу, и я не вижу ясных очертаний происходящего вокруг. Я отгоняю эти тучи, эти мысли, но предчувствие чего-то нехорошего не покидает меня. Стараюсь не приближаться к бабушке, не слышать ее стонов, бормотаний. Неприятно от маминых слов.
— Старая карга умирает. Она мучается перед смертью, это ее грехи. Это за то, что она колдовала мне. Линда, ты знаешь, что колдуны перед смертью должны передать кому-то свою силу? Пока они не передадут, они не смогут умереть. Им обязательно кто-то нужен для этого. Наверное, после этих маминых слов я и стараюсь избегать бабушку. Вдруг она умрет, а ее сила перейдет ко мне? Как мне тогда жить дальше? Я буду проклята ее грехами. Я этого не хочу.
На работе моей мамочке кто-то сказал, что вроде бы видели моего папу с какой-то женщиной. Мама в бешенстве!
— Пока я смотрю за его матерью, эта свинья мне изменяет? Тварь неблагодарная!
— Мамочка, может быть, это не папа?
— А кто? Кто, Линда, я тебя спрашиваю? Таня, что, по-твоему, будет мне врать? Ее сестра знакома с этой Светкой (видимо, имеется в виду Светлана Николаевна, тренер по аэробике), она сама ей рассказывала. Говорит: «Ой, какие дела там творятся! Мы нашим директором крутим как хотим!» А эта шлюха — его любовница, ее подружка Татьяна Григорьевна, они чем только там не занимаются с Виктором Сергеевичем. Прямо в кабинете у него закрываются. Откуда она, по-твоему, это знает?
Я молчу.
— Скотина, ****ун потасканный! Что он, что его мамаша! Сволочи! Чтоб они сдохли!
Через два дня мы с мамой едем в незнакомый мне район. Мамочка настроена решительно, ей всё это надоело. Пора положить этому конец. Этому — это ****ство папы и Татьяны Григорьевны. Мы едем к ней домой. Мне уже всё равно. Я просто иду следом за мамой, пытаюсь отстраниться, насколько это возможно.
Татьяна Григорьевна живёт в двухэтажном доме, дом старый, как и двор. Здание довольно обшарпанное.
— Смотри, Линда, и как только твой папочка не раскошелился ей на новую квартиру за её-то заслуги!
Входим внутрь здания. Мама начинает громко и с выражением интересоваться, где находится квартира Татьяны Григорьевны. В общем холле появились несколько человек. Время обеденное: несколько детей, две пожилые бабушки, одна толстая женщина, один мужчина маленького роста, и пока всё.
Вот ее квартира, — сказала толстая женщина. — Только их никого сейчас дома нет. Они с мужем на работе, дети в школе.
Мама красноречиво смотрит на запертую дверь и вздыхает.
— А что случилось? — людей разбирает любопытство. — Что им передать, когда вернутся?
— Ничего, я хотела просто в лицо ей посмотреть, — пауза. — Она любовница моего мужа.
Все опешили. Думаю, им хватит такой сенсации на несколько дней точно. А Татьяне Григорьевне я теперь не позавидую. Но так ей и надо. Шлюхе!
Я все же немного злюсь на маму, мне неприятны эти ее поступки. Злюсь и на себя тоже, но больше всего на Татьяну Григорьевну. Сколько можно уже! Если это неправда, так уйди с работы! И живи спокойно себе.
Домой возвращаюсь понурая, мамочка тоже притихла. Видимо, ждет реакции папы. Но сейчас в ее пользу играет значимый аргумент: она ухаживает за его больной матерью.
Бури не миновать!
Папа орал на маму так сильно, что наши дальние соседи вышли посмотреть, что случилось, а дедушка протрезвел. Мама сначала молчала, потом не осталась в долгу: рыдала, обвиняла, проклинала. Сказала, что уйдет от него. Теперь окончательно. Детей он больше не увидит, и за своей матерью пусть смотрит сам с алкашом-отцом.
Братика стошнило, он, кажется, чем-то отравился. Что-то не то съел. Но кому какое дело до этого? Даю ему попить теплой воды с марганцовкой и уговариваю вырвать еще раз. У него получается. Глажу его по голове, и скоро он засыпает. Родители продолжают ругаться. Я тоже очень хочу спать, но боюсь ложиться, вдруг они начнут драться? Я уже потихонечку, незаметно убрала все ножи и вилки из кухонного ящика.
Вроде успокаиваются. Перед сном, когда я уже почти уснула, в комнату заходит папа:
— Линда, от тебя я такого не ожидал!
Сон пропал совершенно, плачу.

глава 17

Ура! Мамочка собирается разводиться с папой. Теперь уже по-настоящему. Сразу же поделилась этой восхитительной новостью с Катькой. Она за меня обрадовалась. Она говорит, что с отцами всегда сложно. Хотя своего она любит, но совершенно не помнит. У них дома, на комоде, стоит его фотография. На ней он красивый и молодой, и весело улыбается. Катька иногда целует его и говорит, что любит его. Еще она ему жалуется, когда мама ее обижает. Говорит, что чувствует, что он все понимает и слышит ее. Ей так легче.
Мамочка теперь постоянно предвкушает, как хорошо мы будем жить без папы. Будем покупать все, что захотим, ходить на качели, пойдем в цирк, зоопарк. Здорово! Жду не дождусь.
— Мам, а мы будем теперь жить с бабулей? — спрашиваю ее.
— Посмотрим, — отвечает мама загадочно. — Пусть я и не настаиваю. В любом случае я буду рада. Главное — это уйти от папы. Чтобы больше никаких скандалов. Наконец-то и мамочка станет счастливой! Кружимся с братиком по комнате.
Однажды в воскресенье мама сказала мне:
— Линда, пойдемте к бабуле.
О, наконец-то! Я уже соскучилась по ней, мы долго ее не навещали. Одеваю братику курточку и шапочку, мы готовы.
Погода сегодня немного ветреная, неприятная. В это время года ветра не редкость. Пасмурно. Играем по дороге с братиком в догонялки. Вот уже и бабулин двор. Собираюсь забежать к бабуле в дом.
— Линда, стой! — предостерегает мама.
Я в недоумении смотрю на нее.
— Посидите на лавочке немного, подождите меня. Я скоро. Нет, не на этой, — сказала мама, когда увидела, что мы с братиком собираемся сесть на лавочку рядом с домом бабули. — Не сюда, а на ту, — показала мама на лавочку в совершенно противоположном конце двора.
- Но, мама... - начала было я.
- Линда, не спорь. Я быстро.
- Хорошо.
Мы с братиком уселись на указанную мамой лавочку.
Сидите здесь и никуда не уходите. Я должна поговорить с тётей Шурой и скоро вернусь.
Ничего не понимаю.
Тётя Шура переехала совсем недавно в бабушкин двор. Я её ещё плохо знаю. Знаю только, что у неё есть маленькая дочка, и у тёти Шуры хриплый, грубый голос. Лида говорит, это оттого, что тётя Шура курит сигареты. Вообще, за последнее время у бабули во дворе стало жить три новых семьи. Старые жильцы уехали, продали квартиры новым. А до этого никто не переезжал с самого моего детства. Мы все знали друг друга и общались между собой. Сейчас, конечно, тоже, но не совсем.
Вот эта тётя Шура, например, живёт в доме тёти Оли. Она раньше там жила со своей старенькой мамой и дочкой Аней. Но после того как в нашем городе стало неспокойно, она переехала в другой город, кажется, в Калугу. У них там живут родственники. Тётя Оля была очень добрая, всё время улыбалась, угощала печеньем. Просила меня дружить с её Анечкой, играть с ней, приходить к ним в гости. Не сказать, чтоб Анечка мне не нравилась, она была на два года меня младше, но какая-то она была странная, тихоня. А вот её бабушка, напротив, была скандалисткой. Играем мы с девочками во дворе в куклы, а у Карины, той самой, что рассказала про моё ухо, мама очень хорошо шьёт. И она нашила Карине много кукольной одежды. Прямо целую кучу! Мы, конечно, завидуем ей. Хотя и шьём тоже, но нашу кукольную одежду не сравнить с Карининой. Так вот, Карина не жадная, даёт нам играть с этой одеждой, и мы её делим между собой. Между всеми девочками. Я, Лида, Карина и ещё Аида. Ну и Анечка с нами. Делим между всеми, и Анечке немного даём, тут её бабушка как налетит на нас:
- Анечку не обделяйте! Что ж вы жадничаете! Анечке всё плохое даёте!
Или же играем в догонялки.
– А что ж вы Анечку не ловите? Беги, Анечка, пусть тебя тоже догоняют.
Глупости, конечно, но неприятно. А Анечке будто всё равно. Совершенно всё равно, сколько ей платьев дадут или поймает ли её вообще кто-нибудь. Просто стоит и смотрит. Скажет ей бабушка:
– Иди домой, – она идёт. – Скажет: ешь суп, – она ест. – Скажет: подожди, пока остынет, – она ждёт. И так всегда.
Я даже не помню, когда они все уехали. Надо у бабули спросить. А тётя Шура – она совсем другая. Бабуля говорит, она ушлая очень. А сейчас моя мамочка у неё зачем-то в гостях сидит.
Мы с братиком уже стали порядком подмерзать, когда наконец-то появилась мама. Она улыбалась нам и помахала рукой. Родная мамочка! Я подумала, что теперь-то мы можем пойти к бабуле, но мама прошла мимо её дома, больно дёрнув меня за руку, когда я хотела войти в знакомую калитку.
– Нет!
Это было так необычно. Бабуля же дома, я видела её силуэт, мелькавший на кухне. И Вадим дома, и его жена. На соседнем крыльце показалась тётя Лида:
– О, кто к нам пришёл! Здравствуйте, – улыбнулась она.
Я улыбнулась ей в ответ, но мама ничего не ответила на это приветствие. Более того, как мне показалось, она сделала в ответ на него недовольное лицо и церемонно отвернулась в сторону.
– Мам, почему мы не пошли к бабуле? - спросила я после.
– Я тебе потом объясню, Линда. Не сейчас!
Хорошо, я подожду, но происходящее мне совсем не нравилось.

глава 18

Предчувствие меня не обмануло. Теперь я знала, что случилось. Знала, почему мы тогда не пошли к бабуле, почему мама была в гостях у тёти Шуры. Мама подала на бабулю в суд.
Сначала я совсем всё плохо себе представляла. Это было сложно понять. Но дело обстояло так. Моя мама, оказывается, задумала это уже с некоторых пор. Я подозреваю, ещё с тех самых пор, когда они разговаривали с папой об этом. Потому что это слово "суд" я слышала в их разговоре. Но разве я могла предположить тогда, что речь шла о моей бабуле?
Мама считает, что бабуля обязана предоставить ей, моей маме, жильё. Ведь Вадим с женой живёт с ними. Почему же обделяют маму? Мамочка разговаривала по этому поводу с бабулей, и, как я поняла потом, бабуля предложила маме с нами жить у неё в маленькой комнате. Но если моя мама пожелала бы, они освободили бы с дедулей для нас свою спальню, она побольше. А сами бы они перебрались в эту же маленькую комнатку. Но маме этот вариант категорически пришёлся не по вкусу! Почему это Вадим с женой занимают три комнаты, вернее, две и одну маленькую веранду, переделанную под кухню? Ещё когда мой дядя женился, они все вместе приняли решение отгородить эти комнаты перегородкой и построить ещё один выход на улицу. Благодаря этому из одного большого дома получилось два поменьше. Прямо как у нас с родителями. И моя мамочка сказала, что так нечестно. Вадиму три, а ей одна комната. На что бабуля возразила, что весь её дом в нашем распоряжении. И сад, и баня, и сараи. Мы можем делать здесь что хотим. Нет, мама по-прежнему была против! Разговор зашёл в тупик. Мама не желала уступать и поэтому предложила новый вариант. У моего дедули осталась маленькая однокомнатная квартирка на другом конце города, на третьем этаже. В ней раньше жила его мама, но она уже умерла.
Квартирка была старенькая, хоть и аккуратненькая, и нуждалась в хорошем ремонте. Я была в ней пару раз в гостях у этой старой бабушки, дедулиной мамы. Помню, что в большой комнате был приглушенный свет, а сама квартирка пахла чем-то приторно сладким и тяжелым. Я различила запах лекарств и каких-то трав. Или мне так показалось?
Моя мама попросила отдать ей эту квартиру, чтобы мы жили там с ней. Конечно, пришлось бы дольше добираться до школы и садика, да и до маминой работы тоже. Но я бы справилась. Я совсем не хотела бы менять свою школу на новую, поближе.
Когда мама сказала бабуле об этом варианте, бабуля не согласилась. Ведь, как она объяснила, эта квартира будет принадлежать тете Эльмире, дочери дедули от первого брака. Тетя Эльмира уже взрослая, и у них с мужем двое детей, две девочки. У тети Эльмиры есть своя большая трехкомнатная квартира, но бабуля объяснила: так хотела старенькая мама дедули, да и вообще так будет правильно. У тети Эльмиры рано умерла мама, и ее воспитывала бабушка. Они и жили в этой однушке все время, пока тетя Эльмира не вышла замуж.
Мама снова была против такого решения! Но в этой ситуации она не могла ничего поделать, кроме одного — обратиться в суд. Да, моя мамочка подала на бабулю в суд. Но это было еще не все.
Мамочка обегала почти весь двор, где жила бабуля, просила соседей свидетельствовать в ее пользу. Что, мол, она имеет право там жить. Но никто не согласился на такое. Никто, кроме тети Шуры. Именно она стала свидетельницей мамы. Я не была посвящена во все детали, но в целом была в курсе. Поэтому мама в тот день прошла обиженно мимо бабулиной соседки, тети Лиды. Та отказалась принять ее сторону.
Мама запретила мне и братику любое общение с бабулей и всей ее семьей! И я даже не пробовала сопротивляться. Это был не тот случай. Мама была в ярости, ведь ее грандиозный план не сработал. В итоге она хотела, чтобы бабуля отдала ей либо денежную долю, положенную ей, либо, как Вадиму, отделила отдельное жилье. Моя мама не останавливалась ни перед чем! Как выяснилось позднее, она даже заплатила тете Шуре, чтобы та подтвердила тот факт, что моя мама с детьми (то есть я с братиком) часто живут у бабули в доме.
Вскоре мы снова поехали к тете Любе. Мама купила большой, красивый хрустальный графин и стаканы к нему — это был подарок для тети Любы.
— Я прямо не знаю, что бы мы без вас делали! Возьмите, это от души, от чистого сердца. Мне так нужна ваша помощь.
После всех привычных процедур мама попросила тетю Любу погадать ей.
— Что там с судом? Я выиграю? Он уже через неделю. Вы не представляете, какие они сволочи! Нам с детьми негде жить.
Тетя Люба доставала из колоды карты и выкладывала их на стол.
— Будет сложно, — неопределенно проговорила она.
— Но я выиграю? — с надеждой в голосе уточнила мама.
— Эээ, да.
— О, спасибо! — мама расцветала на глазах. — Что бы я без вас делала.
— Делай, как я тебе сказала. Вот это положи себе в лифчик, когда пойдешь на суд, чтобы незаметно было, — с этими словами тетя Люба протянула маме какой-то лоскуток серого цвета.
Всю дорогу обратно я думала о словах мамы, что суд уже через неделю. Странно, разве бабуля или мама — преступники, чтобы судиться? Суд — это же для преступников. И как там будет находиться моя мамочка?
А бабуля?

глава 19

Вечером папа вернулся домой поддатый, слегка выпивший. Но я знала, что мой папа никогда не может остановиться, пока не станет пьяным окончательно. Я подозреваю, что так он хочет подлизаться к маме. Он принес с работы живых раков, его угостил ими кто-то из знакомых. Сачок сразу же отправился в баню, чтобы сварить этих раков в большой кастрюле на газу. Еще немного погодя я услышала, что мои родители мирно беседуют в столовой. Будто бы ничего не произошло, будто бы они не собираются разводиться, а мама не собирается уйти от него вместе с нами. Братишка был в восторге от раков, а мне их было жалко. Но есть их я люблю. Они вкусные.
— Рая, я разговаривал на работе с одним адвокатом, — я снова услышала папин голос, — так вот, он говорит, что обязательно надо, чтобы эта твоя Шура делала акцент на то, что ты с детьми там часто жила. Оставалась ночевать, понимаешь?
Мама сосредоточенно кивала головой.
— И еще, жаль, но детей не так-то просто выписать отсюда. Да и твоя мать теперь не согласится их прописать у себя в любом случае.
— Я её вообще видеть не могу сейчас!
— Хорошо бы тебе было с матерью договориться. Чтоб они тебе долю выплатили. Ты ведь тоже имеешь право на тот дом. Хотя это будет сложно, — добавил папа.
В столовую прибежал братик, держа в руке огромного рака.
— Ты мой сыночек! — подхватил его на руки папа. — Ну-ка, покажи, как ты любишь папу. Вот так!
Мама простила папу? Или нет? Не хотелось бы. Но они так спокойно разговаривают сейчас. Не знаю, что и думать. С другой стороны, если они помирятся, может, никакого суда и не будет?
Но суд был, и мама его проиграла. Мы тут же отправились к тёте Любе.
— Не понимаю, как же так произошло? — огорчённо вздыхала тётя Люба. — По картам выходила твоя победа. Хотя я же говорила, что это сложно. Это негатив. Сто процентов, это колдовство.
— От моей матери всего можно ожидать, — с готовностью подтвердила мама. — Она на всё пойдёт, чтобы оградить своего сына. Посмотрите, пожалуйста, ещё, тётя Люба, родная вы наша, что меня там ждёт? Будет мне хоть немного спокойствия или нет?
— Женщина делает тебе сильно, черненькая.
— Это уж понятно, кто такая. Стадионская.
— А ещё не совсем черненькая, посветлее. Она завидует тебе.
— Может, эта немка Вадимина? Говорят, они сильные колдуны.
— Возможно. Вот из-за них и всё поперек пошло.
— А что насчёт матери там видно?
— Она под сильным влиянием. Как пьяная. Ничего не соображает. Как ей скажут, так и делает.
— Ну, это Вадим с женой, ей и управляют. И отчим.
— Да. Они хорошо подготовились, кладбищенский песок вижу. Ты не находила ничего такого?
— Так у нас перед воротами земля. Они и ссыпят туда, скорей всего.
— Не ешь ничего с их рук.
— Да что вы! Я это знаю. И детям запрещаю.
— Правильно, молодец. Скоро у тебя белая полоса открывается.
— Слава Богу.
Все продолжается по-прежнему. Мы живем дома, мама смотрит за бабушкой, жалуется ей.
— Ты же ведьма! Помоги мне, это же твои внуки. Сделай что-нибудь им. И сыну своему перевяжи все там, чтобы у него ничего не получалось в постели с ****ями.
Бабушка молчит.
Теперь бабуля — наш враг, бабуля и все ее семейство. Мама запрещает нам видеться. Но бабуля не выдерживает, возвращаясь с работы, она заходит к нам в ворота и оставляет сумку с едой. Машет мне рукой и посылает воздушный поцелуй. Я тоже посылаю ей украдкой. Мама уже дома и наблюдает за всем в полном молчании. Бабуля больше не рискует подойти ко мне близко. Однажды она так и сделала, обняла меня, невзирая на мамины возражения. Тогда мама подбежала ко мне и буквально выдернула меня из объятий бабули. Потом у меня целый день болела рука. Бабуля уходит. Я вопросительно смотрю на маму. Она недвижима, словно статуя. Но по ее взгляду я понимаю, что к сумке можно приблизиться и взять ее тоже можно. Внутри мандарины, вафельный арахисовый торт, две бутылки лимонада и много пирожков. У меня сразу же заурчал живот в предвкушении. Хоть мама и говорит, что от бабули нельзя брать никакую еду, она снова не возражает против сумки со вкусностями.
Через два дня к нам совершенно неожиданно пришла жена Вадима.
— Рая, пожалуйста, послушай меня. Давай не будем ругаться. От этого никому не станет легче. Смотри, что я принесла? — и тут я с удивлением вижу, что у Таси в руках бутылка шампанского. На самом деле жену Вадима зовут Настя, Анастасия, но обращаются к ней все сокращенно — Тася.
Ого, алкоголь. Моя мамочка не пьет никакого алкоголя, даже по праздникам. Но с Тасей они выпили почти всю бутылку. Мир с Тасей был восстановлен.
Потом они пили чай и жаловались друг другу на свои обиды. И, между прочим, на бабулю тоже. Когда часа через три Тася ушла к себе домой, мама сказала:
— Она хорошая, но все равно, Линда, не доверяй им. Меня не проведешь. Линда, твою маму не так-то легко провести.
А уже на следующий день мы пошли в гости к Тасе и Вадиму. Мама принципиально не зашла к бабуле, но я с удовольствием провела с ней время. Мама, к счастью, не была такой категоричной.
Лида рассказала мне, что у них в школе была контрольная, и она нарвала с одной девочкой крапивы возле школы. А потом перед контрольной они натерли крапивой себе пальцы и показали учительнице, как будто аллергия или сыпь какая-то. Их отпустили домой лечиться. Повезло.
У Лиды старший брат выпивает, моя бабушка говорит, что это плохая наследственность. У меня и Сачок пьет, и папа часто, выходит, и братик тоже станет алкоголиком? Нет, не хотелось бы. Мама же не пьет.
У Нади уже появился живот, и теперь рядом с ней я неловко себя чувствую. Мамочка говорит, что у них плохие отношения с ее Ляпишевым. Вроде бы его жена о чем-то догадывается.
— Надька-то не на это надеялась совсем, — говорила мне мамочка. — Дура! Какая ж она дура! Сейчас слезами умоется. Да поздно. Я ее предупреждала, я у тети Любы все давно узнала на картах. Она сказала, что Колька ее бросит при первой возможности. А она-то: «Что ты, Рая, глупости несешь!» Надо было меня слушать в свое время.
Хоть и с опозданием, но Надя все же прислушалась к маминым советам, и в следующий раз они поехали к тете Любе уже вдвоем. Мама ликовала! Все вышло именно так, как она и предсказывала.

глава 20

Кажется, Саша Речкин в меня влюбился. Сегодня в классе, после последнего урока, у меня упал учебник. Он поднял его и сказал:
— Вот держи, положи в портфель, а дома посмотри, что там.
Я было захотела открыть учебник прямо сейчас, но он выхватил его и снова сказал:
— Посмотри дома. Это важно.
— Ладно, — смилостивилась я. Последний урок, хотелось уже домой.
А дома я и не сразу вспомнила об этом, только когда стала делать уроки. Я пролистала несколько страниц учебника, прежде чем обнаружила клочок записки. Там было написано: «Л+С=Л». Л — это Линда, а С, я так понимаю, Саша. Ну а дальше и так всё понятно. Я сначала разозлилась: «Ну, погоди, завтра я тебе покажу!» Но потом вспомнила о его маме и вообще подумала: «Да ладно, что здесь такого? Пусть живёт».
А потом я помечтала, что такую записку мне написал бы Незнайка. И будто на сердце полилась тёплая водичка. Я улыбнулась про себя. Я видела сегодня в школе Незнайку, он больше всего времени проводит сейчас с Зауром. Это смотрится забавно. Незнайка — самый высокий в своём классе, а Заур — самый низкий. Странная получается парочка. Я снова улыбнулась. Губы почему-то сами собой вытягивались полумесяцем.
На следующий день в школе я всё же решила предупредить Речкина.
— Я всё видела. Ты что, с ума сошёл что ли совсем? Прекрати!
— С тобой и правду сойдёшь, — обиделся Речкин и церемонно отправился восвояси.
— Что это с ним? — спросила наблюдавшая за нами Катька.
— Влюблённый идиот.
— Понятно, — усмехнулась подруга.
Мы засмеялись и пошли в туалет. Туалет у нас ужасный: на всю школу только три кабинки, одна постоянно заперта и не работает. Воды тоже нет, еле-еле по капле капает из крана. А еще ужасно воняет хлоркой.
Когда наша уборщица начинает мыть полы в коридоре, можно легко задохнуться от этого запаха, запаха хлорки. Хоть противогазы надевай! Запах забивается через нос в самое горло, а потом еще несколько часов его невозможно продышать. Аж мозги встают дыбом!
Незнайка сегодня был очень веселым. Когда я проходила мимо них с Зауром, он стал активно его пихать и вертеть в разные стороны. Заур ругался, а Незнайка смеялся. Что это с ним? Пятерку, что ли, получил в четверти?
А у меня настроение фиговое. Дома бардак, после школы надо будет много убираться. Еще и стих выучить наизусть. Шесть столбиков.
У Нади скоро день рождения. Она именинница в четверг, но мы решили собраться у нее в субботу вечером. Бабуля напекла булочек, испекла большой торт, и они на машине привезли все это к Наде. Бабуля с дедулей подарили ей бежевый плащ и одеяло. Вадим и Тася — кружевную скатерть и вазочку. Мама приготовила два салата, и мы тоже привезли их с собой, правда, на автобусе. Папа не успел прийти с нами, задержался на работе, но сказал, что подъедет попозже. Они с мамой подарили Наде кофемолку и банку кофе. Мы с братиком нарисовали открытку. Я люблю свекольный салат, мы его постоянно готовим. Надя приготовила курицу и рис к ней. Еще была жареная демьянка с чесноком и майонезом, мне она тоже очень нравится. Мы все веселились и праздновали, Надя благодарила за подарки. Она как будто кого-то ждала и часто смотрела в коридор. Звонок. Она торопится открыть дверь. Как я не подумала о нем! Это Ляпишев, собственной персоной. Он принес букет цветов и какой-то сверток. Передал все через порог. Надя очень просила его зайти хоть на минуточку, но он не согласился и почти сразу же ушел. Надя расстроилась. Все постарались сделать вид, что ничего не произошло, все, кроме мамы.
— Кобель проклятый! Чтоб он сдох! — процедила она сквозь зубы.
— Рая, — одёрнула её бабуля.
— Я не собираюсь притворяться, — подытожила мамочка. — Что, он без жены пожаловал?
А Надя тем временем тихонечко плакала в ванной.


глава 21

Мне очень нравилось ходить с Сачком за кормом для свиней, а он с радостью разрешал мне сопровождать его. Он брал два ведра и крюк на длинной веревке. Со всем этим добром мы подходили к больничной стене. Можно было, конечно, пройти через главный ход, но, во-первых, это было далековато и в обход, а во-вторых, нам этого совсем не хотелось. Мы старались пробираться незаметно.
Всю больницу окружал высокий каменный забор, но в одном месте, как раз недалеко от нашего дома, стена немного обвалилась сверху и образовался небольшой полукруг. Это было еще удобнее, потому что с внутренней стороны стены был небольшой пристроенный каменный довесок, наподобие выступа. Идеальное сооружение для нашего дела.
Так вот, сначала я залезала на забор, потом тихонечко спускалась или спрыгивала с выступа на другую сторону. Когда я находилась еще на самом верху, Сачок передавал мне ведра и крюк, а я их сбрасывала вниз. Следом перебирался Сачок.
Территория больницы была большой, тут находились разные корпуса: и родильный дом, и морг, и терапия, и разные другие. Я не очень-то разбиралась в этих строениях. Нам с Сачком нужна была одна из столовых, в нее-то мы и отправлялись. Там нянечки, или работницы кухни (не знаю толком), уже приготовляли для нас два ведра с остатками еды от пациентов. Сачок переливал содержимое в наши ведра, и мы отправлялись в обратный путь, снова по тому же маршруту.
Только в этот раз Сачок цеплял ведра одно за другим на железный крюк и с помощью длинной веревки затаскивал их сначала на выступ, потом спускал вниз.
Но это было еще не все. Нельзя было сразу кормить наших хрюшек этим кормом, его надо было перебрать, потому что внутри очень часто попадались салфетки, кости, а один раз даже кусочек стекла. А вот потом уже, когда корм был приготовлен должным образом, его выливали в свинные корытца. Конечно, Сачок кормил хрюшек еще и другим кормом, но он говорил, что этот для них вкуснее.
Я любила гладить хрюшек по их щетинистой шерстке, а еще чесать их за ушком. Они тогда немного вытягивали голову вперед и наслаждались. Иногда большая хрюшка приносила поросят — визгливых, шкодливых и непоседливых. Сачок временами выпускал наших хрюшек в сад, чтобы они порезвились, но строго по одному. Они были такие чудесные!
Сачок хорошо ухаживал за своими питомцами: купал их из шланга, постоянно прибирался у них в сарае. Они всегда были розовенькие и чистенькие.
А еще у нас были дворовые коты, но они были вхожи и в дом. Одноглазая, пожилая Эмма любила лежать рядом с хрюшками на перегородке. Я не знаю, где она потеряла свой глаз, но эта потеря ее нисколько не заботила. Она могла дать фору любой другой молоденькой кошке по ловкости и наглости. Полосик, напротив, был неповоротливым и медлительным. Любил, когда я нянчилась с ним и относила его с почестями к миске с едой. Полосик был серо-черно-полосатый и пушистый. Эмма — в основном белая, но с черно-серыми пятнами по телу. Они были мои друзья. Мы отлично ладили и понимали друг друга с полуслова.
В последнее время у Нади очень подавленное настроение. Мамочка говорит, что она всё ещё надеется на своего кобеля. Надеется, что он будет с ней, а не с женой. Мамочка говорит, что большей идиотки не сыскать на всём белом свете.
Раньше Надя была энергичная, жизнерадостная, а теперь как будто это другой человек. Будто у механической игрушки заканчивается заряд. Зато Надя теперь не говорит, что моя мамочка сумасшедшая, не осуждает её за гадание. Она и сама стала часто наведываться к тёте Любе. Мама говорила мне, что тётя Люба даёт Наде разную водичку. Одну — для лечения, другую — чтобы побрызгать ей перед приходом Ляпишева.
— Мам, а если Ляпишев будет с Надей, поженится с ней, что будет с его женой?
— Да эта мегера им жизни никогда не даст. Что ты, Линда, тётя Люба говорит, что этот Коля приворожённый на сто раз женой. Там работать и работать ещё. Столько порчи снимать надо! Ужас!
Иногда я одна, но чаще мы с братиком остаёмся ночевать у бабули. Без мамы. Тогда мы допоздна играем во дворе с друзьями. И Лида приезжает домой. Особенно мы любим прятки. Но в них надо играть, когда начинает темнеть, тогда можно хорошо спрятаться. А в вышибалы, или лапту, или семь стёклышек лучше играть днём. Бабуля разрешает мне ложиться спать попозже. Только когда совсем становится поздно, нас начинают звать по домам. Но всё равно, хорошо!
Только вот мама потом, когда я возвращаюсь домой, сразу начинает меня осматривать, особенно мои волосы. — Линда, бабуля тебя причёсывала?
— Нет, мамочка, — отвечаю, умудренная опытом.
— Тогда почему у тебя целый клок волос вырван?
— Не знаю.
— Зато я знаю! — мамин голос не предвещает ничего хорошего. — Она опять подстригла тебя, когда ты спала. Ты ничего не чувствовала?
— Нет, ничего.
— Вот же сволочь!
Внутри меня сжимаются внутренности. Неприятно. Тут два варианта развития событий: если у мамы другие заботы, она может подзабыть об этом до более удобного времени. Или же, наоборот, сразу же устроить скандал, обвиняя бабулю и меня одновременно. Меня — за то, что я оставалась ночевать и не отнеслась с осторожностью к моему пребыванию там, а бабулю — за то, что она будет колдовать над моими волосами. И тогда, через мои волосы, это колдовство может повлиять и на маму, и на всю нашу семью. Сегодня был первый вариант. Слава Богу!
Я сижу в саду под навесом, на улице сильный дождь. Навес из шифера, но в нем есть небольшая трещина, и через нее просачиваются капли. Я завороженно наблюдаю, как дождь настырно проникает сквозь эту трещину, и на земле даже образовалось едва заметное углубление. В него скапливается дождевая вода. Кап-кап, снова и снова. Дождь не любит препятствий, он хочет их разрушить. Разрушить, смести со своего пути. Кап-кап. И ветер он тоже не любит стен, так и норовит обдать внутренности дома сквозняком. Вот он я! Я — ветер, я проникну куда угодно. Я видела такие картинки: заброшенный дом или даже склеп, и его обвивает выросшая трава, кусты. Сквозь камни, сквозь стены.
И мне подумалось о том, что природа похожа на мою маму, эти капли похожи на мою маму. Она не останавливается, она всегда идет дальше. Кап-кап, снова и снова. Моя мамочка хочет контролировать все вокруг. Чтобы не было стен, преград, тогда она будет лучше видеть вокруг. Ей так будет спокойнее. За всех нас.

глава 22

Я заболела: болит голова, трудно глотать, у меня высокая температура. В школу не хожу, лечусь таблетками и пью чай с малиной. Братика оставляют со мной. Маме так удобнее: не надо будет отводить его утром в садик, он может поспать подольше.
Звонила Катька, рассказала школьные новости. У них дома нет телефона, но она звонит от соседки.
Вечером мама сказала, что, возможно, Надю положат в больницу. Переживаю за неё. Надя на днях говорила, что хочет, чтобы у неё родился мальчик, такой же умный, как его папа. А я считаю, что девочки лучше.
Мама на своей работе разузнала про Николая Ляпишева: нашлись знакомые через каких-то знакомых. Говорят, что он любит свою жену, обожает сына, в общем, идеальная семья. И на работе он на хорошем счету.
– Я, конечно, репутацию ему подпортила бы с радостью, – говорила мне мама, – я так и сделала. Всем говорю, какой он козёл, обманщик, строит из себя паиньку, а сам на****овался вдоволь. Элла тоже говорит, что у них с мужем плохо. Мы завтра с ней собираемся к тёте Любе.
Да, видимо, история с Надей уже поднадоела маме.
— Линда, с ней всё уже ясно! Будет пахать как проклятая до самой гробовой доски. Кому она с ребёнком нужна?
Мы с мамой пьём чай, я сижу, завернувшись в одеяло, на диване. Завтра не в школу, продолжаю ещё болеть. Хорошее время, прекрасное настроение.
Потом с работы вернулся папа, сказал, что ему срочно надо ехать в командировку в Москву на пару дней. Мамочка собралась было вспылить, но передумала. Немного погодя она обратилась к папе:
— Мне нужны деньги. Надо купить продуктов.
— У меня сейчас нет.
— Возьми отложенные.
— Нет.
— Что значит «нет»? — возмутилась мама. — Линда болеет, ей лекарства нужны, бульон. На какие шиши мне всё это покупать, по-твоему?
— Сколько тебе нужно?
— Рублей двадцать.
— Что? Какие двадцать! У меня нет столько. Вот на дорогу выдали, отдаю тебе пять рублей. У матери займи.
— Крахобор несчастный! Сколько я могу занимать?
— Вот семь рублей, и всё. Ищи где хочешь. Я и так тебе недавно давал только.
— Ты, значит, в Москву поедешь, а я с голоду тут подыхай, — возмутилась мама.
— Я не развлекаться туда еду. По работе.
Папа положил перед мамой деньги. Мама сразу их убрала в ящик. По мамочкиному выражению лица я поняла, что она старается сдержаться.
— Когда ты едешь?
— Послезавтра.
Папа улетел в Москву. В день его отлета они сильно поругались с мамой. Мама переживала, что Татьяна Григорьевна тоже поедет с ним. Но папа ее уверял, что это не так. Мама не верила, говорила, что они всё подстроили. Папа ответил, что мама может всё проверить лично. Мама сказала, что именно так и поступит. Немного помолчав, она добавила, что, возможно, Татьяна Григорьевна может полететь другим рейсом, не обязательно с папой. А потом они встретятся в Москве. Папа обозвал маму сумасшедшей и поехал с дядей Садиром в аэропорт.
После его отъезда мамочка развила активную деятельность. Были задействованы все знакомые с целью разузнать, поехала ли Татьяна Григорьевна с папой или нет.
Самый простой способ — позвонить на стадион и позвать её к телефону, а потом положить трубку, услышав её голос, — не дал нужных результатов.
— Они могли обо всём договориться. Она может быть на работе, а после уйти и полететь к нему.
Проблема заключалась в том, что папа улетел в командировку в четверг днём. В субботу — выходной. Вернуться он должен был в воскресенье вечером. По мнению моей мамы, Татьяна Григорьевна могла прийти и в четверг, и в пятницу на работу как ни в чём не бывало, а потом спокойно улететь. Мама прикидывала и так, и эдак. А тут ещё, как назло, я болею. Руки у мамочки были связаны.
Дядя Садир чуть ли не клялся маме по телефону, что папа ехал в аэропорт без сопровождения женщины.
— Дядя Садир, вы точно уверены? — допытывала его мама. — Может, вы заметили, что когда он приехал, его кто-то уже там ждал? Может, он с кем-то разговаривал перед отъездом? Вы ничего такого не слышали? — спрашивала мамочка умоляющим голосом.
— Линда, он может спокойно мне врать, — после разговора с дядей Садиром мама высказала мне свое мнение. — Они же все там повязаны между собой.
— Но дядя Садир уже пожилой.
— Ну и что? Тем более. Устраивают там сплошное ****ство. Что, я этих ****ей не знаю, что ли? Им деньги заплати, и все. Они на что хочешь пойдут.
Немного помолчав, мама добавила снова:
— Ты еще маленькая, я бы тебе рассказала, что они там вытворяют!
Если честно, я не хотела этого знать совсем. Папа, дядя Садир и продажные ****и. Фу, ничего хорошего там быть просто не могло.

глава 23

Мамочка плачет, она не знает, как ей быть, ее никто не хочет понимать. Родная мать лишает жилья, муж, гуляющий с другими женщинами, свекровь-ведьма, которая только спит и видит, как бы свести в могилу мою мамочку. И дочь, которая ей совсем не помогает. Папа вернулся, отношения прохладные. Сначала он вернулся с подарками и хорошим настроением, правда, выпившим. Мне он привез из Москвы школьную сумку. Она такая модная! Черная, с большим желтым карманом сбоку. А на кармане надпись на английском языке. Сумкая такая мягкая и приятная. Представила, как приду с ней в школу, даже захотелось быстрее выздороветь.
Братику папа привез две машинки, маме — коробку конфет и дал ей денег.
— А своей ****и ты что привез? — спросила его мама.
— Рая, не начинай. Я очень устал.
— Еще бы! — усмехнулась мама.
Ей так и не удалось выяснить, могла ли Татьяна Григорьевна поехать к папе в Москву или нет. Не удалось найти доказательств этому. В глубине же души мама нисколько в этом не сомневалась.
Было все хорошо: родители шутили, ели вкусную еду, которую папа привез с собой. Вроде бы мамочку оставили все подозрения. Но это мне только так казалось. Спустя пару часов опять разразился скандал.
— Витя, ты мне зубы не заговаривай! Я все про тебя знаю.
— Что ты знаешь?
— Знаю, спасибо, люди глаза открыли.
— Какие люди? — папа уже прилично опьянел на тот момент.
– Витя, ну признайся сам. Я не буду ругаться. Просто скажи мне правду. Вы были с ней в гостинице?
– С кем?
– Не придуряйся! Или их там было несколько?
– Кого?
– Шалав твоих!
Папа стал противно улыбаться. Он всегда так улыбается, когда пьяный. В такие моменты я совершенно его не понимаю. Не понимаю, он правда пьяный или делает так нарочно? Мама не переносит, когда он так себя ведет. Тогда он может повторять за ней слова, немного, как будто он в опьянении.
– Отвечай!
– Чего отвечать? Про шалав моих?
– Да!
– Ты дура, идиотка. Вот что я отвечу.
– Ты еще пожалеешь. Я не позволю тебе так со мной обращаться!
– Иди к черту! Пошла ты, сука, – оскорбил папа мамочку и отправился к Сачку.
Мама заплакала.
– Все против меня, – говорила она после его ухода. – Никому я не нужна. Зачем мне вообще жить?
О, это было самое страшное – слышать такое!
– Мамочка, родненькая, пожалуйста, не говори так! Я сделаю все, что ты хочешь!
Меня трясет.
Бегу в дом бабушки.
– Папа, миленький, пожалуйста, мама там плачет.
– И что? Пусть, если она такая дура.
– Папочка, миленький, умоляю тебя. Помирись с ней, – прошу я его, а сама думаю, как бы не опоздать! Как бы не случилось чего плохого с мамой.
Папа идет в туалет. Так ему проще. Вроде бы и послушал, вроде бы и жалеет меня, но приспичило в туалет. Там он будет еще курить, потом нехотя пойдет домой. А время тем временем неумолимо тикает.
Возвращаюсь бегом к маме. Уф, слава Богу, с ней все нормально.
– Мамочка, как ты?
– Плохо, доченька.
– Мамочка, папа тебя любит.
– Он врет!
– Пожалуйста, не говори больше так! Я тебя очень люблю, я не смогу без тебя жить.
– Ох, доченька, только ты меня и любишь по-настоящему, – говорит мама и прижимает меня к себе.
От избытка чувств слезы катятся по моему лицу, а любовь и жалость к мамочке заполняют мою душу до краев.
Хлопает входная дверь. Папа вернулся. Мамочка отталкивает меня и идет ему навстречу.
– Рая, не начинай.
Мама улыбается.
– Ты первый сам начинаешь. Иди поешь немного, протрезвеешь быстрее.
Хрупкий мир восстановлен. Папа меня послушал, смотрю на него с благодарностью. И с мамочкой все в порядке. Это счастье!

глава 24


Мамочка плачет, она не знает, как ей быть, ее никто не хочет понимать. Родная мать лишает жилья, муж, гуляющий с другими женщинами, свекровь-ведьма, которая только спит и видит, как бы свести в могилу мою мамочку. И дочь, которая ей совсем не помогает. Папа вернулся, отношения прохладные. Сначала он вернулся с подарками и хорошим настроением, правда, выпившим. Мне он привез из Москвы школьную сумку. Она такая модная! Черная, с большим желтым карманом сбоку. А на кармане надпись на английском языке. Сумкая такая мягкая и приятная. Представила, как приду с ней в школу, даже захотелось быстрее выздороветь.
Братику папа привез две машинки, маме — коробку конфет и дал ей денег.
— А своей ****и ты что привез? — спросила его мама.
— Рая, не начинай. Я очень устал.
— Еще бы! — усмехнулась мама.
Ей так и не удалось выяснить, могла ли Татьяна Григорьевна поехать к папе в Москву или нет. Не удалось найти доказательств этому. В глубине же души мама нисколько в этом не сомневалась.
Было все хорошо: родители шутили, ели вкусную еду, которую папа привез с собой. Вроде бы мамочку оставили все подозрения. Но это мне только так казалось. Спустя пару часов опять разразился скандал.
— Витя, ты мне зубы не заговаривай! Я все про тебя знаю.
— Что ты знаешь?
— Знаю, спасибо, люди глаза открыли.
— Какие люди? — папа уже прилично опьянел на тот момент.
– Витя, ну признайся сам. Я не буду ругаться. Просто скажи мне правду. Вы были с ней в гостинице?
– С кем?
– Не придуряйся! Или их там было несколько?
– Кого?
– Шалав твоих!
Папа стал противно улыбаться. Он всегда так улыбается, когда пьяный. В такие моменты я совершенно его не понимаю. Не понимаю, он правда пьяный или делает так нарочно? Мама не переносит, когда он так себя ведет. Тогда он может повторять за ней слова, немного, как будто он в опьянении.
– Отвечай!
– Чего отвечать? Про шалав моих?
– Да!
– Ты дура, идиотка. Вот что я отвечу.
– Ты еще пожалеешь. Я не позволю тебе так со мной обращаться!
– Иди к черту! Пошла ты, сука, – оскорбил папа мамочку и отправился к Сачку.
Мама заплакала.
– Все против меня, – говорила она после его ухода. – Никому я не нужна. Зачем мне вообще жить?
О, это было самое страшное – слышать такое!
– Мамочка, родненькая, пожалуйста, не говори так! Я сделаю все, что ты хочешь!
Меня трясет.
Бегу в дом бабушки.
– Папа, миленький, пожалуйста, мама там плачет.
– И что? Пусть, если она такая дура.
– Папочка, миленький, умоляю тебя. Помирись с ней, – прошу я его, а сама думаю, как бы не опоздать! Как бы не случилось чего плохого с мамой.
Папа идет в туалет. Так ему проще. Вроде бы и послушал, вроде бы и жалеет меня, но приспичило в туалет. Там он будет еще курить, потом нехотя пойдет домой. А время тем временем неумолимо тикает.
Возвращаюсь бегом к маме. Уф, слава Богу, с ней все нормально.
– Мамочка, как ты?
– Плохо, доченька.
– Мамочка, папа тебя любит.
– Он врет!
– Пожалуйста, не говори больше так! Я тебя очень люблю, я не смогу без тебя жить.
– Ох, доченька, только ты меня и любишь по-настоящему, – говорит мама и прижимает меня к себе.
От избытка чувств слезы катятся по моему лицу, а любовь и жалость к мамочке заполняют мою душу до краев.
Хлопает входная дверь. Папа вернулся. Мамочка отталкивает меня и идет ему навстречу.
– Рая, не начинай.
Мама улыбается.
– Ты первый сам начинаешь. Иди поешь немного, протрезвеешь быстрее.
Хрупкий мир восстановлен. Папа меня послушал, смотрю на него с благодарностью. И с мамочкой все в порядке. Это счастье!

глава 24

Все мои одноклассники верят в НЛО. Я тоже. Как только увижу какую-нибудь заметку или статью в журнале, сразу аккуратно вырезаю ее и складываю в ящик своего письменного стола. И всем бы нам хотелось самим увидеть настоящих инопланетян. Катька как-то призналась мне, что видела необычную звездочку из окна: она ярко, неестественно мерцала, а потом двигалась по небу. Вполне вероятно, что это было НЛО.
На некоторых уроках нам разрешают садиться как мы хотим, по нашему выбору. Конечно же, мы всегда сидим вместе с Катькой, за четвертой партой от входа. Перед нами сидят Речкин и Симонов. Женя Симонов — очень светленький и немного полноватый мальчик. Он совсем не злой и очень редко обижается на кого-то, притом совсем ненадолго.
Сейчас у нас урок, мы сидим, болтаем тихонечко себе. Учительница мало обращает на нас внимания, сказала, чтобы мы читали самостоятельно следующий параграф. Она сидит за столом и заполняет какие-то бумаги. Вдруг Речкин резко поворачивается ко мне:
— Ты девственница, — объявляет он и при этом хитро улыбается.
— Что? — возмущаюсь. Правда, я не знаю, кто такая девственница, но наверняка это что-то плохое. — Ты сам девственница!
— Да что ты нервничаешь? — спросил примирительно Речкин. — И я девственник, и она тоже, — сказал Речкин, показывая на зло на него глядящую Катьку, — и он, — это уже про Симонова, — девственник. Это тот, кто, ну, никогда не занимался этим. Ну, не любил никого, ничего такого не делал. Ну, вы понимаете.
Да, теперь мы понимали. Я успокоилась.
— Да, тогда ладно. Мы все эти, девственники.
Обстановка в классе расслабляющая, скоро должен прозвенеть звонок.
Речкин сидит за партой, развернувшись в сторону окна.
— У него разве были веснушки? — подумала я.
Следующая у нас математика. Наида Эдуардовна запаздывает. Через пару минут она приближается. Вообще-то приближение математички можно услышать еще издалека, за целый километр. Походка у нее такая торжественная и медленная, и при этом она громко стучит каблуками: цок, цок. Иногда мы сидим на каком-нибудь уроке, и тут: цок-цок, цок-цок, с одного конца коридора в другой. У математички всегда красивая прическа с большими локонами, и еще она ярко красится. Особенно любит голубые тени.
Я бы тоже хотела уже краситься, но рано. Сразу вспомнился случай. Я была одна дома: мама с папой, как всегда, на работе, братик в садике. Я немного прибралась после школы, почитала, и так как до маминого прихода было еще часа два, решила навести марафет. У меня были для этого мои длинные косы: одна голубая в черный горошек, другая синяя. Это я брала пояса от своих платьев. Привязывала их к волосам — они были длинные, ниже пояса. Поясочки были легкие, они красиво развивались при ходьбе. Потом я тихонечко достала из ящика трюмо, оно стояло в гостиной, мамину помаду и накрасилась ею. Господи, какая я была красивая в тот момент! Осталось совсем немного: взять расческу, которая стала микрофоном, и начать беззвучно петь перед зеркалом. Минут десять я блаженствовала, представляя себя великой певицей всех времен и народов, но тут мой взгляд упал на раскрытое окно. Там, за окном, стояла моя мама и улыбалась, глядя на меня, но меня почему-то совсем не порадовала ее улыбка. Меня прошиб пот!
— Мама… — только и смогла пролепетать я.
Через минуту мама уже вошла в дом. Я подавленно молчала. Конечно, я успела содрать с головы свои косы и быстро вытереть губы: сперва рукой, потом майкой, которая попалась мне под руку.
Мама выкладывала продукты из сумки на стол и молчала. Может быть, она не успела заметить меня как следует? Нет, внутренний голос подсказывал мне, что моя мамочка всё прекрасно заметила и поняла. Ну почему я не услышала братика? Он обычно громко врывается в дом, когда они возвращаются с мамой, а перед этим громко бежит по нашему саду, улюлюкая от радости.
— Линда, а что ты делала сейчас? — медленно и растягивая слова, задала вопрос мама.
— Я… я надела косы, — пытаюсь сглотнуть противный комок.
— А ещё?
— Я там… пела.
— А ещё?
Вот и настал ужасный момент расплаты.
— Я красила твою помаду, — стою, низко опустив голову. — Прости меня. Я больше так не буду.
— Хорошо. Ладно, Линда, иди, принеси мне миску из шкафа.
Я знаю, мамочка очень обижена на меня. Как я могла? Я ещё маленькая, чтобы краситься. А эти дурацкие косы! Мне так стыдно!
Бегу исполнить её просьбу. Потом старательно помогаю ей поставить сметану в холодильник, потом несу её тапочки, потом спрашиваю:
— Мамочка, будешь чаёк?
— Нет, Линда, не буду. Мне не хочется.
Господи, моей маме досталась самая противная дочь на свете!

глава 25

Вечером мы с мамой стирали белье в бане. На улице моросил мелкий дождик, было холодновато. Но в бане было жарко, мы даже чуть приоткрыли дверь. Было уже темно, часов восемь вечера, и тут промелькнула быстрая тень. Потом кто-то широко открыл дверь. Как оказалось, это был папа.
— Рая, мама умерла, — сказал он взволнованно.
Мама отложила в тазик мокрую рубашку, которую держала в руках.
— Когда?
— Только что.
— При тебе?
Меня тоже очень волновал этот вопрос. Я хорошо помнила разговоры о смерти ведьм, что им необходимо кому-то передать свою силу.
— Нет, она сама умерла. Во сне. Отец сказал. Он только что заметил.
— Что будешь делать? — спросила мама.
— Не знаю, пойду сейчас обо всем договариваться.
— Хорошо, я позвоню матери.
Смерть — это плохо, это страшно. Я знаю об этом, все так говорят. Но мне не было плохо или грустно. Следующие несколько дней у нас в доме царила суматоха. Бабуля и Тася проводили у нас много времени, помогая маме. Готовилось много еды, приходили разные гости, чтобы попрощаться с бабушкой. Приходили наши соседи, соседи с бабулиного двора, коллеги с маминой работы, пришла и Марфа Рафиковна, папина заместительница, и еще много других людей. Все приносили цветы, венки, соболезновали. И мне было хорошо в этих событиях, тем более взрослые совсем не обращали внимания на нас с братиком.
Приехали родственники, о которых я почти ничего не знала: сестра бабушки с мужем. Они приехали из другого города. Я никогда не видела их раньше. Я видела другую бабушкину сестру, которая жила в нашем городе, и брата. Очень редко, но они приходили в гости к моей бабушке и к нам. Вот их-то я и называю тетя Марина и дядя Сережа, а не просто по имени. У них была большая разница в возрасте с моей бабушкой, потому что у них разные матери. Когда мама моей бабушки умерла, через некоторое время ее отец женился на маме тети Марины, тети Веры и дяди Сережи. Поэтому такая разница у них. Так вот, эту тетю Веру я увидела впервые. Папа ее очень просил остаться ночевать у нас, но она сказала, что не хочет нас стеснять, нам и так не до этого, и она останется у своей сестры.
Тетя Вера меня очень поразила: она была вся такая статная, ухоженная. Я не скажу, что красивая, нет, но что-то в ней было особенное. Она была совершенно не похожа на мою бабушку. Моя бабушка была маленького роста, а тетя Вера была выше среднего. Но выше всех была тетя Марина.
Папа вёл себя очень странно с тётей Верой: он разговаривал с ней слишком вежливо и, как говорит мамочка, подхалимно. Мамочка мне потом объяснила, что тётя Вера живёт довольно на широкую ногу, у них с мужем водятся деньжата, вот поэтому-то мой папа и лебезит перед ней.
А мне нравится тётя Вера, она мне сразу понравилась. Говорит по существу, общается со мной как со взрослой. Ещё она сказала, что один её сын очень похож на меня. Или я на него. Она мне многое рассказала про мою бабушку. Оказывается, она ей очень благодарна за всё хорошее, что она для неё сделала. Мама тёти Вали тоже потом умерла, и дети остались без матери. Вот моя бабушка и заменила им маму: стирала им одежду, штопала, перешивала, занималась с ними, готовила им еду. Она даже плакала, когда рассказывала об этом. А потом она улыбнулась.
— Линдочка, девочка моя драгоценная, у тебя была прекрасная бабушка. Она взвалила на свои плечи непосильное бремя, и мы поняли это уже гораздо позже. Знаешь, я вспоминаю сейчас то время, и мне и грустно, и приятно. Мы просили у нашего отца копеечки на кино или мороженое, он отказывал, с деньгами было туго. А бабушка твоя так из его спины нам улыбается или моргает глазами. Потом нам тихонечко денежки давала. Она тогда уже подрабатывала и работала. Ты знаешь, Линда, что твоя бабушка работала на одну богатую семью?
Мой удивленный взгляд ответил за меня. Было так интересно и необычно слушать тетю Веру.
— Я тебе сейчас все расскажу. Тогда были другие времена. Отец работал как проклятый и выпивал тоже, денег все не хватало. Перебивались как могли. И вот тогда твоя бабушка нанялась в эту семью: стирала у них, мыла полы, бегала на рынок. Если ее угостят чем, все нам несла. И вот однажды наступила Пасха. В этой семье, ну, назовем ее барыня, напекла куличей, разложила их на столе. А тогда Линдочка, это было опасно — праздновать Пасху. За это жестоко наказывали. Очень жестоко, пережитки прошлого. И вот в дом к той барыне приходят важные люди с проверкой, те, с кем шутки плохи. И тогда твоя бабуля тихонько пробирается в эту комнату, приподнимает матрас с одеялами на кровати, быстро сметает все куличи под него, на железную сетку, и обратно застилает все как и было. И садится на кровать. Те люди прошлись по дому, глянули кругом, ничего нет такого предосудительного. И ушли. Вот тогда-то та барыня и сказала твоей бабушке: «Все, что знаю, всему тебя научу». Она научила твою бабушку печь, шить, вышивать красиво. И стала к ней совсем по-другому относиться. Еще бы, ведь если так подумать, она ей, может, жизнь спасла. И всей ее семье.
Я слушала и ушам своим не верила. Бабушка, моя дорогая бабушка, почему я не знала всего этого раньше? Да, папа мне рассказывал об этом, но совсем не так. Вроде бы женщина какая-то научила её вышивать. А вышивала моя бабушка действительно потрясающе. Правда, последнее время уже нет. Но у нас дома хранились её вышивки: и наволочки, и простыни с вышитыми узорами.
— Потом я вышла замуж и сразу уехала в другой город, — сквозь свои мысли я снова услышала голос тёти Веры. — Там тоже свои трудности, город только строился, проблем хватало. Хотя это не оправдание, Линдочка. Я в долгу перед твоей бабушкой, мы все у неё в долгу. — И тётя Вера снова заплакала.
Я тоже. А я, — подумалось мне, — я тоже в долгу перед ней? Неужели всё, что рассказала мне тётя Вера, правда? Выходит, я ничего не знала о бабушке. Я знала только то, что она ведьма и колдует нашей семье. Она же ведьма? И ведь люди могут меняться со временем. У меня нет сомнений в словах моей мамочки. Но теперь я совсем по-другому буду смотреть на вышивки бабушки. Интересно, знает ли об этом мамочка?


глава 26

Надя решила не приходить на похороны. Все-таки она беременна, и моя мамочка ей запретила.
— Ведьма может навредить ребенку! — предостерегла она Надю.
Я рассказала мамочке о нашем разговоре с тетей Верой. Меня он потряс до глубины души.
— Ой, Линда, я тебя умоляю! Что ж, если она была такая золотая, они все ее оставили?
— Ну, тетя Вера сожалеет об этом. Говорит, она перед ней в долгу.
— Сказать можно все что угодно. Эта ведьма столько болела, и что? Где они все были? Ни рубля не дали на лекарства. Зато сейчас все сожалеют. Надо же! Жалельщики какие! Моя мать и то больше для нее сделала.
— Мам, тетя Вера говорит, она жизнь той женщине спасла.
— Зато мою угробила.
Я глубоко вздохнула. Действительно.
— Приехала тут, смотрите все на нее! Королева нашлась! Хотя твой отец готов ей руки целовать. Я вообще ее третий раз вижу в жизни. Та еще семейка! У этой Маринки муж — по****ун похлеще твоего отца. "Как же нам ее будет не хватать", — передразнила мама тетю Марину. — Раз вам так ее не хватало, взяли бы к себе и помучились, как я.
Мамочка права.
Не знаю, как в школе прознали про мою бабушку, но несколько учителей посочувствовали мне при встрече.
— Держись, Линдочка, все будет хорошо.
Я тихонько киваю в ответ и делаю грустное лицо.
Наша классная объявила на уроке, что нуждающимся семьям выделят по двадцать рублей. Для этого ученикам необходимо написать заявление на имя директора школы и указать, на что именно нужны эти деньги. Мы с Катькой решили, что нам не помешают эти деньги. Сразу же написали заявления и указали в них причину — покупка спортивной формы и кед. Когда мы отдавали наши заявления классной, у нее от удивления чуть глаза на лоб не полезли.
— Вы нуждающиеся?
— Да, — ответила Катька. — Нам нужна форма.
— Вы сами сказали: «Кому нужно, обращайтесь». Мы и обратились, — пояснила я.
— Эм… — замялась классная. — Ладно. Скажите вашим матерям, пусть придут потом, получат деньги с паспортом.
Дома я рассказала об этом мамочке и получила большой нагоняй.
— Сдурела совсем? — злилась она на меня.
— Я подумала, что так будет хорошо.
— Кому будет?
— Мамочка, это несложно. Тебе просто надо будет подойти, и всё. Тебе сразу дадут эти деньги, и ты купишь на них всё, что нужно.
— Никуда я не пойду! Ноги моей там не будет!
Мне хотелось как лучше. Жаль.
На следующий день Катька мне сказала, что её мама тоже не придёт. Сказала, что сгорит со стыда перед учительницей.
Кроме нас с Катькой, никто больше не написал заявления, хотя у нас были несколько ребят, которым не помешала бы эта помощь. Наверное, они стеснялись.
На уроке физкультуры мы, как обычно, болтали и болтались без дела. Наша учительница тихонько переговаривалась с нашей классной — она зашла, чтобы обсудить с ней какие-то вопросы. И вдруг на весь спортзал прозвучал её голос:
— Зейналов!
Зейналов сразу же посмотрел на классную.
— Ты когда мне принесёшь заявление? Семья нуждается,  а он воображает из себя. Когда напишешь?
Зейналов молчал, понуро опустив голову.
Тогда классная обратилась к учительнице физкультуры:
— Семья у него бедная, говорю, напиши, матери помощь будет. Нет, не хочет. Кого он из себя строит? Новый свитер купит хотя бы.
— Зейналов, почему ты не хочешь писать? — любезно осведомилась у него учительница физкультуры.
— Зейналов! — прикрикнула классная.
— Мама сказала, что не надо, — едва слышно промямлил Зейналов.
— Вот вам, пожалуйста, — возмутилась классная. — Хочешь им добра, стараешься для них, а они не хотят ничего. Как будто мне это надо! Еще Смирнову нужна помощь, он тоже не хочет. Но он сейчас болеет.
— В моем классе тоже троим человекам надо. Никто не хочет писать. Не знаю, что такое происходит с ними?
«А что происходит с вами?» — подумала я. И, наверное, не только я. Мы все так подумали.


глава 27

Мне почему-то казалось, что после смерти бабушки нам станет легче. Мамочка немного успокоится, ведь бабушка больше не будет ей колдовать. Но не стало. Родители так же ругались, только теперь мамочкин аргумент, что она ухаживает за его матерью, не имел больше никакой силы. Сачок так же продолжал пить, теперь совсем бесконтрольно. Мама при первой возможности осмотрела все бабушкины шкафы и вещи. Но не нашла ничего стоящего. Правда, она предположила, что старая ведьма обо всем позаботилась заранее.
Ещё её очень волновал один вопрос: кому же досталась сила покойной бабушки? Ведь на момент её смерти с ней никого не находилось поблизости. Этот вопрос надо было как-то прояснить. Для этого мы с мамочкой отправились на кладбище.
Вот мы стоим у свежей бабушкиной могилы, она полностью утопает под свежими цветами и венками. Бабушку похоронили далековато от входа, тут же похоронен и папа Сачка. Я его никогда не видела, он умер ещё до моего рождения.
Мамочка не рассказала мне, что она задумала заранее и для чего мы с ней пришли сюда. Она подошла вплотную к могиле и произнесла:
— Передай мне свою силу. Передай мне свою силу. Передай мне свою силу для добрых дел.
Я притихла. Стою, боясь лишний раз пошевелиться.
Тут моя мамочка вытягивает вперёд руки и глубоко вздыхает. Немного погодя она говорит, обращаясь ко мне:
— Всё, Линда, идём домой.
По дороге осмеливаюсь спросить её:
— Мамочка, ты забрала её силу?
— Да, Линда. Я забрала у ведьмы её силу. Для добрых дел. Я не такая ведьма, как она. Я просто буду оберегать свою семью.
Моя храбрая мамочка, она готова на всё ради нас. Но всё-таки я беспокоюсь за неё и несколько последующих дней тихонечко наблюдаю, не изменилось ли в ней что-то. Ведь ведьминская сила — это не шутки. Мама сама об этом говорила, что это страшно. Но вроде всё в порядке. Мамочка такая же, как прежде. Надеюсь, бабушкина сила поможет ей.
Вчера тётя Люба дала маме какой-то порошок, чтобы она посыпала его по углам дома. Потом я поняла, что это был пепел. Надо было ссыпать и говорить слова: "Кто мне делает плохое, кто желает мне худое, сам поплатится сполна, в дом его придёт беда". Мама всё исполнила в точности, как ей наказали.
Честно говоря, я не знаю, что бы стало с нами, если бы не помощь тёти Любы и мамина сила. У мамочки очень хорошая, светлая сила, она оберегает всю нашу семью.
Недавно мама сказала мне, что Ляпишев совсем бросил Надю. И дома у него большие проблемы. Надя сейчас совсем обессилена. Бабуля ей постоянно отвозит свежевыжатые соки, а Тася ставит уколы, витамины. Мама говорит, что это колдовство от жены Ляпишева. Она, видимо, чувствует и насылает чары. Тётя Люба подтверждает, что всё так и есть. Пока с Ляпишевым всё только хуже и хуже, но тётя Люба советует не отчаиваться. Он скоро опомнится и будет с Надей. Мама же думает: "На черта он вообще нужен Наде такой!"
Пока мамочка решала Надины проблемы и поддерживала её, Татьяна Григорьевна взялась за своё. Когда вечером папа возвратился с работы, мама сказала ему, что ей кто-то позвонил домой, сначала просто молчал в трубку, а потом голос произнёс: "Твой муж изменяет тебе на работе". Папа взбесился.
— Откуда я знаю, кто звонил? Мало ли какие дебилы есть на свете?
— Я тоже не знаю, почему они именно мне позвонили. Вернее, догадываюсь.
— Ну и молодец!
— И знаешь, Витя, именно сказали на работе. У тебя на работе. Интересно, кто бы это мог быть? Не знаешь?
— Отстань, а! Не знаю я ничего!
Странно, я была всё время дома с мамой, но не слышала звонка телефона. Может быть, позвонили в тот момент, когда я выходила в сад? Да, скорее всего. Но почему мамочка мне ничего не сказала? Она бы сказала о таком. Может быть, не хотела меня тревожить?
— Что ты от меня хочешь? — спрашивал папа.
— Чтобы ты позвонил при мне своей секретарше.
— Не буду я никуда звонить. Я и номера её не знаю.
— Ничего, завтра задержишься дома и позвонишь на работу, она подойдёт, и ты с ней поговоришь при мне. Я сразу всё пойму тогда.
— Что ты поймёшь?
— Занимаешься ли ты с ней ****ством! — громко ответила мама.
— Не буду я ничего делать, никому не буду звонить.
— Я и не сомневалась, — ухмыльнулась мамочка.
— Думай что хочешь.
— Ты не хочешь ей позвонить ради наших детей?
— При чём тут дети?
— При том, что ты их отец! Ради них! Они тебя просят!
— Никто меня не просит! — злобно ответил папа, но потом продолжил более спокойным голосом. — Рая, всё, хватит. Меня это всё достало. Делай что хочешь, я не буду никому звонить.
Мама заплакала.
— Ты испортил мне всю жизнь! Мне и детям. Если ты не позвонишь, я уйду.
— Уходи. — Папа торопливо вышел в сад.
Мама заплакала ещё жалобнее и громче.
— Линда, иди вслед за ним, посмотри, где он, — сказала она мне тихо, на мгновение успокоившись.
Я вышла следом.
— Мамочка, он сидит на стуле, курит.
— Сволочь!

глава 28

Мне очень плохо, мне страшно, я чувствую себя несчастной. Сегодня утром мама попросила забрать братика из садика после школы, что я и сделала. Мы с ним пообедали, потом он уснул. Я немного позанималась уроками и прибралась в доме. Приготовила салат из капусты, морковки, лука и зелени, посолила и добавила в него подсолнечное масло. Я и раньше готовила такой, но в школе девочки рассказали, что можно добавить в него яблоко. Я добавила только в половину салата, вдруг получится невкусно. Попробовала, вроде неплохо, но мне больше нравится без яблока.
Время пять часов вечера, скоро придёт мама. Обычно ей на дорогу нужно примерно полчаса. Но чаще всего мама и другие работники уходят с работы немного пораньше. Полшестого, почти шесть — мамочки всё нет. Она никогда так раньше не задерживалась без предупреждения. Звоню папе на работу, но там мне ответили, что он уже поехал домой. Шесть часов десять минут, седьмого — я не нахожу себе места. С мамочкой что-то случилось!
Звоню бабуле уже третий раз, она меня успокаивает, говорит: "Наверное, зашла в магазин". Приехал папа с работы, плачу, объясняю, что мамочки всё нет. Он озадачен, но говорит, что скоро она придёт. Прошу его посидеть с братиком и хочу идти встречать маму, он не разрешает. Сачка нет дома, он куда-то ушёл. Через десять минут возвращается Сачок, плачу, взволнованно говорю ему, что мамы всё нет. Он сразу разволновался, хоть и старается не показывать виду, и собирается идти её искать. Почти семь часов! Теперь бабуля звонит мне сама, спрашивает, появилась ли мама. Отвечаю, что нет, рыдаю в трубку. И тут я слышу лёгкий скрип открывающихся ворот, пулей вылетаю в сад. Мама! Господи, жива! Спасибо, Боженька!
Я так рада, что вновь вижу маму, и мне уже совершенно неважно, где она была. Она вернулась, и это главное. Спрошу попозже, а сейчас я её крепко обнимаю.
— Мамочка, я так волновалась!
— Линда, всё в порядке, я просто задержалась по делам.
Может быть, она ездила к тёте Любе? Но она бы предупредила меня. Или она была с Эллой или тётей Таней?
Мама тихонько отстраняет меня от себя.
— Линда, а что делал папа?
— Папа? — спрашиваю непонимающе.
— Он переживал? Что он говорил, пока меня не было?
— Да, он переживал.
— А что он делал?
— Ну, мы все ждали тебя.
— А он нервничал?
— Да, мама, мы все нервничали. И бабуля звонила много раз.
— Понятно, — отвечает она мне и тут же обращается к папе. — Что ты молчишь? Тебе не интересно, где была твоя жена?
— Интересно. И где ты была?
— У любовника! — мама смотрит на папу с вызовом.
Что? Что такое говорит моя мама? У неё нет никакого любовника, я это точно знаю!
— У какого любовника? — папа почему-то безэмоционален.
— А какое твоё дело? Тебе можно ходить к твоим ****ям, а мне нет?
Папа выходит из дома, громко хлопнув дверью.
— Вот так вот, пусть подумает немного головой.
Я смотрю на маму ошарашенно.
— Мама, зачем ты так говоришь? У тебя же нет любовника, правда, мамочка?
Мама отвечает, понизив голос:
— Линда, это я так, просто говорю, чтобы он попереживал.
— Зачем?
— Так надо.
Мне это очень неприятно. Совершенно ничего не понимаю.
— Мамочка, но ты же больше так не будешь уходить?
— Линда, всё будет хорошо. Не буду, — уверяет меня мама и на следующий день снова задерживается с работы.
Чувствую себя побитой собакой. Мне так плохо, что я не могу ни о чём думать, лишь о том, чтобы с мамой всё было хорошо. Чтобы она пришла домой. Снова рыдаю, прошу Боженьку помочь.
В выходной день, после скандала с папой, мама вновь собирается куда-то.
— Витя, будь ты проклят! Видеть тебя не могу. Чтоб вы сдохли вместе со своей шлюхой! — громко объявляет мама и собирается уходить. Она направляется к воротам. Быстро хватаю котлету и кусочек хлеба, кладу всё в пакет от молока и бегу за ней.
— Мам, подожди, возьми котлетку с собой. Поешь. Мам, ты куда? Может, ты не пойдёшь?
— Так надо, Линда. Да, ты не волнуйся, я тут погуляю возле дома.
— Мамочка, пожалуйста, съешь котлетку, не будь голодной.
— Хорошо, а ты следи за своим отцом, смотри, что он будет делать, куда будет звонить, всё запоминай, потом мне расскажешь.
Горько вздыхаю.
— Хорошо.
Папа не пошёл за мамой следом, не остановил её, не попросил прощения. Он никому не звонил, не переживал и почти сразу ушёл к нашему соседу.
Мамы не было почти час. Всё это время я проплакала в своей комнате. Лишь скрипнули ворота, побежала к маме навстречу.
— Мамочка! Ты вернулась!
— Ну что, где твой отец? — мама сразу задаёт мне вопрос.
— У соседа, дяди Володи.
— Давно он у него?
— Сразу как ты ушла?
— Он звонил кому-нибудь?
— Нет, никому не звонил.
— Понятно.
— Мамочка, родненькая, как хорошо, что ты дома. Я тебя так люблю.
— Линда, прекрати! — неожиданно грубо говорит мама, глядя на мои заплаканные глаза. — И сколько можно плакать? Ты уже взрослая! Хватит!
— Но я… — хочу объяснить маме, что переживала за неё.
— Хватит, я сказала! — мама почему-то злится на меня. — Ты уроки сделала?
— Не все.
— Лучше бы уроками занялась.
Мама идёт переодеваться, а я пытаюсь разобрать сквозь слёзы написанное в учебнике.


глава 29

Скоро наступит время Нового года. У меня на него большие планы. Ну, во-первых, я постараюсь учиться получше, хотя бы по истории, географии, литературе. Во-вторых, буду больше времени уделять уборке дома и сада. А ещё я должна помогать Сачку: подметать у него, мыть полы. Мне нравятся праздники, только их начало, а вот середину и конец праздников я не люблю. Родители снова будут скандалить, и всё закончится совсем нехорошо. Бабуля дала мне три рубля, и я могу на них выбрать подарок для мамы. Я купила ей в "Пассаже" голубой шарфик, он такой лёгкий и почти просвечивающий. Мне он очень понравился. Подарю его маме на Новый год. У нас в пассаже есть целый отдел с разными тканями, жалко, я не умею шить. Я бы тогда купила красивый материал и сшила маме всё что угодно. Я видела разные выкройки в журнале. Мне там понравилась одна юбка, длинная и с воланом внизу. Такой одежды у нас не продают.
Каждый год мы ставим нашу искусственную ёлку. Я помню, когда была маленькая, мы как-то поставили живую. А вот у бабули всегда живая ёлка. У Нади тоже искусственная. Бабуля сказала, что в этом году ёлка будет стоять у Таси с Вадимом, большая.
Всегда на Новый год бабуля берёт для меня разные билеты на ёлки. И в один из дней мы с ней, и дедулей, и с братиком едем на них. Мы обычно посещаем пару таких ёлок, а приезжая на другие, просто забираем наши подарки по пригласительным билетам. У меня с братиком может набраться штук восемь разных подарков. Однажды нам попались очень необычные и вкусные, они были упакованы в пластиковую оранжевую корзиночку. У меня до сих пор они сохранились, я их берегу, две штуки. Но обычно подарки в бумажных коробочках с нарисованными на них разными картинками. Почти во всех лежит по мандаринке, ещё много карамелек, ирисок, батончиков и немного шоколадных конфет.
Мама нам с братиком тоже приносит сладкие подарки с работы, их там раздают для детей. Новый год и каникулы — это, конечно, замечательно. Но папа с Сачком почти всё время пьют. И потом становится уже всё равно, и ты думаешь: скорее бы он пошёл на работу и занялся делами.
На Новый год мама готовит «Столичный» салат и рыбу под шубой, жарит мясо с картошкой. Мы с братиком пьём лимонад. Взрослые — шампанское. В этом году бабуля снова звала нас к себе праздновать, всех вместе и Сачка, но мама не согласилась. Надя тоже будет у бабули, останется там ночевать. У них будет весело, целый двор будет поздравлять друг друга. А мы обычно садимся за стол, поедим вкусной еды и потом просто сидим и ждём, когда наступит Новый год. Правда, к нам многие начинают звонить по телефону и поздравлять с маминой и папиной работы. Папа не всегда уже бывает в состоянии нормально ответить на поздравления, становится пьяный. Правда, на Новый год многие пьяные. Потом мы ложимся спать, и на следующий день просыпаемся поздно, целый день доедаем приготовленную еду.
Очень предвкушаю тот момент, когда подарю маме шарфик. Мне очень повезло, что мне удалось купить его. Об нем нам с Катькой Оксана рассказала, что мол в «Пассаже» такие продают. Там, правда, сначала были ещё и розовые, и салатовые, но когда покупала я, остались только голубые. Но ничего, мне голубой ещё больше нравится, как небо.
Когда мамочка попросила папу залезть на чердак и достать ёлку, он разозлился.
— Кому нужна вообще эта ёлка? Только мусора от неё больше в доме.
— Залезь и достань её, — настаивала мама.
— Давайте в этом году не будем её ставить, дети уже взрослые. Это для маленьких ставят.
При этих словах я очень расстроилась и испугалась: как, неужели у нас не будет ёлки? Все ставят ёлку на Новый год, хотя бы маленькую. И Надя каждый год тоже ставит. Буквально позавчера я помогла ей наряжать её игрушками. Она приехала утром и забрала меня к себе почти на целый день, после обеда к ней приехали бабуля с дедулей, и они меня потом и завезли домой.
«Мамочка, пожалуйста, не соглашайся», — просила я про себя.
— Витя, мозги не делай, лезь за ёлкой.
В итоге ёлку нам достал Сачок на следующий день. Её достать — дело пары минут: залезть на чердак и спустить вниз две коробки. Они, правда, немного большие по размеру, но совсем не тяжёлые. Сачок просто сбросил их вниз с чердака.
— Разойдитесь!
Хлоп, и ещё хлоп, и ёлка доставлена по назначению. Её можно так бросать: коробки перевязаны верёвкой, и ёлка не разлетится по земле. И вовсе не пострадает при падении. Честно говоря, я уже думала, что если и сегодня ёлку не достанут, залезу сама за ней. Но Сачок меня опередил.
Наступило 31 декабря. Я еле дождалась утра, чтобы подарить маме шарфик, ещё мы с братиком сделали ей новогоднюю открытку. Свернули пополам лист картона, наклеили на него вырезанные снежинки, я нарисовала на ней ёлочку и Снегурочку, написали внутри поздравление, братик подписал своё имя, а я своё. Мама нас благодарила и обнимала. Мы веселились и смеялись, я была на седьмом небе от счастья. Ближе к обеду приехали бабуля с дедулей поздравить нас. Тася готовила салаты и поэтому не смогла приехать, Вадим тоже был занят. Бабуля подарила нам с братиком по сладкому подарку и на двоих большого плюшевого медведя. Маме она дала немного денежек. Папе и Сачку — по одеколону. Мои родители ничего не подарили ни бабуле, ни нам с братиком. Нам — потому что мама и так принесла нам по подарку с работы, а насчёт бабули — просто у мамочки нет лишних денег. Бабуля ей сама сказала, мол, Рая, не надо ничего нам дарить, лучше с детьми отпразднуйте.
В это время папа уже был выпивший, он перепробовал всю приготовленную еду для праздничного стола. После ухода бабули с дедулей он сказал раздраженно:
— Одеколон! Могла бы и получше что-нибудь подарить. И тебе, Рая, тоже. Сами там небось наготовили вдоволь, могла бы и нам принести тоже чего-нибудь. — Потом обиженно добавил: — И тортик тоже не принесла.
Бабуля прекрасно готовила и много пекла сладкого. Я тоже люблю бабулины тортики, но ведь сейчас у нас так много конфет из подарков.
Надя поздравила нас с братиком заранее, она подарила нам целых три книжки и настольную игру.
Когда приехали бабуля с дедулей, было весело, но они пробыли у нас совсем недолго. А после их отъезда делать, как будто, стало нечего. Я смотрела телевизор, папа с Сачком стали выяснять отношения между собой, мамочка прилегла немного вздремнуть, братик спал с ней.
Потом, когда мама проснулась, папа уже был сильно пьяный, ничего не соображал. Мама на него накричала, он завалился на ёлку, пришлось её потом снова ставить ровно. Вечером мы чуть-чуть поели за столом, и потом папа с Сачком уснули. Мама тоже, но нам с братиком хотелось отпраздновать Новый год под тиканье часов, чтобы они зазвонили по телевизору. Мамочка просила её разбудить ближе к двенадцати. Мы старались как могли не уснуть, но не смогли. Новый год мы проспали.

 глава 30

Мамочка сожалела о том, что не может достойно поздравить тетю Любу с Новым годом. Ей хотелось сделать ей какой-нибудь дорогой и красивый подарок, но денег на него не было, пришлось потратиться на Новый год.
На каникулах мы с Надей ходили в цирк, братика не стали брать с собой. Надя сказала:
— Рая, с твоим сыном справиться невозможно. Если хочешь, я возьму билет и тебе, и ты сама с ним иди.
Мама не захотела. А мы с Надей чудесно провели время. Когда был антракт, Надя купила нам в буфете цирка бутерброды с ветчиной и газировку. У Нади настроение стало гораздо лучше в последнее время. Они снова начали спорить с мамочкой. Надя попросила маму отныне не вмешиваться ни в какие личные Надины отношения.
— Я хотела как лучше, — обиженно проговорила мама.
— Хорошо, и спасибо. Но больше не надо.
— Да уж, делай после этого людям хорошее.
— Вот и не делай.
— Тебя же, дуру, жалко. Одна с ребенком, что люди скажут?
— Пусть говорят что хотят.
Ляпишев так и не приходил больше к Наде, хотя, как я услышала из разговора мамы и бабули, передал ей крупную сумму денег, чтобы Надя спокойно могла родить. Маме совершенно не понравился его этот поступок.
— Зачем она вообще их приняла? Надо было швырнуть их ему в рожу!
На что бабуля возразила:
— Рая, теперь нет смысла об этом говорить. Дело сделано. И ей придется поднимать ребенка на ноги. Пусть купит на эти деньги нужное ребенку. Это же и его ответственность.
— Вот именно, — не унималась мама. — Откупиться хочет от ответственности.
Бабуля пожала плечами в ответ.
Третья четверть — самая длинная. В школе все еще сонные после каникул, по крайней мере наш класс. Катька тоже сказала, что они проспали Новый год.
Наш сосед, дядя Володя, совершенно неожиданно решил сосватать Сачку невесту — новую жену, свою троюродную сестру. Мама, когда узнала об этом, сказала, чтобы больше ноги не было в нашем доме дяди Володи.
— На дом позарились! Я им покажу, тварям! Слезами умоются, шиш им, а не жилье!
Папе тоже эта идея совершенно не понравилась.
— Я тебе никогда такого не прощу, — предупредил он Сачка.
Хотя я думаю, что Сачок сам мало что понимал в этом предприятии.
Соседи, живущие возле нас, тоже стали потихонечку продавать свои дома и переезжать в другие города. Тася предлагает нам всем тоже переехать поближе к ее родителям. Надя говорит, что это очень далеко от нас и там холодный климат.
Братик и правда стал совсем несносным в последнее время: никого не слушает, матерится. Недавно в бабулином дворе он взял у соседского мальчика без спросу велосипед и сразу же сломал у него педали. Вадим разозлился на братика и отругал его. Когда об этом узнала мама, она сказала Вадиму:
— Не смей орать на моего ребенка!
— Я не орал, я воспитывал, — оправдывался Вадим.
— От своей немки воспитывай детенышей, а моего сына не трогай.
В тот момент, когда мама говорила так про Тасю, жена Вадима вошла в комнату и всё слышала. Я думала, что она сейчас начнет ругаться с мамой и грубо ей ответит, но она промолчала и сделала вид, что это её не касается.
Бабуля тоже слышала мамины слова:
— Рая, не надо так говорить. Вадим не имел в виду ничего плохого.
Лично мне было очень неловко перед Тасей в тот момент. Тем более она сказала:
— Рая права, ты, Вадим, должен был поговорить с сестрой.
«Какая она милая», — подумалось мне, но в тот же миг мама, к моему стыду, сурово взглянув на неё, почти что прокричала:
— А ты не лезь не в своё дело! Святошу тут из себя корчишь? Думаешь, я не знаю, как ты всех настраиваешь против меня?
— Рая! — возмутилась бабуля.
Тася повернулась и вышла во двор.
— Жену мою оставь в покое!
— Ты мне не указывай, что делать! Щенок подзаборный! Ещё не все материны денежки заграбастали?
— Дура, — сказал Вадим. — Хорошо, тут Линда, иначе я бы тебе сказал пару ласковых.
— Шлюхе своей скажи, святоше.
Вадим хотел что-то ответить мамочке, но в этот момент все заметили на пороге, в приоткрытую дверь, бабулину соседку.
— Можно от вас позвонить? — поинтересовалась она. — Мне очень надо, так бы я не побеспокоила.
— Конечно, конечно, проходи, — ответила ей бабуля, широко улыбаясь.
Скандал на время прекратился. После ухода соседки мамочка переругалась со всеми окончательно.
— Я этого так им не оставлю! — возмущалась мама по дороге домой.
Через два дня она обратилась ко мне с неожиданной просьбой:
— Линда, ты должна мне помочь.
— Что случилось, мамочка? — встревожилась я.
— Я узнала, что в вашем классе учится Китаева Света.
— Да, я её знаю.
— Её мама работает вместе с Тасей.
— Да? Я и не знала.
— Теперь знаешь. Ты должна поговорить с ней, поспрашивай её о Тасе.
— Но о чём, мамочка? Я с ней не очень дружу.
— Так подружись! — нетерпеливо перебила меня мама, потом добавила помягче: — Ради меня, доченька. Ты просто так заведи разговор, как будто случайно, мол, моя тётя — медсестра, работает в такой-то больнице. Я уверена, Света сама тогда тебе всё расскажет.
— Хорошо, мамочка, я попробую.
— Вот и хорошо, ты этим здорово меня выручишь.
— А что мне спросить у неё про Тасю?
— Ничего такого не нужно спрашивать. Пусть Светочка тебе сама всё расскажет: как зовут её маму, кто ещё с ними работает. И всё. Больше я от тебя ничего не требую.
Ну, тогда это несложно, — подумала я о мамином поручении.
— Как будто просто поговорить с ней? Да?
— Да. А всё, что она тебе скажет, ты мне передавай. Хорошо? — улыбнулась мамочка.
— Хорошо, — улыбнулась я ей в ответ.
В школе я не стала откладывать надолго мамино поручение, а сразу принялась за дело. Мне хотелось угодить мамочке и принести ей пользу, чтобы она похвалила меня.
Было совсем несложно поговорить со Светкой. Она мне всё сразу и рассказала. Она очень обрадовалась, узнав, что Тася — это моя тётя.
— Я её видела много раз! Она хорошо работает. Она угощала меня конфетами, вкусными. А я и не знала, что она твоя тётя, — Света так радовалась, будто после этого открытия мы стали с ней родственниками.
Дома я отчиталась обо всем перед мамой.
— Их начальника зовут Петр Андреевич, он совсем старый, но добрый с пациентами и с медсестрами. Еще у них есть одна медсестра, ее все не любят, она сплетница Ольга Тимофеевна, она тоже пожилая. И очень жадная.
— А про меня Тася ничего не рассказывала, или там про свою семью?
— Не знаю, Света ничего не говорила.
— Ладно, но ты разузнай потихонечку. Поспрашивай. Вдруг что говорила.
— Хорошо, — вздохнула я.
Сначала мне было непонятно, почему моя мама заинтересовалась Тасиной работой и Светиной мамой, но потом я узнала, что кто-то позвонил бабуле и сказал, что ее невестка путается с Петром Андреевичем. А потом, на работе у Таси, ей сказали, что звонили жене Петра Андреевича и сказали ей, якобы он изменяет ей с Тасей. Был жуткий скандал. И все подумали на Ольгу Тимофеевну, хотя она говорила, что совершенно не при чем. Как раз незадолго до этого у них с Тасей произошел небольшой конфликт: Ольга Тимофеевна хотела посплетничать с Тасей про кого-то, а Тася ей грубо ответила. Вот все и предположили, что, скорей всего, это дело рук Ольги Тимофеевны. Но я знала наверняка, чьих рук это дело. Моей мамочки.
Не знаю, чего она добивалась, наверное, того, чтобы Вадим разошелся с Тасей, но этого не случилось. Хотя Вадим был сам не свой от переживаний, это все-таки очень неприятно. Петр Андреевич был слишком старенький для того, чтобы бегать по молодым девкам, как говорили у Таси на работе. А сама Тася сказала Вадиму: «Если я изменю тебе когда-то, ты узнаешь об этом первый».
Все эти подробности я узнала уже потом. Но никогда бы я не решилась расспросить о случившемся мамочку. Скорее всего, она кого-то попросила помочь ей в этом: может быть, тетю Эллу или тетю Таню. Она так поступила потому, что ее вынудили. Много раз она откровенно мне признавалась:
— Я ненавижу их, Линда! Как же я их всех ненавижу! Они на самом деле лицемерные суки! Никогда не доверяй им! Они лишили меня собственного угла. И поэтому я вынуждена терпеть твоего отца. А так бы мы могли жить с вами вдвоем, без никого.
Слушая все это, мне становилось так горько на душе, что я не могла сдержать слез от обиды за мамочку. Они лишили нас чудесной жизни, они обрекли нас на проживание с папой и ее проклятой семьей. Да, мамочка, как же я понимаю твою обиду! Я понимаю тебя как никто другой. Я люблю тебя больше всех на свете.


глава 31

У Нади родилась доченька. Мы с мамой и бабулей ездили забирать её из роддома. Ну и дедуля тоже, он был за рулём. Мама помирилась со всеми, и они снова нормально общались между собой. Тася и Вадим ждали нас в квартире у Нади, и к возвращению Нади с доченькой всё было приготовлено. Бабуля купила детскую коляску и кроватку; их не хотели покупать заранее, чтобы не сглазить. А пелёнки и распашонки были приготовлены уже давно. Надя долго не могла придумать имя для ребёнка, но потом всё-таки выбрала — Лилия. Мне кажется, что имя красивое, цветочное. Мама говорит, что Надя расстроена тем, что родилась девочка, она хотела сына. А бабуля говорит, что главное, чтобы ребёнок был здоровым.
В тот день, когда мы приехали за Надей, на улице было холодно и сыро. Всё произошло так быстро, что я не успела как следует разглядеть ни Надю, ни Лиличку. Уже потом, в квартире Нади, я заметила, какая она бледная. Роды были тяжёлыми, Надя искусала все губы до крови. Теперь они у неё были припухлыми и в кровоподтёках. Лилечка же, наоборот, оказалась бойким и беспокойным ребёночком. Она то и дело смешно кряхтела и сжимала свои малюсенькие кулачки. Наде дали тысячу наставлений, как нужно обращаться с маленькими детьми. Было решено ещё заранее, что моя бабуля поживёт несколько дней с Надей, чтобы помочь ей. А утром дедуля будет заезжать за ней пораньше и отвозить на работу, потом забирать с работы вечером и завозить ненадолго домой, чтобы она сделала все необходимые дела, а потом опять везти к Наде. И мамочка с Тасей обещали ей во всём помогать. Маленькая Лилечка сумела очаровать нас всех.
Незнайка уже три дня не ходит в школу, вроде бы он заболел ангиной. Погода сейчас холодная и ветреная. Катька говорит, что у них сейчас чёрт знает что в доме творится. Её старшая сестра встречается с парнем, и, по всей видимости, у них всё серьёзно. Он, в общем-то, неплохой парень, красивый, но у него нет денег. Сестра говорит, что для неё деньги не главное, и ей всё равно. А Катькина мама злится. Сестра убеждает их, что они собираются пожениться, несмотря ни на что. Мама вроде бы понимает, что спорить бесполезно. Скоро должны приехать к ним родственники из села, чтобы познакомиться с ним поближе. И Катька со мной поделилась, что её мама хочет продать свои золотые украшения, чтобы купить Катькиной сестре хорошую кожаную куртку (у нас во дворе один мужчина их сам шьёт на заказ) и снова купить как бы золотые украшения, но другие. И сделать вид перед родственниками, как будто это жених Катькиной сестры ей подарил. Как бы у него всё в порядке с деньгами, и он готов носить на руках и осыпать золотом с головы до ног свою невесту.
Я совершенно не понимаю, для чего все эти сложности, ведь всё равно рано или поздно все поймут про жениха Катькиной сестры. Ведь её мама не сможет постоянно продавать свои вещи и украшения? Ещё Катька злится, что её маме теперь придётся искать где-то деньги на свадьбу. У жениха и его родителей нет ни рубля на это дело.
— Мама и так должна многим, теперь ещё и на свадьбу.
— Катька, это ведь немаленькие деньги нужны.
— Я говорю маме: «Зачем тебе это надо? Пусть распишутся и всё». Сестру умоляю: «Отговори её, иди потихоньку распишись и скажи, что не надо больше ничего». А она отвечает: «Раз мама захотела так, пусть делает». Сука безмозглая! Она же это нарочно. Ещё и заявляет: «Хочу пышное платье».
— Да уж, — сочувствую ей.
— Не знаю, как мама будет отдавать эти деньги? Хоть бы ей никто не занял их!
Папа сильно поругался с Сачком, он не ночевал дома, появился утром на следующий день. Папа спросил его:
— Где ты был?
Он ничего на это не ответил. Мама предположила потом:
— У ****и. Сейчас его захумутает легко сука какая-нибудь.
Сачок потом ходил как ни в чём не бывало. Папа был на работе, а мама не выдержала и пошла к нему в дом.
— Учтите, я тут не потерплю никого. Никто не переступит порог этого дома.
Сачок в ответ на все вопросы и обвинения только молчал и спокойно продолжал заниматься своими повседневными делами.
- Вот же вы****ок поганый! — сокрушалась мама. — Ещё год не прошёл с похорон, только-только жену похоронил. Совесть у него есть вообще?
К Наде я сейчас езжу в гости пореже, хоть мне и интересно наблюдать за малышкой. Бабуля рассказывала, что Наде трудно кормить Лилечку молоком, что у неё вся грудь в болячках, потому что ребёнок так пьёт грудное молоко, и она каждый раз уговаривает Надю потерпеть немного. Ещё я узнала, что Лилечка без конца капризничает, что она перепутала день с ночью и теперь спит днём, а ночью её трудно укачать, что Надя уже на грани от всего этого, как пояснила мне мама.
— Этого и следовало ожидать. Я говорила Надьке сто раз об этом. Кого она хочет обмануть? Она всё ещё ждёт, что Ляпишев придёт к ней. Она этого ребёнка для него родила, а не для себя, чтобы привязать этого кобеля.
А ещё мамочка говорит, что неизвестно, какая будет наследственность у этого ребёнка. Хоть Надя и говорит, что Ляпишев умный, кобелина он ещё тот!
Правда, почему он так плохо поступил с Надей?
Папа принёс домой с работы видеомагнитофон. Говорит, с ним надо обращаться очень осторожно, он числится рабочим. Но мы можем смотреть на нём разные видеокассеты, пока он будет у нас, а дальше будет видно. Вот это да! Мы с братиком уже пересмотрели кассету «Том и Джерри» много раз. Ещё мы смотрели разные музыкальные заграничные клипы и художественные фильмы. Посмотрели фильм, где играл Брюс Ли, братик потом стал драться со всеми, подражая ему. Когда я рассказала Катьке о видеомагнитофоне, она сказала, что очень завидует мне. Несколько дней я летела домой на крыльях, быстро делала все дела и уроки, и когда возвращались мама с братиком, она разрешала посмотреть нам мультики.
Немного погодя папа снова унес видеомагнитофон на работу: видимо, он был там нужен. Маме это очень не понравилось.
— Кто там будет смотреть его?
— Рая, ну нужно. Он же служебный.
Три дня он был на работе, потом снова вернулся в наш дом. Папа, загадочно улыбаясь маме, сказал, что у него есть один интересный фильм. Ему кто-то дал его посмотреть, и он потом покажет его маме.
На следующий день, когда я проснулась, родители не разговаривали. Видимо, ночью они поругались. Странно, но видеомагнитофона не было на его уже привычном месте.
— Пап, а где видеомагнитофон?
— Нет больше видеомагнитофона, Линда. Всё, и не будет.
— Почему? — искренне огорчилась я.
— Потому что твоя мать — сука ненормальная! — ответил папа и стал собираться на работу.
Как бы мне ни было любопытно узнать, что случилось с видеомагнитофоном, я поняла, что стоит мне поинтересоваться об этом у мамы сейчас, может разразиться буря. А мне совсем не хотелось идти в школу с заплаканными глазами. Но прежде всего мне не хотелось лишний раз тревожить мамочку. Поэтому я сделала вид, что мне пора выдвигаться в школу, и вышла на улицу. Папа ушел на несколько минут раньше, он нес в руках какую-то коробку, видимо, именно в ней и находился сейчас видеомагнитофон. За ним подъехал дядя Садир, и они уехали.
В этот же день, возвратившись из школы домой, я обнаружила, что мама с братиком уже дома.
- Линда, быстро перекуси и поедем к тете Любе.
- Хорошо.
Когда мы вышли из ворот и прошли немного до остановки, я наконец-то осмелилась задать маме мучивший меня вопрос.
- Мам, а что с видеомагнитофоном?
- Я его пырнула ножом.
- Что? Зачем?
- Затем что твой отец мерзость на нем смотрит разную. Теперь понятно, зачем он его на работу брал. Тварь неблагодарная! 'Рая, мне дали посмотреть, я даже не знаю, что там', — передразнила она папу. — Сученыш!
- А что там, мам? — спросила я с придыханием.
- ****ство! Доченька, там голые дяди и тети спят друг с другом. Ты уже взрослая, ты все понимаешь. И твой отец это смотрит. Когда я это увидела, я взяла на кухне самый длинный нож и воткнула его в видеомагнитофон.
- Как?
- Очень просто. Прямо туда, куда кассету вставляли. Воткнула и повернула внутри как следует.
- А что папа?
- Вы****ок он, а не папа. Ничего, пойдет искать ремонт. Я сказала, если он его починит, я его вообще разобью молотком на хрен!
Голые дяди и тети спят друг с другом. И это папа заставлял смотреть мою мамочку? Ну он и сволочь!
Тетя Люба подтвердила все мамины опасения. Папины шалавы никак не оставляют нас в покое.


глава 32

Мне очень нравится мамин вязаный костюм. Он довольно простой, синий: юбка немного ниже колен и свитер. Но на отвороте широкого воротника вышит серебристой нитью кленовый листочек. Это мамина коллега по работе связала маме на заказ. Она обвязывает многих маминых коллег и ещё своих знакомых.
Папу вечером срочно вызвали на работу, вроде бы там что-то случилось в котельной. За папой приехал дядя Садир, и мама попросила меня поехать с ними тоже к папе на работу, чтобы посмотреть, действительно ли всё так, как он объясняет маме. Мне не хотелось ехать, но пришлось. Время уже было девять часов. Когда мы подъехали, папу встретили несколько встревоженных работников. Он сразу же пошёл с ними в котельную, а меня отправили в его кабинет. Я сначала посидела там за письменным столом, потом нарисовала на бумаге длинноухого зайчика, потом улеглась на двух стульях. Так я провела некоторое время и уже начала понемногу засыпать, как мой взгляд упал на папин телевизор. Как же это я не заметила раньше? На нём стоял видеомагнитофон. Я сразу вскочила и подошла поближе. Вроде бы всё в порядке, нет никаких поломок. По крайней мере, с виду. Интересно, папе удалось его починить? Вот было бы здорово взять его с собой домой. Сон пропал, я стала нетерпеливо ждать папиного возвращения. Он появился минут через двадцать.
— Линда, собирайся, поедем домой.
— Ты уже всё?
— Да, уже всё. Дядя Садир нас отвезёт.
Я немного помялась.
— Пап, эм, а видеомагнитофон теперь здесь?
— Да. Как видишь.
— Мама сказала, что он сломан.
— Благодаря ей. Но мне его починили.
— Папочка, а мы не можем его взять домой? Хоть ненадолго? — попросила я умоляющим голосом.
— Можем, но твоя мать сказала, что разобьёт его.
— Ну, пожалуйста. Мы тихонечко её попросим.
— Ладно, — согласился папа, — сейчас я его сложу в коробку.
Всю обратную дорогу я ломала голову над тем, как бы уговорить мою мамочку оставить видеомагнитофон. Конечно, папа поступил очень некрасиво, но ведь мы можем смотреть на нём мультики и другие хорошие фильмы.
К моему удивлению, только я заикнулась об этом, мама сразу же согласилась.
— Хорошо, пусть остаётся.
Ура! И снова ура!
Скользко. По дороге в школу я чуть было не упала два раза. Щеки раскраснелись от мороза. Вчера выпало немного снега, но он быстро растаял и превратился в лужи, а за ночь эти лужицы покрылись инеем. Скольжу в своих сапогах как на коньках. Очень захотелось в туалет. Едва добравшись до школы, бегу в него.
Дедуля ездил в Москву на лечение, у него проблемы с горлом. Привёз оттуда много коробок шоколадных конфет. Мне дал три штуки.
Лида, моя подруга с бабушкиного двора, рассказала мне свой секрет. Она познакомилась со взрослым мальчиком, который старше её намного, и они уже два раза ходили с ним на свидание. Я, когда узнала об этом, не могла поверить.
— Тебя же мама твоя убьёт! — сказала я, нисколько не преувеличив.
— Нет, она не знает ничего.
— Кто он, этот Эльдар вообще такой? Он из вашей школы?
— Нет, он уже не в школе учится.
— А где?
— Я не знаю толком, в техникуме.
— Он же совсем большой тогда!
— Ну да. Ты только никому не говори.
— Не скажу. Но вдруг он плохой?
— Нет, он очень и очень хороший. А самое интересное знаешь что?
— Что?
— Что он живет в том же доме, что и твоя тетя Надя!
— Не может быть!
— Может, — довольно улыбнулась Лида, — на шестом этаже, в этом же подъезде.
— Офигеть!
— Ага!
— Они недавно туда переехали с семьей. Он и родители, он единственный ребенок у них. Его родители взрослые, Эльдар — поздний ребенок.
Да уж, мой мозг пытался переварить полученную информацию.
— А еще знаешь что? — продолжала удивлять меня Лида.
— Нет, что?
— Мы держались с ним за руки, и он меня обнимал.
— Офигеть! А как же твоя тетя?
— А, она постоянно на работе. После работы уткнется или в телевизор, или в книги, а потом спать ложится. Мы с ней почти не разговариваем.
— Но если она узнает, — начинаю я, но Лида не дает мне закончить мою мысль.
— Будет хреново! Она та еще мигера!
Мне тетя Лиды показалась холодной и закрытой. Говорила она очень мало, почти и не говорила, только смотрит так пристально на тебя, и не знаешь, что у нее на уме в этот момент. Мне кажется, сложно жить с такой тетей.
Возвратившись домой от бабули, я не знала, как мне поступить. Очень хотелось рассказать маме про Лиду, но я не знала, как она отреагирует на это. Вдруг она сразу же позвонит и расскажет все Лидиной маме?
Повременю пока.


глава 33

Мы сидим в саду под навесом, возле бани, вместе с Полосиком. Я плачу. Полосик пытается меня утешить, смотрит на меня так, будто всё понимает. Сегодня нас в школе проверяли на вшей. Приходила медсестра на четвёртом уроке, у нас был английский язык. У меня она нашла вшей. В общем, у троих: ещё у одного мальчика и у одной девочки, но она в группе Елены Павловны, хотя и в нашем классе. Конечно, я покраснела как варёный рак и почувствовала себя размазанной, как масло по хлебу. Но как бы мне ни было стыдно и унизительно, я постаралась сделать безразличный вид. Примерно такой:
— А, хорошо, я скажу маме. Да, она всё почистит. Хорошо, хорошо.
Медсестра сказала, что придёт потом ещё раз и проверит.
Кое-как досидела два урока и помчалась домой, захлёбываясь слезами и чувством собственного ничтожества.
Дома мне ничего не хотелось делать вообще: ни уроки, ни прибираться, даже есть не хотелось. Просто сидели и смотрели в одну точку с Полосиком. Нужно было ещё как-то сказать об этом маме. Собраться духом.
— Мам, сегодня к нам медсестра приходила в школу, искала вшей. И у меня есть вши, — наконец-то решившись, быстро ставлю маму в известность.
— Господи, как же мне всё это надоело! — мама очень недовольна.
— Прости, пожалуйста.
— А что мне с твоего «прости, пожалуйста»? Грязнуля ты чертова! Ты почему не моешься?
— Я моюсь, — тихо возражаю.
— Если бы ты мылась, у тебя бы не было вшей. И что теперь прикажешь мне делать?
— Я не знаю, — отвечаю подавленно. — Я помою голову как следует.
— Ты охренела, что ли? Помоет голову! И что, это, по-твоему, поможет? Давай, бери частый гребешок и иди вычёсывай их из башки!
— Хорошо, — хлюпаю носом.
— И чтобы как следует! Чеши их долго.
— Да.
— Вот же дрянь! Где ты их понабралась?
Я расстелила на коленях белую наволочку и, наклонив вперёд голову, стала расчёсывать волосы частым гребешком.
— Сильнее чеши!
— Я чешу.
— Что-то не вижу. — Мама выхватывает у меня из рук гребешок и начинает сама расчёсывать им мои волосы.
— Мамочка, больно.
— Терпи!
— Больно, очень.
— Терпи, сказала. Или хочешь быть вшивой?
— Нет.
Когда с работы пришёл папа, мама поспешила рассказать ему о моём позоре.
— Они не перейдут ко мне? — брезгливо глядя на меня, спросил папа, имея в виду вшей.
— Не должны.
— Пусть помоет голову как следует.
Я помыла голову два раза, даже сделала воду почти кипятком. Терпела и хорошо мылила. После долго смывала. Мама развела мне воду с уксусом и сказала, чтобы я окунула в неё свои волосы и подержала их так некоторое время. Я старательно всё исполнила. Когда я вышла из бани, все уже поужинали и занимались своими делами. Я тоже, наскоро прожевав макароны с колбасой, поспешила сесть за учебники.
Хоть мама и уверила папу, что мои вши не перейдут к нему, она всё же для подстраховки сказала мне плотно обмотать голову платком. И так в нём сегодня и спать.
Хоть в платке было и неудобно лежать на подушке, я старалась лишний раз не шевелиться во сне и не шевелить свою голову.
«Хоть бы они все там быстрей поумирали».
Утром я услышала, как папа сказал маме:
— Пусть эта вшивая ко мне пока не подходит. Пока не очистит голову.
Мама согласно кивала головой.
Обидно, но я сама виновата. Грязнуля!
К счастью, мне на помощь пришла бабуля. Она забрала меня к себе, натопила баню, помазала мне голову чем-то вонючим, мне уже был знаком этот запах, и потом, спустя время, помогла мне промыть от него голову. Бабуля делала так всё спокойно и ласково. Она подбадривала меня, старалась рассмешить. И уже вечером проводила почти до дома.
— Если ты ещё раз завшивеешь, — предупредила потом меня мама, — так и будешь ходить со вшами на башке всю жизнь! Поняла?
— Да, прости, пожалуйста.
— Что у Линды нет вшей? — поинтересовался папа у мамы.
— Мать сказала, что нет. Она ей голову почистила.
— Почему ты всегда такая ленивая? — тогда, повернувшись в мою сторону, задал папа неожиданный для меня вопрос.
— Я… я не знаю.
— Другие девочки все такие хорошие. Такие умницы, чистенькие. Я вот часто, когда по улице иду, слышу, как мне навстречу идущие девочки говорят между собой: «Вот сейчас дома уберусь, порядок наведу», другая говорит: «Я пятёрку получила сегодня». Третья говорит: «Я маме помогу». А ты? Что ты делаешь вообще по дому?
Я молчала, действительно, что я могу ответить в своё оправдание?
— Прям смотришь на них, и душа радуется, — продолжал тем временем папа. — А у меня дочь вшивая! А у меня дочь лентяйка! А у меня дочь двоечница! Мне стыдно говорить про тебя людям. Что я им скажу? А? Что ты молчишь? Рая, скажи, разве я не прав?
— Прав, — мама кивала головой.
— Отвечай мне, Линда, я прав?
— Прав, — подтвердила я.
— Иди в свою комнату. Мне неприятно видеть тебя.
Ухожу ни жива ни мертва. Мне так плохо, что я не могу даже плакать. Обхватила руками свою голову и впиваюсь ногтями в кожу. Больно, но куда больнее у меня на душе. Не знаю, смогут ли они простить меня?

глава 34

В школе я переживала, что о моих вшах станет известно Незнайке. И если он узнает, что он подумает обо мне?
Сегодня с самого утра я заметила его разговаривающего с Машей, это его одноклассница. Незнайка что-то говорил ей серьёзным тоном, а она молча слушала его. Как раз в тот момент я проходила мимо них, и они оба удивлённо посмотрели в мою сторону. Сразу же поспешила быстрее оказаться подальше от них.
Интересно, о чём они разговаривали? Не обо мне же? Ох, надеюсь, Маша не говорила ему ничего плохого обо мне. Надеюсь, Незнайка не влюблён в неё. Нет, Незнайка, пожалуйста, не влюбляйся в неё. Не знаю, смогу ли я вынести это?
Хоть мы и не общаемся с Незнайкой, я каждый день могу видеть его в школе. И от этого мне как-то спокойнее. Он обычно проводит время на переменах со своими одноклассниками, иногда с ребятами постарше, но больше всего с Зауром. Реже — с девочками из своего класса. Но я совсем не ревную его, я понимаю, что это так по-дружески.
А вот сегодня, когда я увидела их с Машей, мне стало сразу очень грустно. Как будто внутри меня лопнула какая-то пружинка, и мои мысли стали хаотичными.
Мне было трудно сосредоточиться на уроках, я плохо понимала, о чем мне говорит Катька, я машинально смеялась над анекдотом Речкина, а сама все думала о Незнайке и о Маше. Лишь к концу четвертого урока мне удалось немного взять себя в руки. Не забыть бы по пути домой купить сметаны, мама просила.
После уроков, когда я уже надела пальто и собиралась выйти из школы, ко мне бодрым шагом подошла Маша. Та самая Маша! Сердце в груди стучало как молоток.
— Линда, подожди, пожалуйста.
Я остановилась и постаралась сделать как можно более безразличный вид.
— Мне надо с тобой поговорить.
— О чем? — тихо спросила я ее.
— Ну, понимаешь, один человек просил меня передать тебе, ну, в общем, что ты ему нравишься.
— Один человек, — скорее повторила я за ней, растерявшись, чем переспросила.
— Да, один человек. Он просил меня не называть его, — Маша посмотрела пристально на меня, улыбаясь взглядом, хотя вид ее был совершенно беспристрастный.
— Хм, — тихонько прокашлялась я.
— Ну, в общем, тот человек, ты, наверное, сама знаешь его. Я тебе не говорила, но ты ведь догадываешься.
И тут я как бы увидела себя со стороны: я стою рядом с Машкой посреди школьного коридора, одной рукой я держусь за пуговицу пальто, вторая тихонько болтается из стороны в сторону. Но самое главное — это мое лицо. Я широко улыбаюсь, как дурочка, и чуть ли не пускаю слюнями пузыри, как Лилечка.
Я знала, кто был этот человек, но знать и поверить, уверовать — это совершенно разное. Не... Незнай..ка.
— Ну что скажешь?
— Я не знаю, — ответила я машинально. Ведь надо же было что-то ей ответить в конце концов.
— Хорошо, я скажу ему, что все тебе передала. Это главное. — Она развернулась и собралась уже пойти в класс, но передумала. — Если захочешь что-то спросить или узнать, или вообще просто так, обращайся ко мне. Хорошо?
— Да, — промямлила я.
— Вот теперь все.
— Маша, — позвала я ее. Она тут же обернулась, — спасибо.
Улыбнувшись и помахав на прощанье рукой, Машка стала подниматься по лестнице на второй этаж. Я была уверена, что где-то там, на втором этаже, ее возвращения ждал Незнайка. Это же он? Правда он?
Я забыла купить сметану, и мне пришлось возвращаться за ней, почти добравшись до дома.
Переодевалась, обедала я как в тумане. Сладком и мягком, как вата, тумане. Мы вальсировали по саду с Полосиком и громко распевали песни. Полосик и Эмма были зацелованы мной с головы до ног, до лапок. Эти друзья понимали все без слов.
На следующий день я боялась увидеть Незнайку и старалась вообще не выходить из класса. Только в туалет и обратно. Просто не знала, как смогу посмотреть ему в глаза. Может быть, он представляет меня в своих мыслях хорошей, умной, а я могу все испортить. Но все-таки что-то подсказывало мне, что я ничего не испорчу, что все будет чудесно, что Незнайка — очень хороший человек и честный. Незнайка.
Незнаюшка.
Четверка по географии — это совсем неплохо. Географичка наша классная. Вообщем-то, она мямля, с ней можно договориться, но иногда на нее что-то находит, и она становится настоящей стервой.
— Учите географию, неучи! Совсем я вас распустила. Одни жалобы на вас.
А еще у нее муж непутевый. Высокий и нескладный, как полено. Мы видим его в школе довольно часто. Молчун.
Ему что-то скажешь, и нужно подождать немного, прямо так и видишь, как слова проникают медленно в его мозг. Бумс! Вспышка, проникли, теперь ждем ответа.
На третьем уроке меня позвали к товарищу Рене, она собирала всех старост.
— Ребята, нужно нарисовать стенгазеты, — объявила товарищ Рена.
— Какие?
— Пионер всему пример! — это главная тема. А там уж смотрите сами: пионерская жизнь, дела пионеров. Примерно такие названия. Вообщем, придумайте.
— А что там писать-то? — уточнил мальчик из седьмого класса.
— Как что? Все хорошее. Ну, например, ваши достижения. Или про хобби. Есть ли у кого-то полезное увлечение. Историю пионерии. Про любимых учителей, которые поддерживают вас, можно написать. Про отличников, про спорт. К чему нам надо стремиться.
— А к чему нам надо стремиться? — с усмешкой спросил тот же мальчик, и несколько ребят усмехнулись в ответ.
— Прежде всего к дисциплине, Воронин! — ответила товарищ Рена.
— Да, правильно, — поддержал её староста из восьмого класса, — а то раскаркался тут.
Ребята засмеялись, но не злобно, просто оценили подобающим образом шутку.
— Ты, Воронин, право слово, как невинный ягнёнок, — раздался голос старосты девочки, старосты тоже из восьмого класса, но "А". — Никогда что ли не видел стенгазет в жизни? В журналах глянь. Можно переписать нужное.
— А про хобби? Тоже переписать? — задала вопрос девочка с веснушками, староста пятого класса.
— Да, тоже, запросто.
— Но вдруг такого хобби у нас нет? — не унималась веснушка.
— Нет, значит, будет, — подвёл итог Воронин.
И все снова засмеялись.
— Короче, все всё поняли. Идите и выполняйте. Две недели вам сроку. Времени полно. Но сдавать не в последний день, ясно. Заранее. Чем быстрее, тем лучше.
— Ясно, ясно, ясно. Что ничего не ясно.
— Воронин! Помни про дисциплину, — улыбнулась товарищ Рена.
Старосты вышли из кабинета товарища Рены и медленным шагом побрели в свои классы. Могла бы задержать нас подольше.
В субботу вечером к нам позвонила бабуля и попросила маму забрать меня на следующий день с утра, чтобы мы с ней и дедулей поехали в гости к Наде. Мама согласилась. Утром я ждала бабулю с нетерпением. Она приехала в девять часов, но перед тем как поехать к Наде, мы заехали на рынок. Бабуля купила овощей и фруктов, и ещё два кило грецких орехов.
— Это для Нади, чтоб молоко было жирнее.
Мало что понимая, я кивнула в ответ.
Лилечка немножечко подросла, у неё на ручках были надеты очень трогательные лёгкие розовые варежки из ткани. Я поиграла немного с ней, показывала ей разные игрушки, улюлюкала, потом её снова плотно запеленали, как кокон.
Мы вместе позавтракали блинчиками и бутербродами, выпили чай. А после дедуля поехал по делам, а Надя позвала меня тихонько в другую комнату. Бабуля осталась с Лилечкой.
— Линдочка, как твои дела? — задала вопрос Надя ласковым голосом, при этом гладя меня по голове.
— Всё хорошо.
— Как дома, как мама?
— Тоже хорошо.
— А что вы ели сегодня?
— Надя, я же поехала к тебе, я не успела позавтракать.
— Да, конечно, — широко улыбнулась Надя. — А вчера?
— Картошку варёную с сосисками и горчицей.
— А мама готовит супы?
Прежде чем ответить, я вспомнила суп, который мама приготовила недавно. В тот день они вроде бы начали потихонечку разговаривать с папой после ссоры, и мама решила сварить суп из пачки. Папа в тот момент подлизывался к мамочке: он высказал ей много отвратительного накануне, обзывал её, и поэтому пытался как мог загладить свою вину. Он уже дал ей перед этим десять рублей. Суп был с говядиной и макаронными изделиями. Мама поставила кастрюлю с водой на конфорку и стала ждать, когда вода закипит. Я в предвкушении семейного вкусного обеда накрыла стол на четыре персоны. Разложила глубокие тарелки, столовые ложки, нарезала хлеб. И вот уже скоро по дому растекался аромат наваристого супчика. Мама поставила кастрюлю с готовым супом поближе к столу, на шкаф и быстро разлила суп по тарелкам. Мы приготовились отведать жиденького. Бабуля всегда говорит, что супы полезны для нашего здоровья.
Я зачерпнула ложку и подула на супчик, горяченький. Проглотила — вкусно. Все стали есть потихонечку. Вдруг папа удивлённо обратился к маме:
— Что это?
— Где? — переспросила мама.
— Вот тут, в тарелке.
Мы все посмотрели в свои тарелки, и только тогда я заметила, что в супе плавают какие-то мелкие жучки, блестящие и коричневого цвета.
— Не знаю, — немного смутилась мама, но тут же взяла себя в руки. - Это, видимо, в пачке завелись.
Папа улыбнулся и, глядя на маму, произнес:
— Ну ничего, они, наверное, съедобные. Больше навара будет.
— Вот именно, ешь давай.
Папа, все еще улыбаясь, продолжил есть свой суп. Мы все тоже.
— Ой, как вкусно! — причмокивал папа.
Мы с братиком смеялись, глядя на него, мама — почти.
Потом и она не выдержала и засмеялась.
— Раечка, такого вкусного супчика я еще никогда не ел в своей жизни, — дурачился папа.
Он был с похмелья, и ему не терпелось опохмелиться.
— Раечка, а можно к такому вкусному супчику небольшую рюмочку?
— Ладно, только одну, — милостиво разрешила мамочка.
Я, улыбнувшись воспоминаниям, ответила Наде:
— Не очень часто.
— Плохо, Линдочка. Жидкое надо есть каждый день.
— Я знаю, Надя. Я стараюсь готовить супчики.
— Ты? Правда? И как же ты готовишь?
Странный вопрос, подумалось мне. Как обычно, варю кусок мяса или курицы, добавляю в него мелконарезанную картошку, немного морковки и целую головку лука. Потом лук вытаскиваю, когда он станет мягким, и выбрасываю. В самом конце варки добавляю зелень и макароны или горсточку риса. Я знаю, что в супчик надо обжаривать лук и морковку на сковородке, но я попробовала, и у меня не получилось. Лук почти сразу почернел. И куски у него получаются большими. А папа терпеть не может лука в супе, поэтому я варю головку лука целиком. Я думала пожарить лук и смолоть его через мясорубку, так лук станет маленьким и будет незаметным. Но боюсь, что папе всё равно не понравится.
— Ну, готовлю, как обычно.
— И как получается? Вкусно?
Я пожала плечами.
— Нормально.
Я варю суп так, как его варила при мне бабушка, как я запомнила. Иногда я ей немного помогала.
— Хорошо, — сказала Надя. — А мама на тебя часто ругается?
Не понимаю, почему Надя задает мне все эти вопросы. Она что, совсем не знакома с моей мамой? Разве Надя не знает, что моя мама ругается? Она и на Надю ругается тоже. У мамы иногда сдают нервы от такой-то жизни!
— Надя, что-то случилось?
— Понимаешь, Линдочка, — вдруг начала говорить Надя каким-то противным, поучительным тоном, — Лидочкина мама видела тебя на днях, ты шла со школы...
Да, я помню, я тоже видела Лидину маму. Мы встретились с ней возле остановки. Я только перешла дорогу, а она ждала там автобус. Мы поздоровались, чуть приобнялись, и я сразу же пошла дальше домой.
— И вот, она сказала твоей бабуле, что ты выглядела измученной, потерянной и растрепанной, — докончила фразу Надя.
Я, конечно, люблю Лидку, она моя подруга, но ее мама не имела права так говорить обо мне! Сплетничать обо мне, придумывать разные гадости! Пусть на себя посмотрит!
— И вот я подумала, мы все подумали, твоя бабуля тоже, что, может быть, ты нам что-то не говоришь? Может, ты что-то скрываешь от нас? Может быть, тебя обижают дома?
Может быть? Надя, ты сама еще совсем недавно хотела забрать меня к себе. Я бы, конечно, не пошла, но не в этом дело. Ты разве не знаешь, что мои родители постоянно ругаются, что я плохо учусь от этого? Хотя нет, это от того, что я лентяйка. А недавно бабуля вычищала мою голову от вшей! Надя, да что с тобой? Что ты хочешь от меня услышать сейчас? Что, да, моя мама не готовит вкусную еду и не стирает нам с братиком вещи? Что мама обзывает меня обидными словами, от которых мое сердце разбивается на тысячу кусков? — Эмоции внутри меня негодовали от такой несправедливости и обиды, и я растерялась. Нет, это неправильно. Почему я вообще так думаю? Я не смею обвинять мою маму! Никогда! И даже думать так не смею. Пусть она ругается, пусть все вши мира будут жить в моих волосах, но я никому не позволю обижать мою маму! Она вытерпела многое! Она... она моя мама.
— Мама не обижает меня. Она меня любит и братика. И она заботится о нас.
— Линдочка, я не имела в виду ничего плохого. И Лидина мама тоже. Она хотела как лучше, хотела помочь.
— Пусть помогает своей дочке, — зло ответила я.
И ее Эльдару! Очень хотелось добавить к произнесенным словам, но все же сдержалась. Лида не виновата. Она сама много раз жаловалась мне на свою маму.


глава 35

Есть люди, которые не умеют проигрывать. А я не умею выигрывать. Может быть, это не совсем верное выражение, не стремлюсь. А если и кажется со стороны, будто мне не безразлична победа, мол, я стараюсь, — это лишь моё притворство. Ну, победила я, и что дальше? Что мне делать с этой победой? Положить на полку как трофей? Съесть, медленно пережёвывая и растягивая удовольствие? Мне гораздо важнее спокойствие, чтобы все вокруг были спокойны.
К чему я это? Недавно у Катьки были соревнования, их команда ездила в другой район. Пробыли там целый день. И вот Катька мне рассказала, что на забеге в стометровке она заняла в общем зачёте второе место. Ей за победу дали спортивный костюм. А одна девочка там расплакалась, говорит, она первее её прибежала. Там буквально мгновения их разделяли, один миг. И вот плачет эта девочка, расстроилась сильно, на Катьку огрызается. Катька не выдержала, подошла к ней и говорит:
— Ты всех бесишь! На, забирай этот костюм, он мне не нужен! А насчёт места, скажи тренеру, мне всё равно.
Повернулась к ней спиной и ушла в раздевалку. Когда об этом её поступке узнал тренер Леонид Борисович, он сильно отругал Катьку. Сказал, что она не спортсменка, раз так легко разбрасывается своими достижениями.
— У твоей мамы, что, много денег? Тебе, что, костюм бы помешал новый? Тебе наплевать на второе место? Какого чёрта ты тогда ходишь на тренировки?
Катька потом сильно расстроилась.
— Кать, ты поступила геройски. В моём понимании за такие поступки вообще место надо давать первее первого.
— Не знаю, Линда. Мне вроде нравится спорт.
 Если говорить откровенно, мне совершенно всё равно, какое место заняла Катька. Хоть второе, хоть тридцать второе, я бы её всё равно поддержала.
Тук-тук-тук! Кто-то громко барабанил в наши ворота. Я побежала открывать. Ба! Передо мной стояла тётя Шура, та, которая была с мамой на суде, которая теперь живёт в бабулином дворе. Для меня очень удивителен её приход.
Тётя Шура слегка покачивалась из стороны в сторону и держала на руках своего маленького ребёнка — дочку.
— Девочка, здравствуй, а твоя мама дома? — тётя Шура как-то странно обратилась ко мне.
Ну, во-первых, у меня есть имя, и я уже не маленькая, чтобы со мной так разговаривать. Батюшки! Да она же пьяная!
— Дома, — ответила я, сомневаясь, что тётя Шура в состоянии адекватно воспринимать происходящее.
— Будь добра, позови свою маму. Сюда вот позови её.
— Мама! — крикнула я. — Тут к тебе тётя Шура пришла!
Я заметила, что, привлеченная странной гостьей, мама уже направлялась к воротам.
— Какая? — не сразу сообразила мама.
— С бабулиного двора.
— Ах, эта. Здравствуй, Шура, какими судьбами?
— Да, вот, Раечка, дорогая моя, поговорить надо срочно.
— О чём?
— Как о чём? Раечка, как это — о чём? Хм, о многом...
— И о чём именно? — напряглась мамочка.
Мне тоже показалось, что визит тёти Шуры не предвещал ничего хорошего.
— Вот ты какая, сразу берёшь быка за рога, — противно засмеялась бабулина соседка.
Тетя Шура опустила свою маленькую дочь на землю и, видимо, собравшись с духом, произнесла:
— О деньгах. Я пошла тебе навстречу, так, Раечка? Так, — сама же ответила на свой вопрос тётя Шура.
— И что дальше?
— Деньги мне нужны, вот что дальше.
— Какие деньги?
— Честно заработанные!
— Мы с тобой обо всём договорились, ты своё получила, — процедила мама.
— Ошибаешься.
— Неужели?
— Пять рублей. Мне нужно пять рублей. Сейчас.
— У меня нет столько! — возмутилась мама.
— А сколько есть?
— Это тебя не касается!
— О, тогда, может быть, меня не касаются и мои слова на суде? Я тебе помогла. Кроме меня никто не помог.
— Суд проигран.
— Ну и что? А кто тебя успокаивал? Помнишь, как ты у меня сидела за столом, я для тебя ничего не жалела. «На, Раечка, всё, что твоей душе угодно. Печенье, колбаса, кусок хлеба». Всё, что ты мне говорила, это тоже меня не касается: про мать твою, про мужа, про Вадима?
- У меня нет столько денег.
- Дай сколько сможешь, от чистого сердца. Вот этой девочке, - тетя Шура показала рукой на свою дочку.
Мама ушла в дом. Неужели она хочет дать ей денег? Хотелось тут же броситься следом за мамой и отговорить ее, но я боялась оставить тетю Шуру одну: вдруг она захочет зайти к нам в дом?
Я стала незаметно разглядывать тетю Шуру и обратила внимание, что ее темно-серое платье все в каких-то пятнах, а подол немного разорван. Это не бросалось в глаза сразу, потому что поверх платья было накинуто широкое пальто, но сейчас тетя Шура растегнула его и достала из кармана платья зажигалку.
- А где сигареты? - удивленно спросила она меня.
Не знаю, - пожимаю плечами в ответ.
- Мама не курит?
- Нет, - произношу гордо.
- Жаль. Сигаретка бы мне не помешала.
Лида была права: она курит, и из-за этого у нее такой грубый голос.
Тем временем мама вернулась.
- Вот три рубля сорок копеек, забирай и больше ты ничего не получишь.
- Хорошо, Раечка, подруга моя надежная. Вот спасибо. Машка, скажи тете спасибо.
Девочка, не поворачивая головы в нашу сторону, тихо пролепетала:
- Спасибо.
- Иди, Шура, иди домой.
Как вообще тетя Шура узнала, где мы живем? Хотя я же знаю, где живет она, почему бы и ей не узнать? Это легко: почти все бабулины соседи знают, где мы живем, хотя бы примерно.
Дома я сразу же поинтересовалась у мамы:
- Мам, зачем ей деньги?
- Опохмелиться.
- А зачем ты дала?
Мамочка сразу не ответила.
- А куда деваться было, - произнесла она через минуту и тяжело вздохнула.
- Мам, а что теперь будет?
- Не знаю, ничего не будет. Я бы этой скотине и копейки не дала больше, но у нее сожитель, говорят, сидевший. Я не знала сначала.
- Сидевший? За что?
- Откуда я знаю! - разозлилась мамочка. - За что-то плохое.
В тот момент я размышляла про себя: мамочка сказала, что не дала бы копейки больше. Значит, мама уже платила ей деньги. За суд. Посмотрела на маму: она чистила нашатырным спиртом свой голубой пиджак - рукава и воротник, там, где скапливается грязь. Если бы можно было так же очистить прошлое, я бы стерла то время, суд мамы и бабули. И тетю Шуру.

глава 36

К нам в гости пришла бабуля. Они с мамой о чем-то поговорили наедине, потом позвали меня.
— Линдочка, — обратилась ко мне бабуля, — Деда поедет снова в Москву на днях, я с ним, а ты не хочешь поехать тоже?
— Конечно, хочу! — радостно воскликнув, посмотрела на маму. — Мам, можно?
— Да можно, можно! — ответила за нее бабуля. — Мы уже с ней обо всем договорились.
— А когда? — интересуюсь.
— Через неделю.
— А школа?
— Не волнуйся, мы договоримся. Поедем на две недельки.
Ого, это кажется так много!
Следующие дни я в предвкушении поездки. Мысли в голове мелькают ласточками: в чем поеду, что надо взять с собой? Но одно обстоятельство омрачает мое прекрасное настроение, вернее, два.
Первое — это Незнайка. Ведь он сказал, что я ему нравлюсь, хоть и не сам. А сейчас я уеду. Однажды, после этого признания, мы столкнулись с ним в дверях столовой. Он сначала смутился, но, видимо, взял себя в руки и сказал:
— Привет!
— Привет, — ответила ему машинально.
И хорошо, потому что если бы не машинально, не ответила бы ничего. Просто бы очень смутилась и... даже не знаю, что бы тогда.
— У вас сегодня пять уроков?
— Да.
— У нас шесть.
— Ууу.
— Что делаешь?
— Вот, — поворачиваю ладонь кверху, в ней кусочек бисквита.
— А, я тоже люблю бисквит.
— Ууу. Да. Хорошо. Я тоже. — Замолчи, идиотка! Он это знает уже.
Неловкая пауза.
— Ну, приятного аппетита тебе, — улыбается Незнайка.
— Спасибо.
Уф! Иду в свой класс. В душе звенят маленькие колокольчики, и в то же время неловко.
После того случая мы стали здороваться. Вернее, он здоровается всегда первым, я отвечаю. Сама бы я не отважилась. Иногда киваем друг другу. И вот сейчас я поеду в Москву и не смогу видеть его всё это время. С другой стороны, две недели — это не так долго. Правда же?
Второе обстоятельство, омрачающее моё настроение, — это мои родители. Я боюсь, что в моё отсутствие может случиться что-то плохое, даже ужасное! Не знаю, что и делать.
Вырвала из тетрадки несколько листов и написала на них: «Пожалуйста, не ругайтесь. Прошу вас, не ругайтесь, всё хорошо, не нервничайте, я вас очень люблю, умоляю, не ругайтесь». Решила, что перед самым отъездом наклею эти листы по всему дому. Может, хоть немного им поможет?
Бабуля сказала, что не надо беспокоиться ни о чём, всё, что нужно, она возьмёт сама и купит мне новую зубную щётку. Так что надо взять просто одежду. Но я возьму с собой ещё и книгу. Две книги — читаю я их быстро. Мы полетим на самолёте, будем жить у бабулиной подруги, москвички. Она в это время пойдёт жить к своей маме. У бабулиной подруги однокомнатная квартира на проспекте Вернадского, двенадцатый этаж. Когда я узнала об этом, мне захотелось в Москву ещё сильнее. В школе классная заранее дала мне номера параграфов, которые я пропущу. Так что придётся брать и учебники. Как-то из головы вылетело совсем. Мы уезжаем уже через три дня.
Сегодня я стояла на большой перемене возле окна. Катьки не было, она болеет. И так получилось, что вокруг никого не было, ребята решили выйти подышать свежим воздухом на школьный двор, так как сегодня была солнечная погода. Тепло.
Внезапно рядом очутился Незнайка. Он ничего не сказал, просто стал тоже смотреть в окно.
— Я скоро уезжаю.
— Насовсем? — кажется, он здорово испугался.
— Нет, на две недели. В Москву.
— Это не страшно. Ты же вернёшься?
— Да. Других вариантов нет.
Надо же, а я умею быть остроумной!
— Москва — это хорошо.
— Наверное.
— Точно тебе говорю. Я был два раза там.
— А я в первый раз.
— Передавай ей привет.
— Обязательно, — отвечаю, несмело улыбаясь.
Звенит звонок. Пора расходиться.
— Я буду ждать.
Теперь я спокойна. С души словно камень свалился. Я всё переживала, что он подумает, когда я уеду? Спросит, конечно, у мальчишек, они скажут, но как-то невежливо это всё. А теперь всё в порядке.
Жаль, что с родителями так не получится. Хоть они и обещали мне не ругаться, мне в это слабо верилось. Каждый день, особенно перед сном, я буду читать молитву и просить Боженьку, чтобы он берёг их, чтобы они не ругались, чтобы у них всё было хорошо.
И вот мы уже в Москве. Долетели хорошо, нас встретила бабулина подруга. Её тоже зовут тётя Лида, как и мою подругу с бабулиного двора.
Я сперва даже не поняла, что у неё нет одной руки, а вместо неё протез. Потом бабуля мне объяснила, что это был несчастный случай. Ещё у тёти Лиды была маленькая, годика два, доченька — Светочка. У Светочки волосики завивались кудряшками и смешно обрамляли её личико. Она ещё толком не разговаривала, так, некоторые слова. Тётя Лида нам всё показала в квартире, объяснила, какие магазины поблизости, и пригласила завтра в гости к своей маме. Как оказалось, она жила через три многоэтажных дома. Потом оставила ключи и ушла.
Дедуля почти сразу же отправился по своим делам, только мы сперва все поели, а мы с бабулей принялись раскладывать наши вещи. Вид с балкона был потрясающий! Как же красиво! А недалеко виднелся маленький прудик, тётя Лида сказала, что там живут лебеди. Не терпится увидеть!
Мы в Москве уже несколько дней, были в кинотеатре, перед сеансом поели мороженого. Там, прямо в холле, было кафе, и дедуля заказал нам самое дорогое, называлось «Радуга». Три разноцветных шарика в пиале на длинной ножке. Вкусно, ничего не скажешь. Фильм, который мы смотрели, комедийный, по-моему, болгарский. Мне очень понравился, смешной.
Были на Красной площади, в мавзолее. Мы с бабулей видели Ленина. Правда, бабуля уже видела его до этого. Очередь была длиннющая. Мы пришли с самого утра, а попали в мавзолей только после обеда. Солдаты перед входом были словно статуи, даже не дышали. Ходили на ВДНХ, смотрели фонтаны.
На следующий день я познакомилась с Сашей и Валей. Они живут в нашем подъезде, только на разных этажах. Они почти мои ровесники, только Валя младше на год. Я сначала познакомилась с Сашей — это девочка, а Валя — мальчик. Когда Саша представилась, я подумала, что она так шутит.
— Меня зовут Саша, а вон мой друг, это Валя.
Но он же мальчик. Ничего не понимаю. Уже немного погодя, как бы невзначай, спрашиваю его:
— Ты Валя?
— Да.
Хм. Ну что ж. После мне бабуля объяснила, что Валя — это Валентин, мужское имя. Просто его так называют сокращённо. А Саша — это Александра. Тётю Шуру тоже зовут Александра. Вот оно что! Теперь всё понятно.

глава 37

В квартире у тёти Лиды, в которой мы сейчас жили, к счастью, был телефон. Каждый вечер бабуля звонила к нам домой, и я разговаривала с мамой. Недолго. Мне было важно знать, что с ней всё в порядке, что и братик тоже в порядке. На папу и Сачка это не распространялось, но так как от папы зависело многое, значит, и он должен быть в порядке.
Мне понравилось в Москве, но жить бы я в ней не хотела. Климат тут холоднее, чем в нашем городе, да и сам город показался мне сероватым, особенно в плохую погоду.
Да, я была на прудике, но лебедей там сейчас не было, потому что холодно. Но я видела их деревянный домик: он должен был плавать по воде, но в это время года стоял на берегу. Видимо, тётя Лида имела в виду, что лебеди живут там летом, может быть, весной, но не сейчас.
Самое лучшее для меня открытие в Москве — это творожные сырки, сладкие. У нас таких не продают. Просто сладкая творожная масса, завёрнутая в бумагу. Бабуля каждый день мне их покупала.
Ходили с бабулей по магазинам, выбирали своим домашним подарки. Братику купили игрушечный грузовик. Он будет очень рад, правда, недолго этот грузовик протянет.
Пока мы были в Москве, купили почтовых открыток, и я послала одну Катьке по почте, она просила об этом. Говорит, что ей интересно будет получить открытку из Москвы, она её сохранит на память.
Сегодня ночью мне снились кошмары. Рядом с кроватью, где я сплю, на стене висит ковёр, и каждый вечер, засыпая, я смотрю на его узоры, на тот кусочек, который у меня перед глазами: на бордовом фоне тёмно-зелёные листики, завитушки, белые крапинки, чёрная окантовка. Мне нравится проводить пальцем по ковровому ворсу, он мягкий и густой, это меня успокаивает.
Мне приснилось большое чёрное озеро. Я бегу к нему и понимаю, что так делать нельзя, нужно остановиться, но всё равно продолжаю бежать. Вот озеро уже совсем близко, и я наступаю в него, но почему-то не тону, вода не обволакивает меня. Мои ноги приклеены к нему, чёрная жижа начинает медленно подниматься по ним. Я падаю на спину, и жижа, словно нити, оплетает мои волосы. А потом из озера появляется красная рука, хватает меня за горло и начинает душить. Сначала я пытаюсь оторвать её от себя, но руки скользят по чёрной жиже. И тогда я закрываю глаза, чтобы умереть. Всё бесполезно, всё тщетно. И тут я слышу голос:
— Борись... борись.
Не понимаю, откуда он раздаётся и чей он.
— Борись, — голос очень близко.
— Борись, — теперь голос раздаётся издалека.
— Спасайся, Линда. Беги, Линда.
Теперь голосов стало много.
— Нет, я не сумею. Простите меня, голоса. Я умираю.
И тут какая-то сила вытолкнула меня из озера и откинула на траву. А потом трава стала окрашиваться в разные цвета и превращаться в огромный ковёр.
А потом я проснулась. Время было четыре часа утра.
Больше я не смогла уснуть, просто лежала на кровати и размышляла о разном.
Например, о том, где сейчас моя бабушка, которая умерла? Мама говорит, что в аду. Я с ней соглашаюсь. Не знаю, жалко ли мне её? Скорее всего, я просто принимаю этот факт как данность. И даже если я пожалею её, что я смогу сделать? Ничего. Однажды я увидела в переулке рядом с нашим двором умершую кошку. Я плакала, мне было её жалко. Если бы я смогла дотянуться до неё, я бы её похоронила, закопала в землю. Но она лежала глубоко между стен. К ней было невозможно протиснуться. Тогда я прочитала молитву «Отче наш», чтобы Боженька о ней позаботился. Каждый день я приходила посмотреть на эту кошку, она была рыжая. Хорошо, что на улице было прохладно, не было мух. Тогда, наблюдая за ней, я удивилась тому, как быстро разлагается её тело. Мне почему-то казалось, что это будет долго, но с каждым днём она всё больше таяла и исчезала. И мне было хорошо. Значит, кошка уходит из этого мира в другой, непременно лучший для неё. Однажды она совсем исчезнет, и никто не вспомнит о ней больше. Никогда.
А моя бабушка? Когда она умерла, я не читала молитв. Почему? Неужели я такая злая? Ведь говорят, что нужно всех прощать. Тем более бабушку. Тем более мёртвую.

глава 38

Мы снова в гостях у мамы тёти Лиды. Я играю со Светочкой в догонялки, понарошку. Она громко смеётся и убегает от меня. Славная девочка! Мама тёти Лиды тоже мне понравилась. У неё светлые и пушистые волосы, она похожа на одуванчик. Очень ласковая и добрая. Она приготовила для нас плов и два салата, потом мы пили чай с конфетами. Наелись до невозможности! Ещё и с собой, когда мы уходили, дали копчёной рыбы. Бабуля, конечно, тоже привезла для них гостинцев. Думаю, им всё понравилось. Тётя Лида её благодарила и говорила, что не стоило так беспокоиться. Но моя бабулечка любит делать подарки. Она ни капельки не жадная.
— Бабуля, а где муж тёти Лиды?
— У неё нет мужа.
— Как так? Умер?
— Нет.
— А где?
— А его и не было, — отвечает бабуля, помедлив.
— Как не было?
— Понимаешь, Линдочка, тётя Лида уже взрослая была и решила родить ребёночка для себя. Тем более у неё уже тогда с рукой несчастье произошло.
— Как Надя?
— Нет, у Нади не совсем так, — ответила бабуля, а потом добавила: — Хотя, сложно всё это. Так сразу и не скажешь.
— Ну и ладно, — подвожу итог тёти Лидиной жизни, — зато Светочка просто лапочка.
— Да, девочка правда хорошая.
Сегодня кошмары мне не снились. Приснилась школа и Катька с Речкиным, вроде бы они о чём-то спорили, хотя помню всё смутно.
— Линда, а тётя Шура к маме приходила?
Да уж, грустная для меня тема.
— Да, — нехотя, но всё же отвечаю.
— Денег просила?
— Да.
— Мама дала?
— Да.
«Бабуля, давай прекратим этот разговор», — умоляю её мысленно. Словно прочитав мои мысли, она спрашивает:
— Тебе неприятна эта тема?
Молчу. Это же очевидно.
— Всё в порядке, я не обижаюсь на твою мать. У неё такой характер с самого детства, тяжёлый. А как за твоего отца вышла, вообще стал невыносимым.
Я ковыряла в тарелке пюре, вконец его измучив.
— Просто она и ко мне приходила, и к Вадиму, и к Тасе. Просила одолжить ей денег. Ну и сама понимаешь дальше.
Я кивнула. А кто бы не понял? Она порассказывала им про мою маму многое. И всё самое плохое. Ненавижу эту сволочь! Надо как-то защитить мамочку. Постараться.
— Бабуля, она разное придумывает. Она приходила пьяная.
— К нам тоже.
— Вот видишь.
— Знаешь, у неё отец был такой же, с характером.
— Это она про мою маму, догадалась я. - Её родной отец. Всё в себе держал, только губы кусал. Сидит и кусает губы, прямо до крови.
— Мама не кусает.
— Да, не кусает.
— Дети не всегда похожи на отца, бабуля.
За это время мы разговаривали с бабулей о многом, и несколько раз, в порыве откровения, я могла ей сказать что-то такое, о чём потом жалела. Например, о том, что мне хочется, чтобы мама не ругала меня, не обзывала. Или о том, что иногда мне стыдно идти в школу в грязной куртке. Не знаю, вроде бы я не говорила об этом специально, это получалось как бы само собой.
А однажды утром, когда дедуля снова ушёл по своим делам (он ходил на разные процедуры), она достала у меня из-под подушки маленький мешочек.
— Что это такое, Линда? Что в нём? — спросила бабуля, пытаясь определить его содержимое на ощупь.
— Это, — замялась я, потому что не знала, как объяснить бабуле, что этот мешочек дала мне с собой в дорогу мама, чтобы я клала его под подушку и так спала. Внутри него был пепел, смешанный с ладаном. Этот мешочек был моей защитой от колдовства бабули. — Это мне мама дала.
— Для чего?
— Он защищает от плохого.
Когда мама вручила мне этот мешочек, она потребовала моей клятвы в том, что я положу его под подушку и ни при каких обстоятельствах не уберу его оттуда. Я всё исполнила в точности.
Бабуля вздохнула и ничего не сказала на это. Спасибо, мне не хотелось бы обманывать её.
Приближался день отъезда домой. Честно говоря, скорей бы, скучаю по маме...и по Незнайке. Мы с бабулей накупили много разных подарков для наших родственников, не забыли и маленькую Лилечку.
Снова аэропорт, самолёт, перелёт и здравствуй, дом. В аэропорту нас встречал Вадим. Мы с ним обнялись, и он покружил меня немного вокруг себя.
— Линда, а я думал, ты в Москве останешься.
— Ха, не дождёшься! Я вот взяла и вернулась.
— Скажу тебе по секрету, я этому очень рад.
Умеет он рассмешить.
В машине я рассказывала Вадиму про Москву, про Красную площадь, про магазины и, в общем, обо всём.
— Хорошо вам, а мы тут ничего не видели. Нет у нас ни Красной площади, ни Синей, даже Жёлтой нет.
— Вадим, как нет? — задаю ему вопрос. — Осенью у нас много площадей жёлтых.
Так как мы все устали, было решено, что меня просто завезут домой, а завтра будут ждать всех в гости. Да и время уже было поздноватое. Вот я и дома.
— Мамочка, я соскучилась, — растянув губы в улыбку, крепко обнимаю ее.
— Линда, задушишь.
— Мамочка, мы столько всего вам купили! Смотри, это конфеты, разные. Зефир, — выкладываю сладости на стол из сумки. — А вот это тебе, — протягиваю маме бумажный сверток. — Свитер и жакет. Очень красивые!
— Спасибо, Линдочка.
— А это тебе, — протягиваю братику упаковку жвачек. — А еще тебе завтра бабуля кое-что подарит.
Мы решили не вытаскивать из багажника новый грузовик братика, а подарить ему его уже завтра.
— А что твоя бабуля Тасе купила? — интересуется мама.
— То же, что и тебе, только у нее свитер голубой.
Мама хмыкнула, но ничего не сказала.
— Могла бы для дочери и раскошелиться, — вмешался папа.
Он сидел на табуретке и пил кефир с ватрушкой.
— Рая, твоя мать тебя ни во что не ставит. Могла бы и тебя в Москву тоже взять с сыном. Ладно я, ты ей все-таки дочь.
Не так я представляла себе нашу встречу.
— Мам, она Вадиму почти ничего не купила. Только две майки и все.
— Ты что, дурочка? — возмутился папа. — Прям так она тебе все и покажет. Ты что, проверяла ее чемоданы?
Я растерялась.
— Нет.
— Нет, — передразнил папа. — Линда же у нас простофиля.
От этих слов я расстраивалась все больше и больше. Попыталась спасти положение.
— В Москве у нас из квартиры такой красивый вид был! Там рядом пруд, а летом на нем живут лебеди. Я их домик видала.
Но родители никак не отреагировали на мое восхищение. Папа вышел в другую комнату, а мама читала журнал.
Спустя несколько минут она подняла голову и спросила:
— А где мой мешочек?
— Вот, у меня. Я все сделала, как ты сказала.
— Я уверена, говна ты нацепила там прорву. Надо опять к тете Любе ехать очищаться.

глава 39

— Скажи своему отцу: если эта ****ь ещё раз здесь появится, я вызову милицию!
— Отстань, — сказал папа недовольным голосом.
Сегодня утром мы узнали, что у Сачка ночевала какая-то женщина. Она выходила утром из ворот, когда её заметила мама, но не успела рассмотреть как следует.
Мама от злости ударила ладонью по столу.
— Не потерплю суку! Здесь не бордель!
Конечно же, сразу после этого инцидента мамочка направилась к Сачку.
— Вы что здесь устроили? Тут дети живут!
Сачок по своему обыкновению лишь молча слушал.
— Вы меня слышите? ****ей сюда водить не надо!
И вот тут-то Сачок неожиданно произнёс:
— Это мой дом вообще-то.
Сачок смело глянул маме в глаза.
— Что это значит? Это и наш дом тоже. В общем, я вас предупредила.
Мне показалось, что мамочка немного опешила. Не добившись нужного эффекта, она стала просить папу повлиять на него.
Папа и сам был неприятно удивлён и расстроен. Возможно, он уже догадывался о чём-то таком, потому что в последнее время они очень мало общались с Сачком. Наверное, и папе не удалось повлиять на него.
— Где это видано? — мама ходила по кухне, размахивая руками. — Я ему покажу! Он ещё пожалеет, так пожалеет! А эту суку я ещё встречу!
— Мамочка, что теперь будет? — переживала я.
Мамино волнение передавалось и мне, хотя я не могла объяснить, чего именно я опасаюсь.
— Уничтожу гадину!
А вечером, когда мама только положила трубку телефона, поговорив с Эллой, на пороге появился Сачок. Настроен он был решительно.
— Я пришёл потому, что буду встречаться с ней. И она будет здесь жить. Хочу вас предупредить: не лезьте к ней.
Вот это да! Это было так непохоже на Сачка: его поведение, признание, требование в конце концов!
— Мы поженимся, — сказав это, он повернулся к нам спиной и вышел.
Только большим удивлением мамы можно было объяснить то, что она не набросилась на Сачка без промедления. Я тут же подумала, что сейчас она пулей вылетит из дома, догонит Сачка и выскажет всё, что о нём думает. О нём и о его новоиспечённой невесте. Но она этого не сделала. Только когда с работы пришёл папа, она дала волю сдерживаемым ею чувствам и ярости!
— Рая, ты думаешь, мне это нравится? После мамы-то. Я его хотел разорвать на части, когда он мне сказал, что это его дом и он будет делать в нём что хочет. Это дом матери. Это он к ней пришёл!
— Так что ж не разорвал, Витя?
— Как ты себе это представляешь?
— Очень хорошо представляю. Иди и набей ему морду.
— И что дальше? Морда заживёт, морда не помеха.
— Тогда отбей ему яйца! Сученошу.
— Иди и отбей. Раз такая умная. Ты что думаешь, эта женщина на его яйца польстилась?
— Как ты её назвал? Эта женщина? — наигранно засмеялась мама. — Эта ****ь! Эта сука! Вот кто она.
Папа вздохнул.
— Рая, я не знаю, что делать. Честно.
— Тряпка! Тряпкой был, тряпкой и останешься!
— Хорошо, я тряпка, — согласился с ней папа. — Раз я тряпка, иди и разбирайся с ним сама.
— Разберусь, не беспокойся. Что ты, что твой отец — ****уны!
— Хорошо, мы ****уны, — отмахнулся папа. Ему, видимо, уже надоел этот разговор.
— Может быть, ты тоже сюда свою ****ь приведёшь?
— Закрой рот!
— Ты мне рот не затыкай! Ты бы лучше так со своим отцом разговаривал!
Да, дело серьёзное. Может быть, Сачок влюбился? Раз он хочет жениться на этой женщине? Может быть, даже будет свадьба? И тут только я поняла, что эта женщина будет жить с нами. Удивительно!
После смерти бабушки мама устроила в саду большой костёр и сожгла в нём всё бабушкино бельё, постельные принадлежности, даже подушки. Как мама мне объяснила, так она хотела уничтожить всё бабушкино колдовство. Сачку же она отдала несколько наших наволочек и простыней, и две подушки. У нас их было много. Теперь же мамочка очень сокрушалась по этому поводу:
— Эта тварь ещё и на моих подушках спать станет?
Как бы мои родители ни противились происходящему, эта женщина стала появляться в доме у Сачка. Она оказалась не робкого десятка, а может, Сачок её предупредил, но все мамины угрозы и обзывательства она просто игнорировала. А войти в дом Сачка, чтобы вытолкнуть её взашей, мама всё же не решалась.
Мы ездили к тёте Любе почти каждый день. Маме хотелось знать будущее Сачка и этой женщины. В один из таких визитов тётя Люба передала моей маме, завёрнутый в бумагу, песок, перемешанный с яичной скорлупой.
— Это их разведет. Будут ненавидеть друг друга, как кошка с собакой. Насыпь перед его порогом. И хорошо бы ей вслед бросить.
— Всё сделаю! — Маминой решимости мог бы позавидовать любой.
Мама ссыпала песок со скорлупой, обрызгивала весь сад наговорённой водой, вбивала ржавые гвозди в косяк. Пока ничего не помогало.
— Они не будут вместе, — уверяла маму тётя Люба. — Нет, не будет.
Мамино терпение могло лопнуть в любой момент. И он настал.
Эта женщина снова была у Сачка и собиралась остаться на ночь. Она прошла в баню, наверное, решила искупаться. Это заметила мама, и сразу же налетела на неё с ругательствами.
— Убирайся отсюда, шлюха! Тут мои дети купаются!
— Мне нужно пройти, — попросила женщина. — Пропусти.
Мама перегородила ей дорогу, встав в проёме двери.
— Да ты кто такая? Пошла вон отсюда! Не переступишь ты этот порог!
– Переступлю. Мне нужно помыться.
Мама подалась вперед всем телом и оттолкнула эту женщину. Та, в свою очередь, толкнула маму в ответ. Мама ударила её по лицу, и дальше я уже ничего не могла разобрать. В тот момент я находилась на кухне с братиком и наблюдала происходящее из окна. Как только женщина ударила маму, я со всех ног помчалась ей на помощь. Но к тому моменту, когда я оказалась возле бани, там уже стояли Сачок и папа. Мама и эта женщина дрались и таскали друг друга за волосы. Папа громко шикнул на меня, когда я попыталась подойти к ним поближе.
– Не лезь! – грубо сказал папа.
А Сачок тем временем стал их разнимать. Сачок накричал на эту женщину и толкнул её в сторону дома.
Мама тяжело дышала и плакала.
– Как она смеет! Да кто она такая? Какая-то ****ь мне будет указывать? Чтоб она сдохла! Завтра здесь будет участковый!
Мне было неприятно наблюдать всё это. Хорошо ещё, что мама не сильно пострадала, у неё только очень растрепались волосы.
После того как мамочка умылась и привела себя в порядок, папа попытался обратиться к ней:
— Рая, ну зачем надо было всё это затевать?
— Заткнись, Иуда!
Эту женщину звали Мария, она была вдовой. Ещё я знаю, что у неё нет детей, но есть четыре племянника, которых она любит как родных. Приходя в гости к Сачку, она старалась пройти как можно незаметнее. Мне Мария показалась надменной и закрытой. Хоть со мной всегда здоровалась, я же кивала ей в ответ, но так, будто погружена в свои мысли. Но после того как они подрались с мамочкой, я вообще перестала её замечать. Нет, на самом деле я её хорошо замечала, просто делала вид.
Никто из маминых знакомых не знал Марию, и поэтому не мог о ней ничего рассказать. Потом Мария стала оставаться у Сачка на несколько дней, но всё равно ездила к себе.
Папа заявлял, что никогда не простит Сачка, он отныне ему не отец. Но однажды я увидела его сидящим за кухонным столом с Сачком. Они пили водку и закусывали борщом и котлетами, которые приготовила Мария. А сама она в это время сидела рядом и улыбалась. Значит, всё-таки простил.

глава 40

Мамочка так и не смогла избавиться от Марии, вышвырнуть её из нашего дома и постели Сачка. Она даже обращалась за помощью к бабуле, чтобы та пришла и поговорила с ним, пристыдила. Но бабуля отказалась.
– Рая, он имеет право на личную жизнь. У него жена долго болела, он с ней сколько мучился.
– Это я с ней мучилась! – возразила мама.
– Я не спорю. Тебе тоже досталось. Но он мужчина, Рая. Ты же понимаешь. Не лучше ли, что он будет жить с Марией здесь, под присмотром?
– Нет, я не понимаю, – обиделась мама. – Хотя тебе виднее. Ты же его хорошо понимаешь. Ты тоже выбирала мужика, а не детей. А не дочь, – решила уточнить мамочка.
– Рая, как тебе не стыдно?
– Мне? Это тебе должно быть стыдно. Тебе! Хотя ты этого не понимаешь.
– Что мне должно быть стыдно? В чём? За что? За то, что я всё время думала о вас с Вадимом? О тебе? Я тебе говорила: Витя не тот человек, говорила? Он ненадежный. Кто купил тебе мебель, кто обставил все эти хоромы? Мы с отцом.
– На хрена мне ваша мебель? Забирайте! Хорошо устроились, как я посмотрю. Райке мебель, Вадиму дом. Ты что ли Вадиму не купила мебель? Что ты тут несёшь? Благодетельница!
– С тобой бесполезно разговаривать, – бабуля стала убирать чашки со стола.
– Да пошла ты! Линда, иди позови брата, мы уходим!
– Девчонку пожалей.
– Не твоё дело! – огрызнулась мама, застёгивая ботинки.
– Вот именно, что твоё. Ты мать! Следить за детьми надо. Кормить вкусно, стирать им одежду. Посмотри на Линду, она мне жаловалась, что ходит в грязной куртке. Мамаша.
Господи, бабуля, зачем ты так?! – пронеслось в моей голове. Я почувствовала, как внутри меня плавятся от стыда и страха внутренности. Мама сверкнула на меня глазами.
– С тобой я потом поговорю! – и добавила, обращаясь к бабуле: – Главное, ты у нас идеальная мамаша. Для сына. – Мама громко хлопнула дверью.
Мы с братиком уже ждали её на улице. На обратном пути мамочка не стала откладывать разговор со мной, я и не надеялась на это.
— От тебя я этого не ожидала, доченька.
— Мам, я просто сказала ей, а она не так поняла.
— А как тебя надо было понять? Ты ей сказала, что твоя мама грязнуля, не следит за детьми, портит им жизни. Как тебя надо было понять, доченька?
Что бы я ни ответила сейчас, сделаю только хуже. Просто иду с поникшей головой рядом. Плачу тихонечко. Одна маленькая капелька соскользнула прямо на мой кончик носа. Незаметно смахиваю её.
— Вот не было бы у тебя матери, Линда, тогда бы ты по-другому запела.
— Мамочка, прости, пожалуйста.
В школе ещё одна учительница уехала в другой город, она, правда, у нас не вела ничего. Речкина мама испортилась понемногу, мы уже не поём песни на её уроках, очень редко. Чаще просто сидим без дела. Иногда на неё что-то находит, и она начинает с нами заниматься, играет на пианино, рассказывает про композиторов, про музыку.
Тася снова говорила про переезд, убеждает Вадима и его родителей. Вадим не против, бабуля сомневается. А Надя категорически против, говорит, что никуда не поедет. Мамочка уверена, что это она из-за Ляпишева. Мамочка тоже не против переехать, но её смущает, что именно к Тасиным родителям.
— Кто их знает, какие они люди?
А когда она поскандалит с папой, заявляет, что готова переехать сейчас же, лишь бы не видеть его шалав поблизости. Татьяна Григорьевна не даёт мамочке покоя, почему-то именно к ней она ревнует папу больше всего.
Последнее время на маму много навалилось, а главное — на неё навалилась эта Мария. Вот нервы и сдали.
Наступила суббота, я после школы пошла в магазин за хлебом. Мама оставалась дома, папа был на стадионе, на работе. Сачок тоже куда-то ушёл ещё с утра. Братика я взяла с собой. Вот мы купили хлеб, две буханки круглого, и неспешно возвращались домой. Мы с братиком отсутствовали минут тридцать от силы, просто магазин с хлебом от нас далековато, почти рядом с остановкой. Вернулись, мамы дома не было. Я совершенно была сбита с толку. Куда же она пропала? Вроде никуда не собиралась, когда мы уходили за хлебом, она была в домашней одежде. И если бы пошла нас встречать, мы бы её непременно заметили. Дорога до магазина прямая и хорошо просматривается.
Я обошла весь сад, заглянула в баню, даже в сараи к хрюшкам. Мамы нигде не было. Так где же она может быть? Время три часа дня. Может быть, ей кто-то неожиданно позвонил, может быть, что-то случилось? С Надей? Тогда, скорее всего, она быстро оделась и пошла на остановку. Но не на ту, которая рядом с хлебным магазином, а в противоположную от него. А там как раз больничный поворот, её не увидишь сразу. Надо позвонить Наде. Её соседке. Звоню, здороваюсь, я знаю тётю Женю. Извиняюсь, прошу позвать Надю к телефону. Через пару минут уже разговариваю с Надей.
— Надя, мама у тебя? Вернее, она к тебе поехала?
— Не знаю, нет, у меня её нет, — растерялась она от неожиданности. — Что-то случилось? — видимо, её насторожил мой голос, я волновалась.
— Я не знаю, мы пошли за хлебом, пришли — её нет.
— Объясни всё поподробнее.
Я объясняю. Надя сначала молчит, наверное, она соображает, что могло произойти в наше отсутствие.
— Так, вы пришли — её нет. Может, она уснула?
— Надя, я бы её заметила.
— Да, конечно, извини. А у Сачка смотрела?
— У него закрыто, он теперь закрывается на ключ, когда уходит. Его тоже нет.
— Хорошо, она, наверное, вышла куда-то, может, она пошла к твоей бабуле?
— Нет, Надя! Мы бы её заметили, мы же шли по той дороге. Она прямая. Я поэтому сразу тебе позвонила, а не бабуле. Хотя, — меня озарила возможная догадка, — когда мы были внутри магазина, покупали хлеб, она могла бы пройти мимо нас. Но нет, мы бы всё равно её заметили. Ведь хлеб мы купили сразу, очереди не было, и тут же вышли. Мама не смогла бы так быстро пройти мимо, а тем более пройти всю дорогу, и она бы зашла к нам в магазин. Она же знала, что мы пошли за хлебом. Нет, так не получается.
Я снова объясняю всё Наде.
— Линда, ты всё равно позвони бабуле, спроси. Может быть, за ней дед заехал? Или она к соседке пошла?
— Она не ходит к соседке, она с ней не разговаривает. И записки никакой нет, я проверяла.
— Линда, я уверена, мы много придумываем с тобой. Она скоро появится. Вот увидишь. Я сейчас тоже позвоню твоей бабуле.
— Тогда звони первая, а то у неё будет занято.
— Хорошо, я ей скажу, она тебе потом сразу перезвонит.
— Ладно, я буду ждать. Только пусть не забудет.
— Нет, конечно.
Пока жду звонок от бабули, решаю позвонить папе на работу. Он куда-то вышел, его нет на месте, то есть в его кабинете и поблизости. Прошу передать, чтобы перезвонил домой, как появится.
Кладу трубку и почти сразу же перезванивает бабуля.
— Линда, мама не вернулась?
— Нет.
— Не переживай. Помнишь, она так уже уходила. Она ругалась с папой?
— Да.
— Вчера ругались?
— Да.
— Вот видишь, — обрадовалась бабуля. — Скоро вернется. Не переживай. Вы поели?
— Нет еще.
— Поешьте обязательно.
— Хорошо.
Как бы ни было тревожно у меня в душе, братика надо покормить. Жарю ему яичницу с колбасой. Он съел с аппетитом, я — совсем немного.
Прошло два часа. Мама не вернулась. Вернее, не появилась, ведь она так внезапно исчезла.
Перезвонил папа, спросил, что случилось. Стараюсь держать себя в руках, ввожу его в курс дела.
— Никуда она не денется. У меня много работы.
— Хорошо. А она тебе не звонила?
— Я бы сказал. Она чокнутая, придет!
Семь часов вечера, мы с братиком дома одни. Папа на работе, Сачок — не знаю где. Братик капризничает, видимо, чувствует неладное. Я уже раза три плакала, рыдала, молилась о мамочкином возвращении. Ее никогда не было так долго. Явно же что-то случилось. Мамочка, где же ты?
Бабуля звонит примерно каждые полчаса. Потом она не выдерживает и говорит: «Бери братика и идите к нам. Я вас встречу». Собираю братика, собираюсь сама. Позвонила на работу к папе, предупредила его. Он сказал: «Хорошо, идите».
Оставляю дома записку маме, чтобы, вернувшись, она знала, куда мы пошли. Вернувшись... всхлипываю.
Бредем с братиком к бабуле, она нас встречает на полпути. Братик сразу же кинулся к своим друзьям во дворе, стал с ними играть. Я не могу ни о чем думать, кроме как о маме. Где она сейчас? Что с ней?
Девять часов вечера, папа уже вернулся домой, но мы остаемся у бабули. Разговариваю с ним по телефону.
— Мама не пришла? — спрашиваю, хорошо зная ответ. И прислушиваюсь в трубку, вдруг в этот самый миг скрипнут ворота.
- Нет, эта сука совсем оборзела! Детей бросила, тварь!
- Папочка, прошу, не говори так, — меня снова начинает трясти, но в этот момент бабуля забирает у меня телефонную трубку.
- Витя, если что, сразу звони. Ты как?.. Может, придешь к нам?.. Ну, смотри сам. Хорошо, — бабуля кладет трубку на место.
Сижу в кресле, не знаю, что и предпринять. Вскакиваю с него, начинаю ходить по комнате.
- Линда, успокойся, — говорит бабуля.
- Почему никто не беспокоится о моей маме? — мои нервы на взводе. — Почему всем всё равно? Всем безразлично, что с ней.
- Линда, успокойся. С твоей мамой всё хорошо, — утешает меня бабуля.
- Я не хочу успокаиваться! Вы что, не понимаете? С мамой что-то случилось.
Кажется, бабуля обескуражена, не знает, что и ответить.
Снова сажусь в кресло.
В этот момент раздается тихий стук в дверь, это пришла бабулина соседка. Слышу ее голос.
- Ой, прошу прощения, но не могли бы вы мне одолжить немного... — дальше я уже не слушаю.
Соседка заметила меня в проеме двери.
- Линдочка, — тут она видит мое заплаканное лицо.
Вопросительно смотрит на бабулю, мол, что это с ней.
Что со мной? Вы разве не видите, что я умираю? Без мамы.
Бабуля незаметно показывает ей взглядом, что не надо сейчас разговаривать со мной. Они разговаривают шепотом, но я всё равно почти всё слышу.
- Ой, жалко как девочку, — сокрушается по моему поводу соседка. — Может, ей успокоительного попить чего-нибудь, валерианки, например.
"Заткнись!" — беззвучно кричу соседке. Хотя в глубине души понимаю, что она ни в чем не виновата. Наверное, она хочет как лучше. Но всё равно пусть она заткнется!
Соседка уходит.
Дорогая мамочка, пожалуйста, приди, приди, приди. Я не могу без тебя больше. Где ты, мамочка? В моем воображении рисуются картины одна страшнее другой.
Дождались?! Дождались, сволочи? Все вы, кто желал плохого моей маме! Ненавижу вас! Господи, пусть мамочка вернется. Как же я буду без тебя? Я не смогу жить без тебя. Вернись, пожалуйста.
Зазвонил телефон, с надеждой смотрю на него, затаив дыхание.
- Алло, — бабуля смотрит на меня. — Это твой папа. Возьми трубку.
- Да.
— Линда, ты оставайся у бабушки. Мне нужно срочно на работу. Вернусь не знаю когда, не буду вас беспокоить. Будьте у бабушки.
— Хорошо. — Хочу спросить про маму, но понимаю, что бесполезно. Да и сил не осталось, плохо соображаю.
Снова сажусь в кресло. «Приди, приди, приди!» Не знаю, сколько прошло еще времени, снова слышу телефонный звонок. Бабуля вышла во двор, хватаю трубку.
— Алло.
— Линда. — Боже мой, это же мама!
— Мамочка, родная. Мамуля.
— Линда, вы где? У бабули?
— Да, — теперь я плохо соображаю от счастья. — Да.
— Быстро идите домой!
— Мамочка, ты дома? Ты вернулась?
— Да. Ты слышишь, что я говорю? Быстро домой! Какого хрена вы вообще ушли?
— Да, мы сейчас, мы идем. Мамочка, ты дома, — не могу поверить. — Ты дома. Как хорошо, мы идем.
— Быстрее! — Мама повесила трубку.
— Бабуля! — кричу я. — Бабуля, мы домой! Еще пару минут пришлось объяснять бабуле, почему мы с братиком собрались уходить, ведь уже совсем поздно и темно на улице. Она звонит маме, уговаривает ее разрешить нам остаться, мама против. Я тоже! Я хочу домой. Вдруг мама опять исчезнет?
Мы с братиком уже дома, мама встречает нас возле ворот.
— Где вы шляетесь?
— Мам, мы у бабули были, она нас позвала. Мы тебя ждали.
— Плохо ждали! Линда, какого хрена ты ушла? Дура!
Понимаю, что провинилась перед мамочкой, но не понимаю, в чем.
— Мам, я так рада, что ты дома. Я очень испугалась за тебя.
— Если бы испугалась, не шлялась по чужим домам! Где твой отец?
— На работе, его вызвали. — Хоть мамочка зла, на меня, я все равно счастлива. Мне все равно, она дома, она рядом.
— А где ты была? Ты что, не могла ему позвонить, заставить его приехать, когда я ушла?
— Мам, я говорила ему, я всем сказала: Наде, папе, бабуле.
— Какого черта ты всем вечно треплешься обо всем? Ты не могла молча сидеть и ждать меня? Ты не могла заставить приехать своего отца домой? Идиотка!
Мама еще долго ругалась и кричала на меня. Через час приехал папа с работы, кажется, он был пьян. Я мало что уже соображала в тот момент и очень хотела спать. Хорошо, что завтра выходной.
Мама так и не сказала мне, где она была, она никому об этом не сказала. Я не настаивала. Правда, спустя два дня она не выдержала и в разговоре со мной призналась, что никуда она не уходила.
— Как же так, мамочка? Я везде посмотрела в доме, тебя нигде не было.
— Иди сюда, — позвала меня мама в спальню. — Посмотри под кроватью.
Я заглянула под кровать и увидела на полу, возле самой стены, расстеленное вдвойне байковое одеяло.
— Видишь? Я тут все время лежала.
Да, я не догадалась поискать маму под кроватью в тот день.
— Мам, зачем?
— Как зачем, Линда? Чтобы наконец-то убедиться, что твой отец мне изменяет, чтобы посмотреть, как он будет себя вести. Чтобы послушать, кому он будет звонить, когда будет думать, что меня нет дома.
— Мам, но мы же переживали за тебя, — я вспомнила, как несколько часов проплакала здесь, дома, вспомнила, как я жалобно скулила от страха за мамочку.
А она, оказывается, все это время была здесь.
— Я слышала, Линда. Меня это раздражало. Ты же уже совсем взрослая. На хрена ты все это устроила? Надо было папе звонить и звонить и убедить его приехать домой. А я бы за ним понаблюдала здесь.
— Мам, но он же потом приехал домой. Он бабуле звонил отсюда.
— И что? — видимо, папа не позвонил отсюда любовнице, это и огорчило маму. — Все из-за тебя. Надо было дома его ждать. Вы бы были дома, он остался с вами, а вас нет.
Честно говоря, я не знала, что на это ответить. Совсем. Что я чувствую? Мне стыдно и обидно за себя одновременно.

глава 41

Девочки некоторых классов скидываются на подарки для мальчиков на двадцать третье февраля. Мы решили этого не делать. Одна морока. Потом на восьмое марта вроде как они должны скидываться, но в прошлом году они не стали. Я тоже считаю, что не нужно никаких сборов денег и потом голову ломать, что подарить. Все равно купишь какую-то ерунду ненужную, на что денег хватит. И так же мальчики. Обязаловка. Притом сами мы еще денег не зарабатываем. А родители и так нам дают на питание, а кому-то и на проезд.
На восьмое марта нужно будет сдавать деньги на букеты для учителей и на подарок классной. У нас одна учительница так и говорит:
– Я люблю красивые, пышные букеты, вы мне дешевый веник не дарите. Я вам потом это припомню.
Вот на кой черт ей вообще дарить после таких слов? А дарят же.
Наида Эдуардовна тоже любит подороже. Если ее ученики, у которых она классная, не разорятся до аттестата, то это будет чудом. Хотя она открыто это не произносит, но от дешевых букетов нос воротит, как и от дешевых учеников, от тех, кто победнее.
Да, наверное, получить букет цветов учителю – это приятно. Но если подумать, кто из учеников делает это просто так? Думаю, таких очень мало. Та учительница, которая про дорогие букеты говорит, она их потом сдает на продажу. Мы же покупаем цветы в основном на нашем базаре, посвежее. Вот она их собирает в праздничный день, а потом относит тем же продавцам. Но не она сама, иногда отпрашивает двух мальчиков из старших классов. А что, букеты же хорошо смотрятся, товарный вид имеют надлежащий. Такой вот круговорот живой флоры.
К тому же, насколько я знаю, многим женщинам не дарят столько букетов на праздник: ни врачам, ни пекарям. А чем же они хуже? Да и в даже самую большую вазу не повтыкаешь сразу десять букетов, только если от жадности.
А ещё плюс подарок классной, и ещё директору, если возможно, и завучу. Кроме того, есть такие учительницы, которые не имеют классного руководства, так их тоже надо распределить поровну между учениками и кошельками их родителей. Нет, мне не жалко, но ведь все делают это не от души, а чаще через силу.
Я и Незнайку не буду поздравлять. Хотя некоторые девочки готовят подарки для мальчиков, которые им нравятся. Я и в книжках читала, что дамы не дарят подарки кавалерам — это неприлично.
Взять, к примеру, Аиду, мою подружку. Она живёт в бабулином дворе. Все уже знают, что ей нравится один мальчик, старше её на три года. Он живёт возле нашей школы, их двор рядом с Катькиным. Катька его маму хорошо знает. Так вот, Аида дошла до того, что провожает своего кавалера до его дома после школы: просто тихонечко идёт за ним следом. Он зайдёт в дом, она постоит немного и отправляется к себе домой. А недавно у неё был день рождения, и она пришла к нему домой, чтобы пригласить его на него. Он отказался, правда, в вежливой форме. Любой нормальный человек бы призадумался, даже обиделся, но не Аида. Как ни в чём не бывало, она снова преследует его до дома. Вот уж у кого большие планы на двадцать третье! Она уже за два месяца купила ему открытку в "Пассаже", ещё пачку печенья припасла для него импортного, между прочим, — это ей тётя подарила. Про открытку и печенье я точно знаю, но, может, ещё что подарит.
Мальчики могут дарить девочкам цветы или открытки, им это разрешается. Но девочка сама должна решать, нравится ей или нет. На восьмое марта можно. И на день рождения.
Когда у нас в классе кто-то именинник, он обычно приносит что-то вкусное и всех угощает: печенье, конфеты. Один раз у нас одна именинница принесла целую коробку маленьких, как пальчики, пирожных-эклер. Мне нравятся эклеры. Вообще, я люблю почти всё.
Помню, в прошлом году летом у нас в саду цвели розовые шиповники. Я их нарвала и аккуратно привязала нитками к спинкам стульев. Потом я написала на альбомных листах меню, правда, в нём были только рис и котлеты, и ещё чай и минеральная вода. Затем любовно накрыла стол, а рис и котлеты приготовила сама. Рис я варила до этого уже несколько раз, а котлеты пожарила из фарша. Вечером я пригласила родителей в своё кафе "Розовый шиповник" и братика тоже. Раздала всем меню и попросила сделать заказ. Все выбрали рис и котлеты. У меня всё уже было готово: теплое и разложенное по тарелкам. Мы неспешно ужинали, и было так тепло на душе. Маме понравилось, она меня похвалила несколько раз. Папа молчал, просто ел. Мамочка даже обратилась к нему:
— Витя, посмотри, как красиво. Это всё Линдочка сама приготовила. Правда, очень вкусно?
— Да, — быстро ответил папа, — но в котлетах какие-то прожилки.
— Ну, Витя, — упрекнула его мама, — Линдочка старалась.
— Пусть знает, что надо стараться лучше.
Не папа, а варвар, подумала я в тот момент. Главное, что мамочке понравилось. Она так устает на работе.
В этом году мне совсем не хочется поздравлять ни папу, ни Сачка. Все равно они снова напьются. Не знаю, смогу ли я вспомнить праздник, на котором папа был трезв. Так сразу точно нет.


глава 42

Стою в саду возле дерева, наблюдая, как по его стволу ползет какой-то маленький жучок. Ствол жесткий на ощупь, шероховатый. Деревья приносят пользу: на них созревают плоды, живут птички, их зеленые листочки приятно колышет ветерок. Даже если срубить дерево, оно может стать дровами, а те, в свою очередь, принося себя в жертву, согреют своим теплом. Или из него можно смастерить разную мебель, сделать бумагу. А потом написать или напечатать на этой бумаге сказку, историю, стихотворение, и они будут долго еще существовать на свете.
Не всем так везет. Некоторые не приносят пользу ни при жизни, ни после смерти. Наверное, за какие-то свои прошлые заслуги или подвиги деревья получили это право: право быть нужными, быть сильными, могучими, право возвышаться над людьми и не зря проживать свои судьбы.
Я не знаю, кто из моего окружения приносит пользу? Настоящую. Пользу не только кому-то близкому, себе, а чему-то большому и настоящему. Конечно, сразу приходят на ум учителя. Они нас учат, вкладывают в нас знания. Но мои родители и все родственники мало что помнят из геометрии или физики. Только, по закону Архимеда, после сытного обеда полагается поспать. Это знают все.
А если бы мы сами выбирали, что нам ближе, и учили это? Познавали. Или нас учили бы этому роботы? К примеру. Может быть, тогда мы бы знали больше? Правда ли, что учителя приносят нам пользу? Мало кто из них слушает нас. Это не их задача. Их задача — просто объяснить нужный параграф. В некоторых классах много учеников, как за сорок пять минут можно рассказать о чём-то важном или сложном? Нельзя. Можно только повторить монотонным и бесцветным голосом. Повторить то же самое, что рассказывали другим ученикам, прежним.
Просто когда я читаю что-то внимательно или учу дома, то больше понимаю. Но на это нужно время, а как выучить сразу пять уроков на завтра? Не вникнув, не подумав об этом как следует? У меня не хватает на это сил, мне становятся безразличны все уроки, потому что я понимаю, что не успеваю. Можно предположить, что это я такая неуч, но ведь в нашем классе нас большинство. Мы притворщики, приспособленцы, мы эти самые жучки, которые ползём вверх, пытаясь не свалиться на землю. А рядом с нами жучки-учителя, которые тоже приспосабливаются как могут. Нужны ли мы друг другу?
Потом на очереди родители. Они приносят пользу? У многих ребят родители обижают их, кричат на них, бьют, ругают за двойки, не потрудившись уделить своему ребёнку лишний час своего времени. Потому что оно у них расписано по минутам. Хотя бы час. Приготовить обед, посплетничать с соседями, посмотреть кино, постирать вещи. И если ты, взрослый, ничего не успеваешь, то сорвать своё зло на ребёнке. На ребёнке, который тоже не успевает учиться.
Ползи, милый жучок, тебя никто здесь не тронет. Ползи всё выше и выше, до самого неба.
Бабушка умерла, но ведь папа — её сынок. А он теперь мило разговаривает с Марией, правда, когда пьян. Но всё равно. Бабуля жива, к счастью, и многое делает для мамочки, по-своему. Но мама её ненавидит, а ведь она её доченька. И, наверное, она переживала за бабулю тоже, когда та задерживалась на работе или когда болела.
А Сачок? Могила его папы совсем недалеко от нашего дома, до неё можно дойти пешком. Но я не знаю, когда он был на кладбище, именно придя туда, чтобы проведать своего папу. Он же тоже его сынок.
Ляпишев обманывает своего сына-подростка. Ведь у него теперь есть сводная маленькая сестрёнка Лилечка, но, наверное, он никогда не узнает о ней. Никогда. Это же предательство, самое большое. И предал этого мальчика его родной отец. Разве кто-нибудь предаст этого мальчика больше и больнее? Больше, чем его папа? А Лилечка? Кто предал её? Надя? Ляпишев? Или Надя, наоборот, поступила смело? Смело, что родила Лилечку. Не знаю. А ведь у них у всех тоже были родители и учителя. Они воспитывали и любили Ляпишева, наверное, говорили ему:
— Сынок, учись, будь достойным человеком, семья — это важное.
А он... он говорит так своему сыну? Не знаю.
Знаю, что мама Лиды любит её, но почему тогда Лида не живёт дома? Ей же плохо у тёти. Ещё этот Эльдар! Я волнуюсь за Лиду, потому что, когда я была в гостях у Нади вместе с бабулей, они разговаривали при мне, и Надя сказала:
- У нас соседи новые, странные люди в подъезде. У них сын непутевый, уже большой. Говорят, он что-то нюхает. Я видела его несколько раз: проходит мимо будто пьяный. Они при деньгах, а сын — что дурачок, бездельник, еле пристроили в какой-то техникум. Жалко их, они уже почти старики, маленькие, сухонькие.
Эльдар плохой! Мое чутье меня не обмануло. Но как быть с Лидой? Стоит кому-то рассказать, и Лиду накажут. Она мне никогда не простит. Решила, что поговорю с ней серьезно при встрече. И при первой возможности исполнила свое намерение, но это не помогло. Эльдар хороший, Эльдар самостоятельный, Эльдар все знает лучше.
— Лида, говорят, он что-то нюхает. Ходит пьяным.
— Он не пьет.
— Но ты откуда это знаешь? При тебе не пьет. Он взрослый, бездельник.
— Ему завидуют, — убеждала меня Лида.
— Кто? Надя? Соседи? Кому он нужен вообще?
— Мне, мне он нужен, — ответила влюбленная Лида, потом попросила: — Линдочка, пожалуйста, не говори никому. Я очень тебя прошу.
— Хорошо, — согласилась я нехотя.
Что-то не так с этим Эльдаром. Ведь когда Катька рассказывает мне о Чингизе, я хоть и раздражаюсь, посмеиваюсь над ней, но вроде бы как в шутку. А когда слышу про этого Эльдара, внутренне сжимаюсь, и такое чувство, что хочется отойти в сторону, не знать о нем. Я не могу это объяснить. Просто так чувствую. Жаль, что так же не чувствует Лидка.

глава 43

Я написала письмо моей маме. Хочу потом, проходя мимо нее, сделать вид, как будто оно упало у меня из кармана.
"Дорогая мамочка! Я тебя очень люблю. Ты самая лучшая на свете. Когда ты задерживаешься после работы, я очень переживаю. Я понимаю, что ты хочешь, чтобы папа волновался за тебя, но мне грустно. Я плачу по вечерам, моя душа болит за тебя. Пожалуйста, не уходи больше, не задерживайся. Умоляю тебя. Я очень устала. Братик тоже переживает. Твоя дочка Линда."
Долго не решалась передать его маме, поэтому решила, пусть выпадет как бы случайно. Я положила его в карман своего домашнего платья, темно-желтого. У него как раз маленькие, неудобные карманы.
Мама была на кухне, сидела за столом, пила чай. Взяв себя в руки, я прошла мимо нее и выбросила свое письмо на пол, и быстро ушла в свою комнату. Села на кровать, сердце бешено колотилось в груди. Интересно, что мама скажет? Она заметила? Думаю, да, письмо сразу заметишь. Надеюсь, что мамочка поймет меня. Я не могу больше переживать за нее, мне очень плохо. Каждое утро я молюсь, чтобы она вернулась, а перед сном — чтобы она улыбалась. Хотелось бы, чтобы она поняла. Вот сейчас мама прочитает и зайдет в мою комнату и обнимет меня. Да, именно так. Я брошусь ей на шею. Мамочка!
Но мама не вошла в мою комнату. Более того, она ничего не сказала, ни одного слова по этому поводу. Может быть, она не прочитала, не заметила? Я потом потихонечку проверила: письма на полу не было. Значит, она все-таки подняла его. Почему же в таком случае она ничего не говорит? Стала еще больше переживать. Что я натворила? Маме и так плохо, а тут еще я со своим нытьем. Что же теперь делать? Как же стыдно!
Прошло два дня, мама молчала. Она разговаривает со мной как ни в чем не бывало. Я поняла! Она прочитала и не хочет тревожить меня. Боже, мама такая трогательная! Ну конечно, она бережет мои чувства, прочитала и молчит, чтобы показать мне, что она меня понимает. Это наш с ней секрет.
Папа снова раздражен: на работе дела не ладятся. У них разногласия с Марфой Рафиковной, она всё не оставляет мыслей посадить на папино место своего племянника. Вот и строит козни.
— Витя, не обращай внимания, — советует мама. — У неё ничего не получится. А даже если и получится, уйдешь.
— Какого хрена я должен уходить? Шиш ей!
— Ей шиш, а хрен оставишь Григорьевне, да?
Папа махнул рукой.
— Оставь, а.
Папа обратил внимание на меня.
— Иди, принеси мне газету.
Встала, чтобы пойти за ней. Но тут мама громко вскрикнула.
— Не трогай её!
— Это почему? — удивлённо поинтересовался папа.
Мама широко улыбнулась, глядя на меня, и медленно произнесла. После её слов я была готова провалиться сквозь землю.
— Линдочка у нас оооочень устала. Правда, доченька?
Мама ждала ответа, но я молчала.
— Ну что же ты не отвечаешь, ты же устала. Тебе надо больше отдыхать.
— Рая, что происходит? — недоумевал папа. — Линда что, заболела?
— Нет, Витенька, она не заболела. Я же говорю, устала.
Папа пожал плечами.
— Много уроков? — спросил он, просто чтобы что-то сказать.
— Нет, — ответила за меня мама, — она устаёт от нас, от меня. У неё полно забот с нами.
— Каких забот? — возмутился папа. — Лентяйка несчастная! Другие девочки устают, потому что и учатся хорошо, и дома у них порядок. А ты что делаешь?
Я пошла в свою комнату. Чувствую себя паршиво. Но теперь я знала наверняка: мама прочитала моё письмо.
К чёрту всё! Я ведь не обижала никого, не говорила плохое о маме. Ну что такого плохого я написала? Зачем она так? Господи, ну зачем она так? Я думала, что она всё поняла.
Немного погодя в комнату вошла мама.
— Линда, посмотри на меня, — сказала она мне тоном, не терпящим возражений.
Поднимаю голову. Смотрю.
— Линда, тебя это не касается. Ты ещё маленькая и ничего не понимаешь. Не нужно мне указывать, не нужно меня винить. Я знаю, что я делаю, — отчеканила мама как на торжественной линейке. — Ты поняла?
Киваю.
— Не слышу.
— Да, я поняла.
Мама обнимает меня.
Сначала я хотела возразить, всё объяснить ей, что я её ни в чём не обвиняю. Но не стала. По мне будто проехал трактор и сломал все косточки в теле, и я превратилась в желе. Это я не хожу, это я переливаюсь по своей комнате как бесформенное существо. Без чувств, без разума, без голоса. Спокойной ночи.
Сегодня мы немного поговорили с Незнайкой в школе. Последним уроком было пение, мы просто сидели в спортзале, учительница вышла. А у их класса должны были быть труды, но учителя не было, он отпросился. Тогда завуч им сказала, мальчикам: «Просто посидите урок спокойно». Спортзал и класс трудовика рядом, на первом этаже. Вот так потихонечку они и перебрались к нам в спортзал. Разговаривали кто о чём, вперемешку. А мы с Незнайкой сидели в углу на матах. Ребята прикидывали, как бы незаметно улизнуть домой.
Сначала общение не клеилось, потом мы разговорились потихоньку. Незнайке нравятся книги про путешествия.
— А тебе? — спросил он.
— Детективы.
— О, детективы — это стоящая вещь! У меня дома есть несколько, хочешь, я принесу их тебе почитать?
— Ну, можно. Спасибо.
— Да не за что, я их всё равно сто раз уже перечитывал.
К нам подошёл Заур.
— Народ, вы не в курсе, но мы решили свалить отсюда.
— Теперь в курсе, — улыбнулся Незнайка.
— Прелестно. Сумки скидываем в окно, а сами гуськом по коридору, человек по шесть-семь. Потом подбираем наше барахло и по домам. Но не через главный вход, а обходим сзади потихоньку, в окна башками не светим и оттуда разбегаемся.
Заур вводил нас в курс дела с таким серьёзным и шпионским видом, что мы, не выдержав, рассмеялись. Забавный он. Побег удался.
На следующий день классная сделала вид, что она рассержена, и немного поругала нас. Мы притворились виноватыми и согласились, что не правы. На самом деле всем плевать.

глава 44

Интересно, почему у нас собаки? — подумала я. Почти у всех наших соседей есть собака.
— Мам, почему бы нам не завести собаку?
— Своих и так хватает.
Понятно.
Теперь Сачок тоже остается ночевать у Марии. "Без него грустно и как-то тревожно", — неожиданно пришедшие мысли в мою голову удивили меня.
Дело в том, что когда наступает вечер, в окнах Сачка горит свет, его отражение падает на землю возле окна. И когда я вечером прохожу в баню или просто гуляю по саду, этот свет успокаивает. Я знаю, что там, в доме, Сачок смотрит телевизор или пьет "Агдам", или и то, и другое. А теперь, когда он не ночевал дома, окошки были темными и будто вовсе безжизненными.
Недавно мы с бабулей ходили на базар. Вернее, мы поехали на базар с дедулей. Он нас отвез и остался ждать в машине. У нас большой базар. На нем много чего продают: фрукты, овощи, мясо, разные соленья и выпечку. И еще чурек, он был теплый. Его хорошо есть с брынзой, а лучше намазать масло и сверху накрошить брынзу. И со сладким чаем.
Бабуля купила квашеной капусты, потом дома она добавит в нее нарезанный лук и польет подсолнечным маслом. Так ее есть вкуснее всего. Мы тоже так делаем.
— Линда, наготовим долмы?
Да! - Люблю долму, особенно со сметаной.
Купили виноградных листиков для неё, сейчас они продаются в банках. А летом рвём свежие прямо с сада. Как только появляются нежные небольшие листочки, мы сразу готовим долму. Только надо оторвать от них стебельки, потом обдать кипятком, и можно заворачивать в них фарш. В фарш добавить лук и рис, не забыть посолить и поперчить. И сложить их аккуратненько в кастрюлю, на дно тоже можно постелить виноградных листиков. Залить долму водой, посолить и поставить готовиться. А сверху прижать долму тарелкой, поплотнее. Дать долме потомиться, подружиться листикам с фаршем, покипеть немного, и долма готова. Я люблю сверху поливать её подливкой, в той, в которой она готовилась. И сметанки. Ммм, вкуснятина!
А Катька говорит, что она не любит долму. Она разворачивает фарш из листиков и ест только его, а листики не ест, ей они кажутся кислыми. Зато она обожает мацони с лавашом. Нарвёт лаваш на кусочки, набросает в тарелку, а сверху заливает всё мацони. Ждёт несколько минут и ест. А мне такое блюдо не по душе.
В тот день я оставалась у бабули до вечера, потом пошла домой. Бабуля сложила мне немного готовой долмы в миску, чтобы мы разогрели и поели дома.
У братика температура, мама на больничном, сидит с ним. Она, кажется, тоже заболевает. Я приготовила им бульон. Его легко готовить: просто сварить кусок курицы в воде. Сегодня как раз пришёл новый номер "Работницы", мама его читает.
Весь дом как будто оцепенел. Непривычно. Я тоже бы хотела почитать, но надо убираться. Вчера пьяный Сачок разбил в бане банку самогона. Нужно пойти и подмести всё там как следует, да и проветрить. Эта его Мария тоже не прочь выпить, как оказалось. А сначала она не показалась мне такой. Хотя она всё равно не пьёт так сильно, как Сачок. Я его сто раз видела, как он на полу валялся, вдребезги.
Мария пыталась подлизаться ко мне, принесла конфет в кулёчке.
– Линдочка, ты славная девочка. Твой дедушка говорит, ты его помощница. Ты и со свинками ему помогаешь. Молодец! Смотри, что я тебе принесла, угощайся. Нет, забирай всё, это тебе, – сказала Мария, когда я ради вежливости было протянула руку за конфетой.
Я бы и так не стала есть этих конфет. Так я потом маме и сказала. Но она всё равно накричала на меня, выхватила бумажный кулёчек и быстрым шагом направилась к Марии.
– Подавись, шлюха! – мама швырнула конфеты в её сторону. – Ещё раз дашь моему ребёнку, я тебя, суку, уничтожу!
Мария ничего не ответила на это, развернулась и вошла в дом Сачка. Потом стала смотреть на маму из окна кухни.
– Вот же, сука, она мне читает что-то, шепчет. Ну, ****ина, я тебе сделаю! Ты у меня кровью умоешься, – погрозила ей мама кулаком.
– А ты, Линда, идиотка долбанутая! – продолжала отчитывать меня мамочка.
– Мам, да я бы никогда не съела ни конфетки.
– Дура, дубина, ты что, плохо соображаешь? Ты какого хрена вообще берёшь от неё в руки? Сколько я могу говорить? Сколько я могу очищать вас?
– Прости, мамочка, я просто машинально.
– Машинально? Тебе она нож даст и скажет зарезаться, ты тоже зарежешь себя машинально? Думать надо головой, а не жопой! Идиотка! Только и можешь плакать и сопли распускать. Тряпка!
Как бы мне ни было обидно, я понимала, что мамочка права. Я действительно поступила глупо, по-идиотски. Чтобы хоть как-то загладить свою вину, стала усерднее мыть полы, даже под кроватью.
Мне нравится, когда дома только помыты полы, пол еще слегка влажный, и все вокруг будто обновляется. Когда я мою полы, я добавляю в тазик с водой немного стирального порошка. Вода тогда и пахнет приятнее, свежее.
Правда, я не совсем понимаю, почему мама тогда сама заговаривала с Марией несколько раз? Да, я слышала и очень удивилась этому. Первый раз я услышала, что мама назвала ее по имени и спросила:
— Мария, отец дома?
— Нет, Раечка, он вышел, в магазин пошел. Но скоро придет. Что-то передать ему? — залебезила Мария, по крайней мере, мне так показалось.
— Нет, не надо передавать. Вот это ему купила. Просто отдай. — И мама положила на тумбочку перед домом Сачка две пары новых носков.
— Хорошо, конечно, передам, с удовольствием.
А я-то думала, что мама никогда в жизни больше не то что заговорит, даже не посмотрит в сторону Марии. Особенно после того случая, когда Мария и мама так сильно поругались. Впрочем, одна мысль пришла мне в голову, ее-то я высказала позже мамочке.
— Мам, ты нарочно дала ему носки? Это так тетя Люба сказала сделать?
Мама была искренне удивлена.
— Нет, с чего ты взяла? Просто купила твоему отцу и о Сачке подумала.
— Но ведь вы не разговаривали. Вроде бы.
— Я и не разговариваю, я просто отдала ему носки. — Кажется, маме не нравятся мои распросы. — Ты уроки сделала?
— Не все.
— Почисть картошку и иди делай все.
— Хорошо.
Все равно странно. Да, мамочка ругается и с бабулей, сильно, а потом мирится как ни в чем не бывало. Но это же бабуля, а это Мария. Мне бы хотелось жить в мире с Сачком и Марией. Это все же лучше, чем крики и проклятья. Но я сделаю так, как решит мама, — убеждаю себя.
Но временами трудно уследить за маминым настроением. Вот как сейчас с конфетами. Какого черта Мария вообще мне их дала?

глава 45

Валет пик – это пустота, дама пик – злость. Девятки – это любовь, а вот какая любовь, надо смотреть на масти. Мамочка гадает сама себе, у нее стало получаться все лучше и лучше. Когда она делает себе расклады, я обычно нахожусь рядом, слежу за мамой. Она говорит, что вышло. И, наблюдая за ней, я тоже научилась понимать значение некоторых карт. Я даже не запоминала их специально, это получилось как-то само собой. Мама гадает и Элле, когда она приходит к нам. Обычно в таком случае мама и Элла отпрашиваются с работы и приходят домой после обеда, как раз когда и я возвращаюсь со школы. Мама тогда и братика забирает пораньше.
Вот и сейчас они тоже вернулись пораньше, попили чай, и мама стала гадать Элле.
— Смотри, видишь, это мужчина, он стоит поперек тебе и твоему мужу.
— Это его отец, урод! — пояснила Элла.
— Да, он взрослый уже. Он хочет, чтобы вы разошлись.
— Сука! Я это знаю, чувствую. Я ему не нравлюсь.
— Вот видишь, восьмерка пик – скандал. Ругаться будете.
— Он мужа настраивает, надоел уже. Что делать мне, Раечка? О, видит Бог, как я мучаюсь в этой семье. Кретины!
— У меня ладан остался, я тебе сейчас его дам немного, придешь домой, сделай, как я тебе скажу…
Вообще-то моя мамочка стала гораздо увереннее себя чувствовать в колдовстве. Вот, даже гадая Элле, она правильно понимает карты, дает советы. И, кажется, моей маме нравится все это, это состояние.
— Ах, Эллочка, родная моя, знаешь, сколько я натерпелась, сколько я прошла всего? Не знаю, как я выжила после всего. Мне и до сих пор гадости всякие делают. Раньше я всего боялась, а сейчас нате, выкусите! — Мама скрутила фигу и показала её кому-то перед собой.
— Понимаю, Раечка, понимаю. У тебя была такая свекровь. Ведьма самая настоящая. Моя, правда, не лучше, хоть и молчит почти всегда. Вот, знаешь, Рая, молчит, а я прямо чувствую, как она меня ненавидит. У неё ненависть из глаз светит. Ты всё правильно сказала, свёкор мне поперёк дороги, поперёк моей жизни стоит. О, Господи, что мне делать? За что мне это всё? — Элла немного всплакнула.
Мне было интересно наблюдать за мамой и Эллой. Но иногда становилось всё равно. Через некоторое время я уже хорошо знала, что скажет Элла, знала, что она снова будет жаловаться на семью мужа, виня их во всех своих бедах.
Вадим разводит нутрий. Он построил для них вольеры в саду у бабули. Правда, их не очень много, но наблюдать за ними увлекательно. Когда нутрии едят, они обхватывают кусочки овощей своими лапками и жуют. Они совсем не агрессивны, если их специально не дразнить, не нападают. Мне даже удается их немножечко погладить: для этого я привстаю на цыпочки и перегибаюсь через стенку вольера. Они мне кажутся очень миролюбивыми. Я помогаю Вадиму и бабуле ухаживать за ними.
Папа до сих пор не может простить Вадиму этих нутрий. Дело в том, что папа раньше тоже держал их, разводил и сам шил шапки из них. Я припоминаю то время. Тогда у нас в бане, в большой ванне, отмокали подолгу шкурки убитых нутрий в каком-то растворе. После этого шкурку нутрии надо было натянуть на треугольный, или, скорее, трапециевидный деревянный каркас. Честно говоря, помню все не очень хорошо. Потом папа вычищал, выделывал их, и шкурки становились мягкими. У папы были разные картонные выкройки-заготовки для шапок, по ним он раскраивал шкурки нутрий и сшивал их. Ну а после шапка была готова, папа продавал их. Не сказать, что он занимался этим всерьез, скорее как хобби. Не знаю, но где-то, наверное, должны были сохраниться эти деревянные каркасы. Может быть, их сложили на чердаке?
Так вот, папа часто рассказывал об этом Вадиму, о своём увлечении, показывал свою шапку и говорил, что сшил её собственноручно. И вот в один ужасный для папы день Вадим объявляет, что тоже хочет заняться нутриями. И подошёл он к этому делу основательно. Построил им небольшие, но удобные вольеры, внутри них — деревянные ящики, но это ещё не всё. Если мой папа шил свои шапки просто дома, за столом на кухне или в гостиной, то Вадим соорудил себе целую мастерскую. Для этого он вычистил и освободил от всякого хлама подвал. Подвал у бабули большой, простирается по всему их дому. Он, конечно, занял не всё пространство, но довольно большое. Поставил в том месте большой стол, стулья, там же хранились каркасы разных форм. А со временем приобрёл большую швейную машинку, сначала он пользовался бабулиной. Его машинка отличалась от обычной, домашней. Так сразу и не разберёшься. Постепенно Вадим наловчился, набил руку, шил шапки, а затем и шубы. Женские шубы, полушубки из нутрий. Для своего производства Вадим приобретал шкурки других нутрий, потому что своих ему уже не хватало.
Папа был очень расстроен таким поворотом событий. Хоть он и вроде бы поддерживал Вадима, желал ему удачи и хвалил его работу, я точно знаю, что в глубине души считал его предателем. Сколько раз я слышала, как он жаловался маме:
— Неуч, маменькин сынок. Хорошо так на всё готовое. Я сам всего в жизни добился. А он? Мамочка ему и там помогла, и здесь: «На, Вадимушка, тебе нутрий, на мой сад, на мои деньги, мой подвал». Да ещё батрачит на него.
— Она всегда Вадима любила больше, — поддержала его мама, — хотя только его одного и любила.
— Мудак! — не успокаивался папа.
Да, конечно, безусловно, бабуля во многом помогла Вадиму и помогает сейчас. Но ведь Вадим сам шьёт эти шапки и шубки. Сам научился, он их продаёт, зарабатывает на этом денежки. Ведь и Сачок помогает папе, разве не так? Папа уже и позабыл, когда в последний раз заходил в сарай. Даже сейчас, когда появилась Мария и папа обижается на Сачка из-за своей мамы, Сачок всё равно исправно следит за хрюшками. Папа говорит, что Вадим ничего не добился в жизни сам, а он, папа, добился. Но ведь мы тоже живём в доме его мамы. Хотя, может быть, мне чего-то неизвестно? Я ни разу не видела, чтобы папа давал денег своей маме или Сачку, а что они ему давали, я видела много раз. Может быть, папа делал это тайно? Папа и с мамой ругается постоянно из-за денег, он называет её транжирой, а она папу — крохобором, но это ещё не самые обидные ругательства.
Да, папа делал ремонт в доме, я это помню. У нас на кухне красивый голубой с бирюзовой каёмкой кафель, он мне очень нравится. Он сделан не по всей кухне, а только там, где кухонные шкафы, уголком. Папа его укладывал раза три, по-моему. А дело всё в том, что моей маме казалось, что он уложил его неровно. Первый раз она сказала папе:
— Витя, неровно.
— Рая, да ты посмотри, как красиво, твой муж — мастер на все руки!
— Витя, неровно! — раздражённо повторила мама.
Я тщательно присматривалась после маминых слов, но не заметила ничего такого. Только в одном месте несколько плиток кафеля были сдвинуты на два-три миллиметра. Но это можно заметить, если тщательно приглядываться. Это же пустяк. "Подумаешь!"
— И что мне теперь делать? — спросил папа недовольно.
— Переделай.
— Охренела? Тебе надо — ты и переделывай.
— Это моя кухня, я на ней готовлю. Сделай как надо!
— Нет! — папа был категоричен.
Но папе всё же пришлось переделывать кафель, так как этим же вечером мама разбила его молотком.
— Сука!
— Витя, переделай!
— Хер тебе! — сопротивлялся папа.
Но переделал. Потом ещё раз, так как маме снова показалось, что он уложен неровно. И она снова его разбила.
Нечто похожее было и с ремонтом в гостиной. Когда родители думали, как сделать в ней ремонт, папа предложил оформить её зеркалами. Но это только так называлось "зеркалами", на самом деле зеркал там не было. Я, по правде, не понимаю, зачем это так называлось. Но суть ремонта заключалась в том, чтобы одну треть стен от пола оклеить обоями, затем провести реечку, приделать её по всей получившейся каёмке. А стены сверху тоже обклеить обоями, но, вырезав из них длинные прямоугольники с подрезанными уголками, наподобие трапеции, что ли. И обвести эти фигуры теми же реечками, что и низ стен, сделать окантовку. А оставшееся пространство покрасить в, как выразилась мама, "темно-белый" цвет.
— Может, бежевый? — предложил папа.
— Нет, это темно получится.
— Добавим в белый немного золотистого.
— Не знаю. — Мама долго пыталась объяснить папе, какой цвет она подразумевает на самом деле.
— Ладно, я понял.
Но, как выяснилось в дальнейшем, ничего он не понял. Маме ремонт совершенно не понравился: все эти прямоугольники, реечки. Но главное не это. В целом, всё же, работу она одобрила, но цвет стен её просто бесил.
— Это не тот!
— Тот! Ты мне его и показывала.
— Я что, дура, по-твоему?
— Иди на хрен! Я и так замудохался.
Тогда мама не разбивала стены молотком, но взяла краску золотистую, с розоватым отливом, ту, которой папа разводил белую краску, чтобы придать ей нужный оттенок, и закрасила этой краской стены. Получились какие-то странные знаки.
— Дура! Я вообще не буду больше красить! Пусть остается! — злился папа.
— Не крась, даже так лучше смотрится, чем твой уродский ремонт.
Но, конечно, папа всё перекрасил. И не один раз. Мама снова рисовала загадочные знаки на стенах. Потом ей надоело, и стены наконец-то оставили в покое. Но, на мой взгляд, сейчас цвет стал немного темнее, чем был в первый раз. Хотя мама сказала: «Вот так светлее, наконец-то».

глава 46

Надя призывает меня бунтовать против мамочки.
— Ты уже взрослая, Линда. Ты имеешь право сказать маме, что тебе что-то не нравится. Даже одёргивать её.
Хм, Надя, подумала я в тот момент, а что, маленькие не имеют права говорить? Я думаю, наоборот, маленьких детей надо внимательно слушать, прислушиваться к ним. Маленьким сложнее, чем взрослым.
— Ты имеешь право, Линда! — настаивала Надя.
На что, на что, Надя, я имею право? Столько много людей ругаются с моей мамой, убеждают её, уговаривают. И что? Дело не сдвинулось с мёртвой точки ни на сантиметр. Что толку, что я тоже буду высказывать недовольство своей маме? Разве от этого что-то изменится?
— Не надо её бояться, Линда. Тебе не стоит её бояться. Она только кричит. А вот если ты хотя бы раз ответишь ей как следует, то вот увидишь, она сразу успокоится.
Глупая Надя, неужели ты думаешь, что я боюсь маму? Да, конечно, я трепещу перед ней, и возможно. Но ведь дело не в этом, совсем не в этом. Дело не в страхе, Надя, в любви. Я люблю её, беспокоюсь за неё, молюсь. Я боюсь не за себя, глупая, глупая Наденька, я боюсь за неё. Что если её сердце не выдержит, что если негатив снова возымеет силу, что если папа её ударит, что если она... что-то сделает с собой?
— Ну что? — Надя пристально разглядывает меня. — Что ты скажешь? Ты согласна со мной?
Я начинаю закипать. Это вообще не твоё дело, Надя.
— Не молчи, Линда. Скажи что-нибудь. Ты всегда молчишь, так нельзя!
«Может, правда, пора повзрослеть?» — пронеслось в моём мозгу.
— Надя, я не знаю.
— Ты всегда не знаешь. Надо знать, Линда. Уже надо знать, ты не ребёнок.
— Что мне надо знать? Что именно?
— Ну, — кажется, Надя не ожидала такого вопроса, — как что? — собралась она. — Что твоя мама не права!
— Что это изменит?
— Как что? — округлила Надя глаза. — Как что? Это изменит всё.
— Нет, Надя, не изменит.
— А ты попробуй, — Надя улыбается, — попробуй.
— Я пробовала.
— Нет, ты пробовала не так. Ты плакала. А плакать не надо. Надо с ней твёрдо говорить.
— Ты же не знаешь.
— Чего?
— Как я с ней разговариваю. Ты же не видишь. А мы с ней разговариваем каждый раз.
— Как? О чём? — кажется, Надя снова растеряна.
— Обо всём. Я не буду ругаться с мамой.
— Как знаешь, тебе решать. Я хочу как лучше для тебя.
Надя обиделась. Мне всё равно. Неужели она и правда считает меня слабачкой? Да, это так. «Бедняжка Линда», наверное, она меня очень жалеет. Я понимаю, Надя. Я всё понимаю. И про маму тоже. Но в нашем доме так много неспокойных дней. И так мало спокойных. Я не буду портить и их. О чём ты думала, Надя, что я тотчас брошусь к телефону, позвоню маме и выскажу ей все обиды? Или что, когда я вернусь домой, я стану другим человеком и при первой возможности докажу это тебе? Наору на маму, буду с ней грубо разговаривать, обижать её? Как ты себе это представляешь, Надя? Нет, пусть я лучше буду плаксой, трусихой, слабачкой, я согласна, мне всё равно. Мне всё равно.
Вышла на балкон. Сколько много машин, домов, людей! Один дом почти напротив, всего один многоэтажный, а внутри него живут люди. Они тоже завтракают по утрам, ходят в школу, на работу. Многие из них наверняка так же видят Надин балкон, видят, как мелькает Надин силуэт в окнах. Люди всегда видят лишь силуэт, очертания, а что внутри — не видит никто. Самое сокровенное люди прячут за плотными занавесками. А потом проверяют, выходя на балкон, не просвечивает ли ткань? Никто не должен видеть, что внутри.
Я люблю Надю, правда, но она тоже прячет самое сокровенное. Не только от меня. Даже от бабули. Почему? Не проще ли быть открытой? Интересно, а с собой Надя открыта? Мамочка говорит, что она надеется на возвращение Ляпишева, хоть Надя утверждает обратное. И когда кто-то заводит разговор на эту тему, хотя бы намёки, она злится. Начинает повышать голос. Значит, она переживает. Да. Тогда почему бы ей не сознаться в этом? Сказать: «Да, я жду Ляпишева, да, мне трудно». Но она говорит, что не ждёт и ей не трудно. Обманывает. Все обманывают. Даже самых близких. Может быть, близких обманывают даже больше, чем чужих?
И я обманываю маму: и в школе, и просто так. Не хочу, но всё равно обманываю. Неужели никто не говорит правду?
Лида снова встречалась с Эльдаром. Он подарил ей на восьмое марта колготки. Она, конечно, не показала их никому дома, а надевает, когда идёт гулять. Они уже немного в зацепках.
Наши мальчики не поздравляли нас. Речкин, правда, с утра отличился. Сказал на весь класс:
— С праздником! Будьте все здоровы, как коровы! — Потом повернулся к нам с Катькой и добавил: — К вам это не относится. Ну, не то чтобы вы болели. Вы тоже будьте здоровы и с праздником! Но без коров.
На большой перемене ко мне подошёл Незнайка, я как раз возвращалась из буфета.
— Линда, это тебе, — говорит он смущённо и протягивает что-то маленькое в ладони.
Не сразу понимаю, что это. Присматриваюсь повнимательнее и поднимаю взгляд на Незнайку.
— Это ты сам?
— Да, — снова смущается.
Незнайка вырезал мне из дерева маленькую книжечку. Не больше зажигалки. Я никогда не видела такого. На обложке сверху было написано «Детектив», а снизу нарисована различимая дорога, часть многоэтажного дома и машина, почти целиком. Это всё с помощью выжигателя. И сбоку полосочки — это странички книги. Как же красиво!
— Спасибо, книга замечательная.
— Для твоей библиотеки.
— Я её обязательно прочту. Спасибо, — ещё раз поблагодарила Незнайку.
Он выглядел счастливым.
Хоошо, что он подарил мне такую книгу, маленькую. Иначе мне пришлось бы всё объяснять маме, а мне этого не хотелось. Или спрятать подарок. Хоть было неприятно скрывать от мамы, но если бы я всё ей рассказала, она стала б задавать разные вопросы, и кончилось это всё чем-то плохим.

глава 47

– Вот сученыш! Ты же все-таки его сестра, – возмущался папа, – урод!
Это папа разозлился на Вадима.  Вадим часто брал машину у дедушки, ездил на ней. И в тот день, когда мама, разговаривая по телефону с бабулей, сказала, что мы собираемся к Наде, бабуля предложила поехать с Вадимом, узнав о наших планах, так как он тоже должен был поехать к Наде сегодня. Ему нужно было отвезти ей домашнее молоко и мацони, которые бабуля купила специально для неё. Мама согласилась полагая, что так будет лучше, и мы подождём Вадима, пусть он заедет за нами. Но спустя час нам позвонил сам Вадим и сказал, что ему сегодня некогда ехать к Наде, он поедет к ней завтра. А сейчас ему нужно срочно ехать на другой конец города, далеко, его там ждут: ему необходимо забрать у них нутриевые шкурки, иначе их продадут другому.
Мама ничего ему не ответила на это и с грохотом положила телефонную трубку. Буквально через пару минут нам перезвонила бабуля.
– Алло, – трубку подняла я.
– Линдочка, как мама? Она расстроилась?
– Эм, да.
– Пусть не расстраивается. Хотите, подождите, и я попрошу деда, вместе поедем попозже, когда Вадим вернётся? Скажи маме об этом. Я подожду.
Я передала маме бабулино предложение.
– Пошли они в жопу! Вместе с Вадимом.
– Она не хочет, – говорю в трубку.
– Вы сегодня поедете к Наде? – интересуется бабуля.
– Мам, бабуля спрашивает, мы поедем к Наде? – чуть повысив голос, уточняю у мамы.
– Не их собачье дело!
– Не знаю, – отвечаю бабуле.
– Ладно, я попозже ещё позвоню. Целую тебя.
– Я тоже, – завершаю наш с ней диалог.
Мама пьёт чай в столовой, кажется, что она не расстроена. Вроде всё нормально.
– Мам, нам собираться? Мы поедем к Наде? – всё-таки мне хотелось бы знать ответ.
– Нет, Линда, никуда мы не поедем.
– Ладно, я в сад.
– Хорошо, иди.
Конечно, мама не преминула рассказать обо всем папе, когда он вернулся с работы. Поведение Вадима разозлило папу не на шутку.
— Привык, что все для него делается. Тварь, паскуда. Что, твоя мать слепая? Не видит, что он ею пользуется?
— Все она видит, Витя, — сокрушалась мама. — Эх, все детство она так с ним нянчилась. Все для этого гаденыша. А для дочери — ничего.
— Ты сама виновата тоже! — упрекнул папа мамочку. — Не хер перед ней лебезить.
— Ты что, чокнулся, что ли? Когда я перед ней лебезила? Это ты лебезишь перед Веркой, тряпка вонючая!
— Речь сейчас не про Веру. При чем здесь Вера? Она на похороны приезжала, как я должен был с ней себя вести? Выгнать ее, что ли?
— Представь себе, что да. Барыня недоделанная. Куртизанка подзаборная.
— Рая, ты башкой долбанулась, что ли? Она вообще-то замужем давно. Какая куртизанка? У тебя все вокруг такие.
— Ты опять начинаешь?
— Я? — папа стукнул кулаком по столу.
От неожиданности я даже вздрогнула.
— Говно оно везде говном и останется, — вздохнула мамочка.
— Это ты сейчас к чему?
— Догадайся.
Честно говоря, я тоже не совсем поняла.
— Рая, умеешь ты вывести человека из себя.
— Я больше вообще Вадима видеть не хочу, — мама вернулась к основной теме сегодняшнего вечера.
— Я тебе сто раз говорил, ты же сама прешься к ним.
— Все, больше не пойду. Сволочи.
На самом деле, последнее время я немного обижена на Вадима и Тасю. Вадим стал грубо разговаривать со мной, Тася — придираться. Недавно она спросила:
— Как ты учишься в школе?
— Нормально, — ответила я.
— Какие предметы любишь?
— Физ-ру.
— О, ты у нас спортсменка?
— Вовсе нет, это потому, что там мы просто сидим.
— А что не любишь?
Да, к чему вообще эти распросы?
— Математику.
— Это плохо, — кажется, Тася нашла маленькую ниточку, за которую можно вытянуть весь клубочек. У нее даже голос взбодрился. — Математику надо знать. Надо лучше учиться. Вот что вы сейчас проходите?
— Уравнения.
— И что, это же наверняка совсем не сложно. Вот если бы ты была постарше, тогда бы да, я еще могла согласиться с тобой, что это сложно. Но сейчас… Так стыдно говорить!
«Что ей от меня вообще надо? — подумала я. — Эй, Тася, это же я, Линда, а не какой-то там профессор математики!»
— Надо подтянуться, надо стараться.
«Надо не лезть не в свое дело», — подумала я раздраженно.
В школе Катька рассказала, что ее сестра, скорее всего, выйдет замуж за этого голодранца, и свадьба состоится летом.
— Да ладно, брось, так бывает. Ты же говорила, что он в принципе нормальный.
— Уже нет, он ненормальный. Был бы нормальный, сам свадьбу справлял. Моя мама — что, лошадь двужильная? Все жрать-срать будут, а мама за все платить?
— Это да. Это плохо, — в этом Катька абсолютно права.
— Конечно, плохо, сука, сука! Мама злая стала, ругается со всеми. Все из-за этой суки. Ненавижу ее и его тоже. Примазался, червяк скользкий. У нас на кухне сидят, разговаривают, мама говорит как все надо сделать, свадьбу сыграть, а он даже не стесняется. «Делайте, мол, делайте».
— Кать, а где они жить будут?
— У него, слава богу. На хрен они мне сдались. С его родичами, пусть вместе все и мудохаются там.
— На свадьбу некоторые деньги дарят, пусть мама их заберет все и долги отдаст.
— Хрен моей маме, а не деньги, Линда. Ты что, эти поганки уже все рассчитали? Мебель купят, то купят, се купят.
— Как? Это же нечестно! Пусть отдадут твоей маме! — я сильно возмущена. Действительно, что за подлость? - Хоть какие-нибудь деньги все же… Может, там много будет?
— Нет, Линда, они не отдадут. А мама сама никогда не возьмет, — вздохнула моя подруга.
Потом внезапно сникла, видно, что эта ситуация изрядно выматала ее:
— Пусть скорее все закончится.
Свадьба… Это должно быть чудесное событие. Все девочки мечтают о ней, о красивом платье, о фате. Наверное, и Катькина сестра мечтала. Поэтому-то Катькина мама так старается для нее, чтобы ее дочка была счастлива и ни в чем не нуждалась. В глубине души Катька тоже понимает все это и наверняка жалеет сестру. Это же все-таки сестра, родной человек. Конечно, если бы у них было больше денег, все было бы по-другому. И Катька бы так не переживала. Бедная Катька.

глава 48

Когда мы ложились спать, мама положила мне и братику под ноги, возле кровати, свежее мясо. Она уже так делала. Нужно взять свежее мясо любое: свинину, говядину, можно курицу, но только недавно зарезанную. В этот же день и поставить кусок под ноги. И не убирать мясо до утра. Но перед тем как поставить мясо, нужно сказать слова: "Все плохое пусть уйдет с плоти на плоть". Это мясо и заберет с человека все плохое, весь негатив. Но обязательно потом надо выкинуть это мясо. Ни в коем случае не есть его, ничего из него не готовить. Считается, что если такое мясо съест кошка или собака, они сильно заболеют и могут умереть.
Утром мама забрала это мясо, сказала, что выкинет по дороге на работу.
— Хотя, по-хорошему, надо это мясо отдать Вадиму с Тасей. Они другого не заслуживают.
Для себя я сделала вывод, что отношения мамы и нашей родни меняются, как погода. То солнце за окном, потом откуда ни возьмись набегут тучи и польет сильный дождик, потом опять солнце. Хотя, говоря по правде, общий фон сохраняется. Как и время года: если это зима, значит, как бы солнце ни светило, все равно прохладно. А если лето, жарко, то каким бы сильным ни был дождь или ветер, все равно тепло. Время года у мамы с нашими родными — зима. Всегда зима. Поэтому надо держать наготове перчатки и теплый шарф. Ведь скандал может возникнуть из ниоткуда. Но, может быть, это я так думаю? Может быть, есть что-то, что я пока не могу разгадать?
Я всегда на стороне мамочки, даже... даже если не всегда ее понимаю. И я очень боюсь. Наверное, страх — это как моя вторая кожа. Боюсь за маму, за нашу семью. За то, что будет плохо, за то, что папины женщины сделают нечто такое, что уже невозможно будет исправить. Больше всего я, конечно, переживаю за мамочку.
Ведь сколько раз она оказывалась права в итоге. Взять хотя бы Надю. Надя сперва хорохорилась, обзывала маму, чуть ли не крутила у виска пальцем. А потом, когда так случилось с ее Ляпишевым, она стала верить маме, они вместе ездили к тете Любе. А что потом? Что сейчас? Сейчас Надя снова упрекает маму. И меня стала настраивать против нее. Да, да, она хочет меня настроить. Я же помню, что она мне говорила. Я же не настраиваю ее Лилечку против нее, хотя она сейчас маленькая. Но я не буду этого делать и тогда, когда она станет большой. Раньше Надя так не поступала. Почему нельзя жить в мире?
А недавно я узнала, что Тася — лгунья! Да, именно так! В тот день я была у бабули. На улице уже тепло, всё-таки весна. Смотрела через окно в сад. У них большой подвал и высокий, поэтому и окна дома высоко от земли. Можно сказать, как на втором этаже. Я была у бабули в спальне, потому что там очень удобный и широкий подоконник. Люблю сидеть на нём полулёжа и о чём-то размышлять. Именно так сделала и в этот раз. Дедули не было дома, а бабуля тоже вышла к соседке — она позвала её о чём-то поговорить. Тася это знала. Наверное, она думала, что я тоже сейчас нахожусь во дворе, болтаю с девчонками. Но я решила обосноваться на подоконнике.
Тася сначала была в бане, затем вышла из неё, держа в руках горшок. Обычный горшок, ещё я ходила в него в туалет, когда была маленькая. Этот горшок, вообще-то, находился в подвале, насколько я помню. Видимо, Тася взяла его оттуда. Дальше Тася стала зачерпывать что-то из горшка пальцами руки и брызгать это на землю. Так она побрызгала около бани и прошлась немного по саду. Затем она выплеснула остатки содержимого в виноградные кусты и снова зашла в баню. Я всё ещё наблюдала за ней, затаив дыхание. Не прошло и минуты, как она вышла из бани с уже пустым горшком и направилась к подвалу.
Вот это да! Я же прекрасно всё поняла с самого начала. В её горшочке была не розовая вода или амброзия, нет — это была моча. Кому, как не мне, этого не знать! Сколько раз об этом говорила тётя Люба:
— Моча хорошо защищает от любого зла. Чуть-чуть побрызгай вокруг, и сто процентов поможет.
Тася тоже знала об этом. Откуда? Мама вроде бы не говорила ей об этом. Значит, она узнала это от кого-то другого. Нет, это личное дело каждого, и Таси в том числе, как им поступать. Брызгать мочой или плеваться, едва подумав об этом. Тася имеет полное право защищаться от зла. Но ведь дело в другом. В том, что сколько раз я слышала, как Тася говорила маме и всем другим, что не верит ни во что это. Не верит ни в какую магию, ни колдовство, ни в порчи и привороты, даже считает это всё глупостью и бредом сивой кобылы. И я всегда считала Тасю такой непоколебимой в своих убеждениях. Уважала. А что же теперь? Сейчас она на моих глазах, как какая-то бабка-повитуха, разбрызгивала по саду нечистоты?
Как мне реагировать на это? — вот о чём я думала потом. Это уже потом, а сначала хотелось и затаиться, как мышке в норке, и в то же время сказать ей что-то громко, крикнуть, напугать Тасю. Что бы она тогда делала? Всё получилось как-то само собой. Я постаралась отложить свои эмоции и мысли в сторону и не обдумывать их у бабули дома. Тася же вела себя как ни в чём не бывало.
— Линдочка, а как мама поживает?
— Нормально.
— Передавай ей привет.
«На хрен он нам нужен?» — подумала я в тот момент, а вслух сказала:
— Хорошо, передам.
Что же делать? Как мне поступить? Рассказать обо всём маме или не рассказывать? Меня просто распирало от увиденного, безумно хотелось поделиться этой новостью с мамой, но я хорошо её знала. Не пройдёт и мгновения, как мама... как мама сделает всё что угодно. Позвонит Тасе и обвинит её в лицемерии, позвонит бабуле или Вадиму, чтобы рассказать им о лицемерии Таси. Наверное, лучше ничего не рассказывать пока. Ради мамочки же. Ведь никто ей не поверит, сначала не поверят ей, а потом будут приставать ко мне: «Что ты видела? Линда, тебе показалось». А ещё, я знаю, они, скорее всего, снова обвинят мамочку и скажут ей, что это её такое пагубное влияние на меня. Нет, никто ни во что не поверит, если не хочет в это верить. Взрослые верят только тогда, когда им это выгодно. Сейчас верить никому не выгодно: ни Вадиму, и, увы, ни бабуле. Буду молчать. Но теперь у меня есть тайна, которой я могу однажды воспользоваться. Если Тася будет обижать мою мамочку, я ей так прямо всё и скажу:
— Я всё видела. Ты обрызгивала мочой дом бабули. — Да, она обрызгивала баню и сад, это я видела. Но я нисколько не сомневаюсь, что и с домом бабули она проделывала то же.
Ах, Тася! Ну и негодяйка же ты. На мою мамочку, значит, говорит, а сама... Вонючка Тася. Тобой провонял весь дом!
Я всё-таки рассказала о поступке Таси, но не маме, а Катьке. Рассказала как факт: мол, находилась у бабули, а моя тётя, так мол и так. Вот Катька не стала строить из себя святошу.
— Линда, есть такое. Я знаю об этом, говорят, моча помогает от плохого. Иногда мама тоже так делает. И некоторые в нашем дворе.
— Кать, я тоже слышала об этом. Но, понимаешь, она же всегда говорила, что это ерунда, что так поступают больные люди. В этом же дело.
— Это да, терпеть не могу таких людей. Вот мой дядя, он недавно приезжал к нам из села с семьёй, неделю жил, тоже говорил, что семья — это главное, что он золотой муж, жена его почитает, чуть ли не ботинки его целует, как неандерталец, в общем. И что потом я узнаю? Оказывается он много лет живёт на две семьи. Приезжает один к ней, это он в этот раз выводок свой притащил к нам. Боже, Линда, ты бы его видела, ты бы слышала этого павлина. Я бы никогда не подумала про него такое. А выходит, врун и модозвон. И твоя тётя такая же. Только она насчёт другого врёт.
— Мудаки.
— Вот именно. Да, знаешь, Линда, честно говоря, таких полно.
Вот это ж Катька молодец! Не постеснялась, сказала всё как есть, мол, знает об этом, о моче. А она, можно сказать, ребёнок. А Тася — здоровая кобыла. Нет ей доверия.
В комнате стоит шифоньер, на полочках разложены вещи. Время от времени внутри наводится идеальный порядок. Но постепенно в нём снова становится бардачно. Что-то положили быстро, мол, потом разберу, стопочку белья. Или подобрали раскиданные вещи по комнате и снова в шифоньер. И наступает такой момент, что ты открываешь дверку, а на тебя сваливаются вещи. То ли внутри не осталось места, то ли шифоньер злится на такую наглость, мол, черт-те что сделали из меня, не шифоньер, а свалка какая-то, нате вам и швыряет нам назад наше трятьё. Я тоже шифоньер. Постепенно в меня скапливаются разные вещи: мятые, грязные. Складываются, складываются, и когда-то тоже вывалятся наружу.
Жила я себе тихонечко, любила Надю, Тасю, Вадима. И хотела бы так дальше жить. Не хочу видеть и знать их с плохой стороны. Например, Надя ругает маму нарочно, чтобы я согласилась с ней, а я не хочу. Каждый раз ее замечания про маму словно шпильки протыкают мое сердце. Я очень хорошо стала понимать Надину интонацию, недовольство, даже когда она улыбается. Наденька, как же мы хорошо ладили раньше! Ты читала мне книжки, мы гуляли с тобой, разговаривали о чем угодно, смеялись, шутили. Как же это было давно! Сейчас все наши разговоры, почти все, сводятся к одному — к моей маме. И любые мои попытки противиться этому, не замечать или увести разговор в другую сторону обречены на провал, к сожалению.
Или Тася. В свете последних событий она открылась мне с другой стороны. И дело не только в этом пресловутом горшке, она стала злее. Будто даже обижается на меня. А я, правда, не знаю в чем причина.
И все это плохое копится во мне, как в шкафу. Их замечания, особенно про маму. А я не хочу передавать их маме. Она и так переживает. Хотя иногда меня так и подмывает все ей выложить. Чуть-чуть я все же ей рассказываю. Но когда мамочка начинает закипать, я тут же начинаю вроде бы оправдывать Надю или Тасю. Мол, мамочка, не обращай внимания, она не понимает сама, ей, может, кто сказал. Это же очень глупо. Как же так получается? Но знаю точно: я отдаляюсь от них, от моих теть. Ухожу в себя. И это лучшее, что я могу сделать.

глава 49

— Линда, доченька, всё-таки есть Бог на свете! — мама вернулась с братиком с работы, кажется, она чему-то очень рада. — Ставь чайник, у меня пирожки тут, будем чаевничать.
Прямо будто бальзам на душу, когда моя мамочка в хорошем настроении.
— Я тебе такое расскажу, доченька.
Мне не терпится узнать, что же случилось, потому что совершенно ничего не приходит в голову по этому поводу. Это и не важно, мама довольна — это главное.
Скоро закипел чайник, мы сели за стол, и я наконец-то узнала, что привело маму в хорошее расположение духа.
— Доченька, эти козлы всё время говорили, что я чокнутая. Что Райка плохая, нехорошая, а они прямо идеальные.
— Кто, мамочка?
— Кто? — переспросила, улыбаясь, мамочка. — Все, все они: твоя бабуля, дед недоделанный, Вадимчик наш драгоценный. Теперь Вадим не так уж и хорош, хотя эти суки будут его защищать. Вадим пристрастился к бутылочке. Алкаш подзаборный твой дядя, вот он кто! — теперь мама говорила злобно.
— Вадим?
— Да, он самый. И эта погань мне не хотела говорить ещё.
— Какая?
— Твоя бабуля. Но есть добрые люди на свете, рассказали, всё по полочкам разложили.
— Кто, мам? Расскажи.
— Хорошо, в общем так. На работе у нас Роза работает, на первом этаже. Так? — спросила мама и сама же сразу ответила: — Так. У этой Розы сестра дружит с Саниными, те что у бабули во дворе живут, ну ещё с тётей Шурой рядом.
— Да, я знаю Саниных, — киваю в знак согласия и нетерпения.
— Так вот, Санины рассказали Розиной сестре, а та уже самой Розе, что Вадим стал много пить, почти каждый день пьёт. Сначала понемногу, и как будто в шутку, а потом уже сильно. Все во дворе уже знают. А эти козлы скрывают от меня!
— Честно говоря, не верится. Вадим вроде не пьёт, вернее, мало, я видела только по праздникам.
— Ага, не пьёт? Хлещет! Это ещё не всё, Линда. Они жутко ругаются с матерью, говорят прямо жутко. И с Тасей. Тася уходить даже хотела от него.
— Вот это да! — не удержалась я.
— Вот это да, доченька, — согласилась мамочка. — Боженька всё видит!
— Мне бабуля ничего не говорила.
— Ещё бы, своего ублюдочного сыночка прикрывает. Это она про меня может трепаться. Про меня можно, кто я такая для неё? Дерьмо собачье.
Хм, странно, подумала я, ничего такого не замечала с Вадимом. Правда, последнее время я нечасто была у бабули, Лилечка приболела, и бабуля помогала Наде. Так, когда я в последний раз видела Вадима? — вспоминала я. Кажется, почти две недели назад. Точно! Была в гостях у бабули, она испекла яблочный пирог, мы ели, Лидка тоже пришла ко мне. С ней разговаривали. Вадим спал. Теперь я вспомнила! У Таси были заплаканные глаза. Я ещё спросила её:
- Тася, ты плакала? Что-то случилось?
- Нет, это, видимо, простуда начинается. Чихаю часто. – Тася была недовольна.
- Попей чай с малиной.
- Я все-таки медсестра, Линда, – усмехнулась Тася. – Я знаю, как вылечить простуду.
- Вадим тоже простудился? – задала я вопрос чисто автоматически, ради вежливости. Его нигде не было видно.
- Вадим отдыхает, спит. Много работал, – лаконично ответила Тася и ушла к себе.
А я была только рада такому повороту дел. Мы с Лидой хорошо провели время, она похвасталась новыми обновками: ей купили платье и домашний халат. Потом мы с братиком вернулись домой. Значит, тогда Вадим был пьян? Или отсыпался?
- Ну, все, теперь покатится по наклонной, клубочек маменькин сыночек, – мама ликовала.
Не знаю, жалко ли мне было Вадима? Наверное, нет. Он взрослый. Что его жалеть? Сыт, обут, одет. Мне было жалко бабулю. Она наверняка очень переживает за него. А мамочка была счастлива. Ее счастье, и моя радость за нее перевешивали любую жалость.
Весь вечер родители обмусоливали эту тему. Папа тоже порадовался новостям.
- Я знал, что этим кончится. Избаловали сученыша. Работает мальчик их, шубы шьет, зарабатывает. Сволочь! Знаешь, Рая, не могу ему простить, что он тебе шубу не сшил. - Папа снова высказал свою давнюю обиду, - Должен был сразу же тебе сшить, подарить тебе: "На, сестренка, носи!" Нет же, подлец, сученыш паскудный.
- Какую шубу? Я ж тебе говорила уже, от него не дождешься. Надеюсь, сдохнет под забором где-нибудь, вы****ок. Скажешь тоже – шубу, он меня три метра довезти не мог до Надьки. Пусть все мои слезы ему аукнутся.
Теперь уже мама была не против моих визитов к бабуле, даже наоборот, настаивала на них.
- Линда, сходи к бабке, одна иди, так быстрее, – сказала она мне в первый же наступивший выходной. – Посмотри там, как у них дела? Где Вадим, посмотри, хорошо? Придешь, все расскажешь.
- Мам, до скольки мне можно побыть там?
- Ну, часа на два-три. Скажи потом, что уроков много.
- Хорошо.
Да, Вадим стал пить, и это было очевидно. Тася очень подурнела, бабуля сникла. Дедуля, не знаю, вроде бы не изменился. Он часто составлял компанию Вадиму, как мне поведала бабуля.
— Этот Ирод, вместо того чтобы запретить ему, сам лакает с ним. Но твой дед хоть напьется и сразу спать заваливается. А Вадим начинает куролесить. Этот Ирод потом дрыхнет, а его сын что вытворяет!
Подумать только, прошло так мало времени, а как всё кардинально изменилось у бабули. И теперь ни она, ни Тася не пытаются больше скрывать безобразия Вадима.
Что ж, как оказалось, пьянство Вадима хорошо влияет на мою мамочку. Она не стала злорадствовать и потешаться над Вадимом открыто, нет, она предпочла наслаждаться этим втайне, в стенах нашего дома. Ну, может быть, ещё на работе с подругами. Мама сочувствовала бабуле, даже лже-поддерживала её.
— Мам, — разговаривали они по телефону, — представляю, как ты себя сейчас чувствуешь. У нас на работе все только об этом и говорят. В туалет выйти нельзя. Сразу спрашивают: "Рая, а правда твой брат жену избил? Рая, а правда твой брат отцовскую машину разбил?" А я отвечаю, что вы ко мне пристаёте, я откуда знаю?
Но когда мама обсуждала это же с Надей, Надя сильно злилась. Хоть ей и не нравилось поведение Вадима, вернее, его поведение дома у бабули, всё же между ним и моей мамой она выбирала Вадима.
— Рая, твой что ли муж не пьёт?
— Пьёт, я и не скрываю. Но он работает, деньги в дом приносит. И, между прочим, Наденька, не в подвале работает, а на ответственной работе. И на свою жену он руку не поднимает. Попробовал бы только. А мой братец, как я слышала, пару раз Таське вмазывал.
— Они сами разберутся. Без нас.
— Кто бы в этом сомневался, — соглашалась с ней мама, но таким тоном, что Надя начинала злиться ещё больше.
Хотя причём здесь моя мамочка? Пьёт вообще-то Вадим, а не она. Мама часто интересовалась, не говорила ли мне что-то бабуля по этому поводу, или, может быть, девочки во дворе обсуждали.
— Мам, бабуля говорит, — вещала я свежие новости, — что когда Вадим отойдет от пьянки, он сам себя ругает и обещает, что больше никогда не возьмет капли в рот.
– Ха, – громко хмыкает на это мама, – ни капли! Ой, клятвы алкаша до первого стакана.
Если бы было можно, моя мамочка собственноручно снабжала бы Вадима спиртным, но это было слишком даже для неё.
– Твой отец, потаскун, тоже мне клянётся, – продолжала мама, – что не изменяет мне. Но ****ская натура берёт своё, Линда. Вот сколько сейчас времени, уже почти восемь, и где этот гад шастает? Скажет, на работе был. Трепло потасканное. Ясно же, ****ует где-то.
Нежданно к нам пришли гости. Время шло к вечеру, все, кроме папы, были уже дома. Мамочка только с работы. Это были Вадим, Тася и бабуля. Их дедуля привёз, но сам почему-то остался в машине, не зашёл к нам. У мамы на работе был день аванса, поэтому у нас были большие планы на завтра: мы собирались на базар и в "Пассаж" Как раз перед приходом нашей родни мы с мамочкой обсуждали, что нужно купить в первую очередь. Мама сказала, что купим вафельный торт, побалуем себя, потом зелень, сделаем кутабы с мясом и зеленью.
– О, заходите, – мама поприветствовала гостей. – Линда, поставь чайник.
– Не надо, Линда, – сказала бабуля каким-то непонятным голосом, холодным что ли?
– Не надо нам чая, – это уже Вадим.
– А что вам надо? – улыбнулась мама. – Шоколада?
– Надо поговорить, – снова Вадим.
– Говорите.
– Не придуряйся, – Вадим зло сверкнул глазами. – Это ты, хм, назвал бы тебя, сказала Манафовым про шубы?
– Каким Манафовым?
– Рая, не придуряйся, не надо. Этот номер со мной не пройдёт.
– Что случилось? – не выдержав, задаю вопрос бабуле и Тасе.
Я очень обеспокоена происходящим и волнуюсь за мамочку. Надеюсь, она не сделала ничего такого, что навредит ей? Но Тася сделала вид, что не слышит меня, а бабуля приложила палец к губам, мол, тихо, не надо спрашивать.
– Такую сестру иметь – врагов не нужно! Какого хера лезешь не в своё дело?
– Рая, он прав, – это уже бабулины слова. – Я, конечно, тебя всегда защищаю, но так нельзя. У Вадима и так проблемы.
– Какие, алкоголизм? – съязвила мама.
– Не твое дело! – рявкнул её брат.
Кажется, он зол не на шутку.
– Так, вы пришли сюда, чтобы что? Чтобы обсирать меня в моём доме?
– Мы пришли поговорить, – бабушка казалась взволнованной. – Рая, да, Вадим, может быть, был не прав, он немного расслабился. Но ты же знаешь, как важна для него работа. Не нужно вставлять палки в колёса.
– Мать, ты что с ней как с человеком разговариваешь? Ты что, не видишь, она смеётся над тобой? Так, вот что я тебе скажу: ещё раз влезешь куда-нибудь своим длинным носом, я молчать не стану. Пожалеешь очень сильно.
В этот момент тихонечко наблюдаю за Тасей. Она подошла к входной двери, и казалось, её совсем не заботит происходящее. Но теперь я знала, что это обманчивое впечатление. Она всё прекрасно понимает, её очень заботит происходящее здесь и сейчас. Ах, козочка Тася, какой же милой и добренькой ты казалась мне вначале! Теперь я знаю тебя лучше, гораздо лучше. Ты вовсе не милая и не добрая. Зачем ты приехала сюда с ними, если не говоришь ни слова? Понаблюдать? Чтобы потом обсуждать поведение и слова моей мамочки? Или же ты приехала сюда колдовать? Да, да, Тася, ты вполне способна на такое. Откуда ж мне знать, не привезла ли ты с собой в карманах какой-нибудь гадости?
– Пошёл вон отсюда! Братец недоделанный. Убирайся! Тронь только меня – я тебя загрызу, как гнилую косточку. А ты, мать называется, это ты меня-то защищаешь? Я сказала Манафовым, да, я! Правду сказала. И ещё скажу. Ты что ли мне запретишь, сосунок тряпичный?
– Рая, – бабушка присоединилась к скандалу основательно, – не смей так говорить! Неблагодарная!
Несколько минут в столовой стоял ор, слова и обвинения смешались в одно тёмное облако, повисшее над нашими головами. Потом внезапно все затихли. Все, кроме Таси, потому что она и так не проронила ни слова. Тогда мама широко открыла входную дверь и направилась к воротам, остальные, сбитые с толку её поступком, пошли вслед за ней. Мамочка подошла к машине дедули и открыла дверцу.
— Увози этот ****ский цирк отсюда. Немедленно.
Дедуля пристально посмотрел на маму, но ничего не сказал ей в ответ. Все сели в машину. Мама не стала дожидаться, пока они отъедут, и вошла обратно.
— Вот же сволочи. — Удивительно, мама кажется, быстро успокоилась. — Что я тебе говорила, Линда? Они сволочи. Были и останутся ими. Знаешь, зачем они приехали?
— Зачем?
— Вадим — ничтожество, рано или поздно он бы проявил свою поганую натуру. — Мама говорила спокойно. — Пойдем попьем чаю, прохладно.
Мы зашли в дом. Мама налила чай и сделала глоток из чашки.
— Они боятся за него. Я не дура, Линда. Они боятся за него. Они решили свалить все на меня.
— А что с Манафовыми?
— Элла их знает, она рассказала, что Манафовы, ее соседи, хотят у Вадима шубу заказать, две шубы. Жене и снохе. Я сказала, что Вадим сошьет им говно, а не шубу, он алкаш. Она им передала, они не стали заказывать. И попросили вернуть деньги, авансом ему дали на покупку шкурок, он так попросил. Он их пропил, наверное, или не знаю что. Вот меня и решили сделать козлом отпущения.
— Они думают, что ты нарочно? Вадим так сказал.
— Я его ненавижу. Он тоже меня говном поливает, и что? У них проблемы с деньгами. Вадим пропил много, даже у матери взял самовольно. Она вся выцветшая, а это он только начал. Все понимают, что он вор и тварь подзаборная. Все понимают. Только прикрывают его зад.
— Мам, вы теперь совсем посорились? Не будете разговаривать?
— Будем потом, куда они денутся? Мать поймет, что я права. Еще придет ко мне, слезами обливаясь. Это она у них на поводу идет, дед тоже. Кому нужна неродная дочь? Он только притворялся, что меня любит. А сам на моих подруг смотрел, как кот на сметану, из техникума. Я все замечала. ****ун. Особенно когда пьяный был. «Какие у тебя красивые подружки, Раечка».
Господи, да что же это такое? Дедуля? На маминых подруг? Я ничего не понимаю. Это же дедуля.
— А что бабуля?
— Да ничего. Этот козел умеет выставить себя невинной овечкой.
Чего я еще не знаю? Про бабулю, про Надю. Честно говоря, я не хочу ничего знать. Не хочу. Я переполненный шкаф, у меня внутри не осталось больше места. Скоро я лопну!
— Они привезли сюда Вадима, — между тем продолжала мамочка, — чтобы дать ему почувствовать свою значимость. Чтоб исцелился. Что, мол, это Райка виновата, что у тебя не получилось. Твари! Хотят на меня списать все его грехи.
— Но, мам, он и из-за Манафовых обиделся. Они все…
— Плевать! Я тоже много на что обижаюсь. Я разве сказала неправду? Я помогла людям. Разве я не права?
— Права… наверное.
— Линда, они это заслужили. Это им ещё мало. Поверь мне, я знаю.
Вадим заслужил «это»? А бабуля? Насчёт Таси мне всё равно. Я бы очень хотела, чтобы мамочке было тоже всё равно на Вадима, Тасю, бабулю. Когда людям всё равно, они ничего не делают: ни плохого, ни хорошего. Пусть даже мама и наша родня не дружат, просто нормально общаются между собой. Теперь мне этого будет вполне довольно. Это раньше я хотела, чтобы все были добрые и помогали друг другу. Теперь я согласна и на «всё равно». Я зла, очень зла на Вадима и Тасю, чуть меньше на дедулю и совсем немного на бабулю. Очень было обидно видеть, как она кричит на мамочку. Именно она.
Только теперь я стала понимать, что Тася жадная. Раньше я так не думала о ней. Когда я приходила к бабуле, Тася меня угощала, давала разные фрукты, колбаску, конфеты. Да, это только теперь я сообразила, что она доставала все эти продукты из холодильника бабули, а не из своего, не с их с Вадимом. Нет, не совсем так: она брала еду и из своего холодильника, но это было совсем другое. Суп, котлеты с рисом, например, но опять же, до этого она брала это от бабули, или бабуля сама приносила им приготовленные кушанья. А так, чтобы Тася купила что-то лично нам с братиком, я не помню. И ещё, мама после дня рождения Нади сказала мне, что на самом деле подарок от Вадима и Таси им купила бабуля, а они просто подарили это от себя.
Может быть, раньше всё было по-другому? Или так было всегда? Не знаю. Только бы не стало хуже.

глава 50

В школе был классный час, последним уроком. Обычно нас отпускают с него минут через десять после начала. Классная говорит: "Можете идти, только идите по коридору тихо. Если что, я не в курсе, вы сами ушли". Мы думали, что и в этот раз будет так же, но не тут-то было: классная словно с цепи сорвалась.
— Позор! Вы не класс, а позор! Двоечники, лентяи, постоянно на вас жалобы! Класс идиотов! Разбаловала я вас, но теперь всё, хватит!
Вообще-то она частенько так на нас орёт. Успеваемость у нас и правда фиговая. Мы постоянно списываем друг у друга. Или же учителя нам негласно помогают, особенно на контрольных и самостоятельных. Обычно дадут задания и выходят из класса. Но перед тем как выйти, говорят:
— Ведите себя хорошо. Не списывайте, я слежу за вами, в учебниках не подглядывайте, — и сваливают.
Появляются перед концом урока, собирают наши работы и отпускают нас с миром. А мы хоть и списываем, и кумекаем, насколько это возможно, обычно больше тройки не получаем, ну, редко четвёрку. Потому что списать тоже у кого-то же надо, а у кого? Вот и озираемся друг на друга в надежде: может, случится чудо?
А чудеса у нас в классе случаются. Например, есть у нас пара-тройка учеников, состоятельных и не очень, их родители одаривают учителей. Классную, особенно математичку, директрисе, наверное, перепадает тоже. Хотя об этом сильно не распространяются. И потом ребятёнки этих хлебосольных мам и пап получают хорошие, даже отличные оценки. Каким образом? Чудесным.
А есть такие ученики, что если им бы не помогали, не ставили хотя бы три или три с минусом, дальше первого класса они бы в жизнь не продвинулись. Учителя с ними не связываются, бесполезно. Просто ставят оценки время от времени в журнал, и всё, на этом их учёба заканчивается. Мы на них не обижаемся. Случается, правда, у учителей такое настроение время от времени, что они то ли себе на потеху, то ли всем нам вызывают таких учеников к доске, как в Древнем Риме гладиаторов на арену, и спрашивают их о чём-нибудь. Помню, был такой случай: вызвали Эльнару и спрашивают:
— Ну что ты можешь рассказать?
Она молчит.
— Что, совсем ничего?
Молчит.
— Хоть что-нибудь. Ну вот что ты знаешь? Человек, вот представь: человек. Ты, я, они, — показывает рукой на нас. — Что есть у человека?
Так же молчит, улыбается.
— Тело есть у человека?
— Есть, — кивает.
— Голова есть?
— Есть.
— Хорошо. Видишь, ты знаешь. А вот такой вопрос: рёбра, наши рёбра, что они защищают? Рёбра ведь защищают что-то?
— Да, защищают.
— Правильно. А что они защищают? Вот ответишь на вопрос, поставлю тебе четыре с минусом. Подумай, что защищают наши рёбра?
— ...Глаза, рот, уши.
— Садись.
Мы, конечно, посмеялись немного над Эльнарой, но беззлобно. Учительница тоже похмыкала от души. Хотя многие подсказывали Эльнаре, показывая на грудь, имитируя рукой удары сердца, кто-то глубоко и громко дышал. Но всё зря.
Классная ругала нас ещё минут пятнадцать, затихла, посмотрела в окно.
— Пошли вон с глаз моих! Да смотрите, чтоб тихо там! Не дай бог мне завтра скажут что-то про вас, попляшете потом!
А мы и рады стараться, быстрее смыться. Выходим на улицу, а там муж нашей классной, пришёл за ней.
Катька принесла в школу свою фотографию: её сфотографировал сосед во дворе и сделал несколько штук. Катька стоит возле какой-то машины и держится за дверцу водителя, будто открывая, улыбается довольная. Подарила фото мне на память, подписала: "Дорогой подруге Линде от Кати, на долгую память".
— Спасибо, Кать. А это как будто твоя машина, да? — улыбаюсь.
— Да, — тоже улыбается. — Это машина другого соседа. Мы там все сфотографировались с ней.
У меня много фотографий, где я совсем маленькая. Тогда дедуля, видимо, увлекался фотографиями. А потом, уже где я постарше, мало. Только когда мы с братиком на ёлке. У нас возле "Пассажа" есть фотоателье. Года три назад мама повела нас туда с братиком. Как раз в то время у меня были красивые босоножки, серебряные. Мама нас нарядила, завязала мне большой бант, и мы отправились фотографироваться. Фотограф посоветовал сфотографироваться с волком из "Ну, погоди!", мы согласились. Я встала рядом с волком и придерживала братика, который сидел на нём. Фотографии мне понравились, мы забрали их через несколько дней, босоножки тоже были видны. Но, сказать откровенно, волк был совсем не похож на волка. Я даже сразу и не поняла, кто это такой. Надя потом и Лилечку с ним сфотографировала на память.
Надя говорит, что не хотела бы отдавать Лилечку в садик, будет сидеть с ней и подрабатывать дома. В будущем. Мамочка уверенна, что такие дети вырастают эгоистами. А я не люблю садик. Ни за что бы не пошла в него снова. Ненавижу манную кашу. Мама рассказывала, что в ясельном возрасте кормила меня только этой кашей, вот я её объелась. А в садике постоянно на завтрак была манная каша и хлеб с маслом. Летом я ездила с садиком на дачу и мечтала только об одном, чтоб меня забрали домой. На даче тоже была эта ненавистная каша. На обед гороховый суп или ещё какой-то. Еда была несъедобна.
Однажды утром на даче мы, дети, проснулись и отправились завтракать. Подходим к нашим столикам – еда уже разложена по тарелкам. Опять эта чертова манная каша: холодная и склизкая. Со мной за столом сидело еще трое ребят. И вот сперва к столику подошла я и еще одна девочка. А у той девочки в тарелке с кашей – огромная дохлая муха. Мы переглянулись с ней. Она, растерявшись на мгновение, приняла молниеносное решение: схватив эту муху, переложила ее в тарелку нашему соседу. Он еще не подошел. Когда он пришел и увидел муху, то, недолго думая, переложил ее в тарелку другому мальчику за соседним столиком. Тот где-то замешкался. Мы стали завтракать, и дальнейшая судьба мухи мне не известна. Я ела только хлеб с маслом, я не могла есть кашу, хотя меня постоянно ругали за это и шлепали. Но после того как через силу проглотив ложку каши, меня начинало тошнить, оставляли в покое.
Поэтому, если Лилечка не будет ходить в садик, я за нее буду рада. В садиках нет ничего хорошего.
Мамочка и бабуля уже помирились. Они не просят друг у друга прощения, а просто в один момент начинают разговаривать. Бабуля позвонит маме или подойдет к ней на работе, или мама, как бы между прочим, и они начинают общаться, как будто и не было никаких разногласий. А с Вадимом и Тасей мама общается прохладно, натянуто. Вадим вроде бы берется за ум, но периодически и время от времени уходит в запои.
Теперь друг с другом не разговаривают родители, уже третий день. Мамочка решила погадать на картах, и снова выходило, что папа в этот момент, в тот, когда она гадала, был с любовницей.
— Линда, быстро собирайся! Быстро! Сейчас мы его там застукаем!
Собираюсь, хватаем братика и мчимся к папе на работу на автобусе.
— Вот увидишь, твоего отца нет на месте. А я не буду дурой, я спрошу и про эту шлюху, вот увидишь, ее тоже не будет на месте! Останемся там тогда, буду их ждать. Они вернутся вдвоем, вот увидишь, Линда. Тогда эта ****ина никуда не денется. Я им покажу тогда, — предвкушала мама свою победу.
Но папа был на работе, Татьяна Григорьевна тоже, притом на разных концах стадиона. Папа подошел к нам и спросил:
— Рая, что-то случилось?
— Нет, мы просто решили проветриться.
— Ладно. Погуляйте.
— Ты когда домой?
— Хотите, подождите меня полчасика, вместе поедем.
Мы подождали папу, и все вместе вернулись домой.
— Рая, я не стал на работе интересоваться, что случилось. Ты же не просто так пришла?
— А что, я просто так не могу прийти?
— Можешь, но ты не приходишь просто так.
— Решила тебя проверить, — не стала скрывать мама.
— Зачем?
— Затем, что по картам выходило, что ты со своей ****ью развлекаешься.
— Опять. Я так и подумал. Ну что, проверила? Успокоилась? — улыбался папа.
— А чего ты такой веселый? Успел, всё-таки, на****оваться. Вы же, наверное, каждый угол уже опробовали?
— Да, каждый. Дура! Где бы это мы опробовали? На работе? Где каждый день полно народу?
— Тебе лучше знать. В гостиницах-то, наверное, удобнее, там народу поменьше.
— Чокнутая!
— Ты мне рот не затыкай! Что, думаешь, я ничего не понимаю? Да вы и в кабинете закрываетесь.
— Заткнись, надоела уже, — папа состроил презрительную мину.
— Как был ****уном, так и подохнешь. Горбатого могила исправит.
Папа резко поднялся из-за стола.
— Тварь, сука, пожрать не даст спокойно.
— А что, твои потаскухи тебя не накормили, что ли?
— Накормили, Рая, накормили. Так вкусно, как ты никогда не готовишь.
— Понятно. Так и проваливай к ним.
— За меня не беспокойся.
Мама схватила тарелку и швырнула ее на пол. Тарелка разбилась.
— Охренела? Об бошку свою разбей лучше!
— Об твою разобью в следующий раз.
— Только попробуй, выдра.
— Линда, полюбуйся на своего отца, гаденыша. Как он своих шалав защищает. Ты бы так семью свою защищал, тряпка бесхребетная.
Вот уже третий день они в ссоре. Но скоро помирятся. Потихоньку уже вчера пытались. Папа спросил:
— Линда, спроси у мамы, где моя рубашка?
— В бане, — ответила мама, — на стирке. Завтра постираю.
— Хорошо, спасибо... Спасибо, Рая.
— Пожалуйста.
Уговариваю мамочку проколоть мне уши.
— Мамуля, ну у всех проколоты в нашем классе. Ну, пожалуйста. У Лидки тоже. Ты же говорила: «Попозже, попозже». Ну уже столько времени прошло. Ну, пожалуйста, пожалуйста.
— Ну ладно, — сдаётся мама.
— Ура!
Уши мне прокалывать будут в поликлинике, мама договорилась. Я знаю, что многим девочкам прокалывали просто знакомые, на дому, мама против этого категорически.
— Не хочу, чтобы моя дочь осталась без ушей.
И я с ней согласна.
Ещё бы желательно иметь для такой цели золотые серёжки, золотые лучше всего, так и уши быстрее заживают, и осложнений не должно быть. Но у мамы не было золотых серёжек, у бабули тоже. Зато были у Нади. Она-то их нам и одолжила. И вот мы отправились в поликлинику с мамой. Зашли в кабинет, медсестра уже ждала нас. Её посоветовали маме на работе.
— Проходи, девочка, садись на этот стул, — обратилась ко мне медсестра. — А вы, мама, можете сесть сюда, — это она уже моей маме.
Я сильно переживала, плохо засыпала несколько дней, думала, как всё пройдёт? Медсестра взяла плоскогубцы, нечто похожее на них, сжимая в них какую-то металлическую изогнутую дугой штучку. Подошла ко мне, оттянула мочку левого уха и вогнала в неё эту дугу. Затем надела серёжку. Одно ухо было проколото. Да, было больновато, но уже потом. Теперь на очереди было второе. Процесс тот же, вгоняет дугу, и что-то, видимо, идёт не так. Резкая боль, я отдёргиваю плечо, вторая попытка, и тут я вижу, что на моём плече кровь. Кажется, я теряю сознание. На мгновение. Всё в порядке, уши проколоты, кровь вытерли. Счастливая возвращаюсь домой. На прощанье медсестра сказала нам:
— Уши надо маслом мазать каждый день, желательно. Лучше сливочным, бери немного масла и мажь мочку уха, потом пошевели серёжку. Через месяц уши совсем заживут.
— Спасибо большое.
Последующие дни я послушно мазала уши маслом. Через месяц вернули серьги Наде, и я стала носить обычные железные серёжки.

глава 51

Моя мамочка очень любит кекс. Я пеку его для неё довольно часто. Помню рецепт наизусть: "Разогретое до состояния сметаны масло растереть с сахарным песком, постепенно добавляя..." У нас есть специальные формы для кекса: одна большая прямоугольная и маленькие волнистые корзиночки. Мама любит, когда я кладу в кекс побольше изюма. Его нужно предварительно залить кипятком, потом хорошенько промыть. Иногда изюм бывает грязным и пыльным.
Я буду печь кекс и на Пасху. Мы с мамой снова покрасим яйца, мы красим их каждый год луковой шелухой. За пару месяцев до Пасхи я уже начинаю собирать луковую шелуху. Лук съедаем, приготавливаем, а шелуху складываю в пакет. Специально для покраски возьмём самую большую кастрюлю, зальём шелуху водой и поставим на огонь.
Но мне нравится не просто красить яйца луковой шелухой, так красят многие наши соседи. Перед тем как опустить яичко в кипяток, я прикладываю на него сверху маленькую веточку укропа, оторванную от стебелька. Ещё нужны старые капроновые колготки: разрезаю их на кусочки и как бы обволакиваю ими яичко и кустик укропа на нём. Плотно прижимаю и обвязываю с другой стороны капрон нитками. Лишний хвостик капрона можно срезать, а можно оставить так. Останется сварить яичко и аккуратно разрезать ножницами капрон. Это немного сложновато, ведь вода — кипяток, а снять капрон и убрать укроп надо сразу. Затем обмазываю яичко подсолнечным маслом, чуть-чуть. Для этого я прикладываю к бутылке масла кусочек ватки и обтираю этой ваткой яичко. Оно получается красивым и блестящим. Мне очень нравится. Остаётся только сложить яички на тарелку, и всё, они готовы.
Куличи мы покупаем в магазине, несколько штук. Я не очень их люблю, но всё равно съедаю на праздник кусочек.
Бабуля и Тася тоже красят яички луковой шелухой, но без укропа. А ещё красками разноцветными, порошком. У нас эти краски продают бабушки возле "Пассажа", они у них насыпаны в маленькие бумажные пакетики, размером с указательный палец. И на бумажке цветная крапинка, чтоб было понятно, какой это цвет. Некоторые люди покупают у них краску, бабушки раскладывают эти пакетики перед собой как на подносе. Можно выбрать любой цвет, заплатить и получить пакетик с краской. Мы как-то попробовали с мамой купить такие. Взяли красный и синий. Продавщица сказала, что из синего получится красивый голубой цвет яиц. Мы с него и начали, с синего. Яйцо получилось голубым не только снаружи, но и внутри, и потрескавшимся. Нам совершенно не понравился результат! Я и руки потом отмывала долго от синей краски. Мамочка тогда сказала: "Не дай Бог ещё отравимся". А бабуля с Тасей красят. Мама категорически запрещает мне есть разноцветные крашеные яйца. Ни у кого. Чтоб не отравиться.
Мама относит крашеные яйца на работу, угощает коллег. И конфеты в придачу. Её тоже угощают взамен. Я же могу взять парочку в школу, для Катьки. Она для меня.
Катьке подарили новый свитер, красивый, бордовый. Спереди вязка косичками, и рукава немного фонарики. По рукавам проходят полоски с золотистыми нитками. Она ходит в нём в школу. За что классная её постоянно ругает.
— Ещё раз увижу тебя в нём, сниму и выброшу в окно. Убери его, не позорь меня.
— Но он же почти такого цвета, как форма.
Катька надевает этот свитер на школьное платье, без фартука.
— Ты слышишь вообще, что я тебе говорю?
— Холодно в школе.
— Надень что-то другое сверху. Вот, посмотри на Линду. На ней нормальный жакет.
Когда в школе становится прохладно, я поверх формы надеваю жакет, но он у меня белый и сплошной вязки, без узоров, наверное, поэтому к нему относятся благосклонно. Мне его бабуля подарила.
Тётя Люба дала моей маме много наставлений перед Пасхой. Что, мол, надо пойти в церковь, поставить свечи, взять святую воду, купить ладан. В субботу вечером, перед Пасхой, необходимо помыть полы в доме, добавив святую воду в тазик. Мыть к двери, по порядку помыть все комнаты, потом уже возле порога сказать: «Пасху встречаю, добро привечаю» — и вылить грязную воду в сад, в сторону ворот.
Бабуля на Пасху напекла много вкусного: большой яблочный пирог, рулеты с орехами и изюмом, мутаки. Папа на самом деле очень любит бабулину выпечку, да и вообще всё сладкое.
В прошлом году у Катьки во дворе умер их сосед, прямо на Пасху. Другая ее соседка, бабушка, сказала тогда Катьке, что кто на Пасху умирает, сразу в рай попадает. Интересно, так ли это? Мы потом с Катькой размышляли на эту тему.
У нас на кладбище, рядом с могилой моей прабабушки и дяди, за соседней оградой похоронены три человека. У всех памятники и фотографии на них. На той могиле, которая ближе к нашей оградке, фотография молодой женщины, видно, что старинная. Поднятая прическа, небольшой бантик и задумчивый взгляд. Я долго смотрю на эти фото, когда мы приходим на кладбище, особенно на эту женщину. Мне кажется, что я чувствую в ней много недосказанности. Как будто, лишенная возможности говорить, жить дальше, эта женщина не совсем смирилась. Наверняка, это мое воображение. Ведь эта фотография могла быть сделана когда угодно: за два года до ее смерти, за три или даже за десять. Может быть, тогда дело не в ее смерти, а в том, что она была такой именно на тот момент своей жизни? Ей хотелось что-то сказать, сделать, но она не могла.
Много могил с фотографиями, не только на памятниках, некоторые прикреплены к крестам. Бабуля просит, когда она умрёт, не ставить ей памятник, чтобы он не давил на неё. А ещё:
— Не хочу лежать в гробу некрасивой, накрасьте мне, пожалуйста, помаду, чтобы губы не были синими.
Она вроде бы так и шутит, хотя мне не нравятся такие шутки, я сразу расстраиваюсь и обижаюсь на неё.
— Это не смешно, бабуля.
— Линдочка, дорогая, я же не собираюсь умирать завтра. Я на будущее.
— Всё равно не надо!
Иду по улице, мелкий дождик освежает лицо, будто брызгает из брызгалки. В воздухе уже чувствуются запахи распускающихся цветов, нарциссов. Возвращаюсь из магазина, ходила за хлебом и купила немного варёной колбасы. Но колбаса продаётся уже в другом магазине, рядом. А в хлебном — хлеб и булочки, только булочки завозят редко. Сейчас вернусь домой, перекушу немного, голодная. Отрежу себе хлебную горбушку и съем её с айвовым вареньем. Или намажу на неё масло, а сверху посыплю сахарным песком. И так, и так будет вкусно.
Хлеб с маслом... Только подумала я о нём, сразу вспомнилась бабушка. Она любила такие бутерброды, а масло намазывала так много, что после её укуса на толщине масла оставались следы от зубов.
— Тебе так вкусно? — спрашивала я её.
— Да, — кивала бабушка головой и улыбалась, — очень вкусно.
А мамуля на это замечала, что её бы давно стошнило от такого количества масла.

глава 52

— Раиса, ты меня, конечно, извини, но твоя сестра чокнутая. Как так вообще можно? — папа негодовал по поводу Нади.
Недавно я, да и все мы, узнали, что у Нади новый ухажёр — дядя Вагиф. Не знаю, как скоро нам бы рассказала о нём сама Надя, но мама с бабулей узнали о дяде Вагифе случайно. Мы, бабуля, мамочка и я, как обычно, в очередной раз пришли в гости к Наде с Лилечкой. Сначала всё шло как обычно, но потом бабуля заметила в спальне у Нади мужскую рубашку, притом ее явно кто-то недавно надевал, она была не новая.
— Это чья? — спросила она у Нади.
— Моя, — ответила, не раздумывая, та.
— Нет, не твоя.
— Хорошо, не моя.
Тут на помощь бабуле подоспела мамочка.
— Тут кто-то ночевал у тебя?
— Вообще-то, это не ваше дело.
— Это Ляпишев? — мама была очень недовольна. — Этот мудак посмел снова показаться в этом доме?
— Рая, успокойся, это не Ляпишев, — поспешила ответить Надя.
— Не Ляпишев? — переспросила мама. — Тогда кто?
— Я уже вам ответила на этот вопрос. Это вас не касается. Это моя личная жизнь.
— Твоя личная жизнь — это твоя дочь, Лилечка, — повысила голос мамочка. — А не неизвестно какой мужик… Или тебе мало одного ребёнка?
— Рая, прекрати, — Надя поджала губы. — Я взрослый человек.
В этот момент бабуля, взяв Лилечку на руки, сказала:
— Надя, ты взрослый человек и вправе жить, как посчитаешь нужным. Но она ещё ребёнок, который зависит целиком и полностью только от тебя. И если что произойдёт плохое, расплачиваться за это будет и она. Дети всё понимают, чувствуют. И твоё настроение тоже.
— Вот только не нужно читать мне лекции.
— Я тоже так думаю, — голос мамы не предвещал ничего хорошего, — не нужно. Тебе же на них плевать. На них, на нас, на всех. Эгоистка хренова! Кто этот мужик? Что ты знаешь о нём?
— Не твоё дело! Всё, хватит! Я ничего вам не скажу.
— Раз не скажешь, — усмехнулась мама, — значит, есть что скрывать. Опять женатый? С двумя, с тремя детьми?
— Тебя не касается, — Надя пыталась оставаться спокойной. — Закроем эту тему.
Но разве маму можно было остановить? Убедить? Если она сама этого не хотела.
— Я ухожу домой. Линда, собирайся, и ты, мама, тоже. Нам нечего здесь больше делать. В этом борделе. Я не знаю, кого ты приводишь сюда, это твоё дело. Но на меня не рассчитывай тогда. Мама, ты идёшь?
— Я не знаю, Рая, а как же Лилечка? Надя, не надо так категорично. Если у тебя кто-то появился, надо теперь всё сделать как надо. Понимаешь? Не надо, как раньше. Это никому не принесёт пользы, особенно тебе.
— Я знаю, — примирительно согласилась Надя. — Знаю. Я скажу, но потом. Не сейчас.
В этот момент заплакала Лилечка. Мы побыли ещё немного у Нади и старались вести себя так, словно ничего не случилось, но это нам мало удавалось. Настроение было испорчено.
Вот и сейчас папа высказывал своё возмущение Надей.
— Рая, ты знаешь, как это называется? Ты знаешь, как называют такое поведение? — папа покачал головой.
— Знаю, — ответила мама.
— И что теперь? Кто он вообще такой? Откуда взялся?
— Вагиф какой-то, я узнала. Он к ней шастает, соседка рассказала. Она его уже несколько раз видела. Ну, а потом я уже поузнавала у других.
— И что?
— Не женат, это точно. Детей тоже вроде нет. Раньше в школе работал, сейчас то ли держит лавку, то ли ещё что, не знаю точно.
— Спекулянт, что ли?
— Наверное, — пожала плечами мама. — Он взрослый, старше Нади лет на десять-двенадцать. И полный такой, грузный мужчина.
— И не стыдно ей? Это не наше, конечно, дело, но потом опять что случится, начнёт причитать.
— Я уверена, что случится. Вот так исподтишка шастать — это ничего хорошего. Будь мужиком!
Я не знала, как относиться к Надиному роману. Мне было любопытно, но не более. Я не переживала за Надю, немножко за Лилечку. Но ведь если что случится, бабуля не даст её в обиду. Да и мамочка тоже. С Ляпишевым было не так. Тогда я думала о Наде, о её ребеночке, переживала. Тогда мне было очень жалко Надю, не хотелось, чтобы её жизнь была испорчена. А сейчас уже всё равно. Всё-таки надеюсь, что этот дядя Вагиф окажется нормальным человеком и ничем не обидит Лилечку.
В школе много задают уроков на дом. Ходим все как сонные мухи. Ничего не успеваю делать. Ничего не лезет в голову. Катька вчера получила двойку по истории, классная возмущалась, что она и так училась слабовато, так ещё с этой лёгкой атлетикой вообще съехала.
– Да пошла она! – разозлилась на неё Катька. – Дура!
– Что будешь летом делать? – интересуюсь я у подруги.
– Ничего. К родственникам, может, поеду в село. Ты же знаешь, меня каждое лето отправляют к ним.
– Не хочешь?
– Нет, конечно. Дыра дырой. Наверное, в июле поеду. Ты приходи ко мне в гости, ладно?
– Ладно, – улыбаюсь я. – А ты ко мне.
– Хорошо. А ты что будешь делать? Опять в пансионат?
– Да. Мама как раз на днях говорила об этом.
– Завидую.
– Да, там хорошо.
– Ещё бы!
Сколько себя помню, мы с мамой и братиком каждый год ездили отдыхать на море в пансионат "Южный всплеск". Маме на работе давали путёвки. В основном мы брали на месяц, но примерно через две недели приезжали на пару дней домой и снова возвращались в пансионат. От нас до него добираться примерно часа два или немного больше.
Пансионат "Южный всплеск" — это четырёхэтажное большое здание. На втором этаже находятся общая столовая, кинотеатр и библиотека. В холле на первом этаже есть два телефона, можно позвонить домой или бабуле. Нам всегда доставался номер на четвёртом этаже. Обычная комната: две кровати, журнальный столик, два стула, прихожая и туалет с душем. Да, и большой балкон с видом на море.
Как раз недавно мамочка сказала, что уже взяла для нас путёвки, и мы снова поедем туда отдыхать. Здорово! Папа всегда остаётся дома, у него работа. Но он приезжает к нам в пансионат часто, иногда с ночёвками. Мама ещё сказала, что в этом году с нами поедет тётя Тоня, мамина коллега. Она будет жить через два номера от нас, на этом же этаже. Тётя Тоня хорошо знает мою бабулю, так как их кабинеты на работе находятся рядом, через стенку. Я знакома с тётей Тоней: когда я прихожу к маме на работу, часто вижу её, когда проведываю бабулю. Это не очень красивая женщина, какая-то она неторопливая. Даже разговаривает медленно и очень тихо. Но вроде не злая, добрая.
Вообще-то я много с кем уже знакома по пансионату с маминой работы. Некоторые приезжают туда каждое лето, как и мы. Не всегда, правда, наши даты совпадают, но всё равно непременно встретишь кого-то из знакомых. Задолго перед нашим отъездом я начинаю готовиться и собирать вещи, и с нетерпением жду дедулю. Обычно это он нас отвозит в пансионат. Или папин водитель, но это очень редко. По-моему, он отвозил нас только один раз, тогда мамочка сильно поругалась с дедулей и была зла на него. Вот поэтому нас повёз дядя Садир. Скорее бы уже лето, скорее бы  поехать в пансионат!

глава 53

Наверное, Незнайка чем-то расстроен или у него что-то случилось. Иначе как еще объяснить его странное поведение? Он погрустнел, ничего не замечает из того, что происходит вокруг него. "Может быть, я преувеличиваю?" — задаю вопрос сама себе. Но нет, такое поведение не похоже на него. Подавленный, да, точно, наконец-то на ум пришло нужное слово. Но, конечно, я не решусь порасспрашивать о нём знакомых. Если только речь об этом не зайдёт сама по себе. Хотя и тогда вряд ли.
Он вроде бы учится неплохо, в школе, насколько мне известно, тоже всё хорошо. Значит, это что-то личное. Семейное? Что-то случилось? Ловлю себя на том, что снова возвращаюсь мыслями к Незнайке.
В школе уже или знают, или догадываются о том, что я нравлюсь Незнайке. А вот что касается меня, я просто делаю вид, что мы друзья, что ли, приятели. Ведь я же общаюсь с мальчиками из нашего класса? Общаюсь. И некоторые наши девочки общаются с мальчиками постарше. И это вовсе не значит, что они им нравятся. Хотя некоторым, да, возможно, и нравятся. Но другие общаются потому, что или соседи по двору, или знакомы их родители, да просто так получилось. Так что стараюсь не концентрировать внимание своих одноклассников на этом. Как будто всё происходит как и должно. Пару раз мальчики было вздумали пройтись по этому поводу:
— Линда, а когда Незнайка полетит на Луну?
— Линда, ты знаешь, о чём все говорят? Говорят о том, что Незнайка, кажется, стал что-то знать. Хи-хи.
Я никак не реагировала, и они потихоньку отстали. Главное — не реагировать. Иначе люди думают: раз человек злится или обижается, значит, задели его за живое. Но нет, от меня они такого не дождутся. Они знают, что я могу и треснуть любого по башке и обматерить, мало не покажется. Но не в этот раз. Тут надо быть умнее, как будто я не при делах. Ну Незнайка, ну общаемся, ну нравлюсь я ему, и что? Да и разговариваем мы с ним очень редко, иногда пересечемся на перемене, и то когда никого рядом не окажется. Ни его, ни моих одноклассников. Тогда им становится неинтересно. Они же как стая диких шакальчиков: ищут, на кого бы наброситься, позубоскалить, душу отвести. Если шикнуть или мимо пройти, они не тронут, а если начнешь бояться, смущаться, оправдываться, злиться — всё, пиши пропало! Будут шакалить снова и снова.
Хоть я и старалась не подавать виду, кажется, Катька заметила мое состояние. И любопытство. На большой перемене, когда мы стояли с ней у окна, а Незнайка в это время проходил по двору, она ни с того ни с сего заявила:
— У него с отцом проблемы.
— У кого? — не сразу поняла я, так как была занята своими мыслями.
— У Незнайки.
— Откуда ты знаешь?
— Алена сказала.
— Твоя соседка?
— Да. Аленина мама дружит с его теткой. Они как раз про него разговаривали позавчера у Алены дома. Она потом мне тоже рассказала. Я забыла тебе сразу сказать об этом, из головы вылетело.
— А что случилось? Отец заболел?
— Нет, здоровее некуда, — хмыкнула Катька. — Он вернулся к его матери.
— Разве это плохо? — спросила я Катьку, на самом деле мало что понимая. — А он уходил? Куда?
— К кому. К другой бабе.
— Не может быть! —  искренне удивилась словам Катьки. — Я думала, что у него хорошая семья.
— Нет, не хорошая. Точнее, мама у него нормальная, а отец — козлина вонючая. Живет на две семьи, как мой дядька.
— И Ляпишев, — добавила я, тут же вспомнив о сыне-подростке Ляпишева и Лиличке.
— Да, — вздохнула Катька.
Катька знает про Ляпишева. Я ей почти сразу рассказала о нем, как только он появился в жизни Нади.
— А его мама? Она как? — спрашиваю подругу. — О ней они что-то сказали?
— Да, эта тетка сказала, что мама Незнайки всё прощает его отцу. Сначала она злится, когда он уходит к другой бабе, да он и не скрывает! Она говорит сыну: «Мол, всё, последний раз ушёл, больше не прощу». А потом, как он появляется, через месяц или два, она радуется. Незнайка его ненавидит, не хочет с ним даже разговаривать после этого. А мать его просит: «Мол, ради меня, сыночек любимый мой, единственный. Ради мамы поговори с ним, не груби ему», — и плачет. Ну, Незнайка ради мамы прощает его тоже. В этот раз, когда вернулся, говорит: «Семья, поедем летом в Сочи, я купил билеты». Мама Незнайки, конечно, на седьмом небе, а сынок её говорит: «Мол, не хочу никуда ехать с ним».
— Вот же сволочь! — не выдержала я.
— Сволочь, ещё какая!
— Кать, а что потом? Вот когда он возвращается, потом опять уходит? Его же жена прощает.
— Да, представь, поживет тоже месяц или около того, и поминай как звали. Тетка сказала, что его придурочный отец больше в той семье живёт. Хотя они не разошлись с мамой Незнайки. И приходит к ней, когда с той бабой разругаются. Вообще сумасшедший дом.
— Ужас!
Да, я была права, когда подумала, что Незнайка чем-то огорчён.
— На хер такой отец, да, Линда?
— Да.
— Неужели все такие?
— Не знаю, — ответила я, вспомнив папу и Татьяну Григорьевну.
— Интересно, если бы мой был жив, тоже гулял?
— Нет, у тебя хороший папа, — улыбаюсь.
— Потому что умер? — усмехается Катька.
— Кать, прекрати. Это невежливо.
— Я шучу.
Да, история, конечно, печальная. Но чем же я могу помочь Незнайке? Ничем. Абсолютно ничем. Если честно, ему уже никто не поможет, кроме его мамы. Но она не хочет. Мне представился лес и жертвенный алтарь между деревьев. И будто мама Незнайки подводит к нему сына, он не хочет идти, а она его то уговаривает, то раздражённо толкает в спину. И потом она кладёт его, лежащего, на этот алтарь и осыпает цветами. Незнайка закрывает глаза. Затем его мама подходит, улыбаясь, к Незнайкиному папе, и они обнимаются. Конец. Странно всё это, очень странно. Ведь Незнайка по-настоящему любит свою маму, да, любит. Иначе он бы не слушал её, не мирился с отцом ради неё. А отец Незнайки не любит свою жену, и это тоже очевидно, как дважды два. Но мама Незнайки выбирает своего мужа, а не сына. Снова и снова. Пока однажды... Что? Пока однажды что? Ну, не знаю, пока кто-нибудь из них не станет несчастным окончательно. Мне кажется, я даже знаю кто.
В нашей семье, вернее, у родных, случилось целых два события. Первое — Тася забеременела, второе — в субботу мы идём все вместе к Наде знакомиться с дядей Вагифом.
Первому событию мамочка совсем не рада, а второе событие она предвкушает с удовольствием.
— Посмотрим на этого Карлсона.
В отличие от мамочки, бабуля очень рада тому, что наконец-то у Таси и Вадима будет ребёночек.
— Линда, вот увидишь, Вадим сразу остепенится. Твой дядя станет ответственным и совсем взрослым.
Мамочка же, напротив, совсем не разделяла бабулиных надежд.
— Линда, вот увидишь, это будет ещё тот отец. Алкоголик и придурок. Бедный ребёнок!
Вадим вроде был очень рад, счастлив, рассказывал об этом событии всем во дворе. Только потом он и его слушатели дружно выпивали за здоровье будущего малыша и мамы. Думаю, что этого нельзя делать. Нужно сначала, чтобы ребеночек родился, а потом праздновать. Мама со мной согласна.
— Хм, да уж, мой братец меняется прямо на глазах. Взрослеет. Мать, наверное, нарадоваться не может на этих дворовых алкашей.
— Мам, — перевожу я разговор на интересующую меня тему, — а ведь дядя Вагиф поступил хорошо, правда? Познакомиться хочет с нами.
— Да, но знаешь ли, у Нади квартира хорошая, район почти центр, одна, ну, не считая Лилечку. Вот, может, он позарился на чужое добро.
Наде досталась квартира от ее родителей. Ее мама, родная сестра бабули, умерла, когда Надя была еще совсем крошкой. Надю воспитывала бабуля, как родную дочь. Та любит бабулю и благодарна ей за все. А папа Нади умер уже потом, когда ей было двенадцать лет. Он сильно болел, бабуля и за ним ухаживала долго, почти жила у них. А Надя и вовсе жила у бабули вместе с моей мамой, ходили в одну школу, вместе делали уроки. И когда умер ее папа, все так и оставалось. Уже потом, Надя, став постарше, стала жить в своей квартире, доставшейся ей от родителей. Многие во дворе предлагали бабуле сдавать эту квартиру, чтобы было побольше денег, даже говорили, что у них много желающих, но бабуля была против.
— Это Надина квартира, слава Богу, хлеба нам хватает. Еда есть, это главное. А какие еще люди попадутся, я не знаю.
Бабуля и ремонт сделала новый потихоньку, и мебель прикупила, чтобы Надя ни в чем не нуждалась. И защищала ее всегда.
— У Нади сложный характер, я знаю. Иногда она может показаться грубой, но это для тех, кто ее плохо знает. На самом деле она очень добрая и мягкая. А что ты думаешь, такое пережить не каждый сможет. И мать, и отец умерли.
— А ты, бабуля? Ты ей как мама.
— Линдочка, сладкая моя девочка, родную маму никто не заменит.
И вот скоро нам предстоит познакомиться с дядей Вагифом. Интересно, как все пройдет? Суббота уже завтра.

глава 54

Мы познакомились с дядей Вагифом. Он понравился моей маме. Дядя Вагиф ей и бабуле подарил при встрече букетик гвоздик. Тася не смогла прийти, так как плохо себя чувствовала. Он сразу же попросил прощения у бабули за то, что ей пришлось узнать о нем при столь неприятных обстоятельствах. Это он имел в виду свою рубашку. А если Надя пыталась сказать что-то, повысив голос, он ее тихонько отдергивал.
— Надюша, не переживай, не бери близко к сердцу, я уверен, что ты немножечко не так поняла, — примерно так.
А чуть погодя, когда мы все сели за стол и принялись дружно за еду, дядя Вагиф встал и торжественно произнес:
— Прошу прощения, я хотел бы ненадолго привлечь ваше внимание и выслушать меня.
Пауза. Все мы, сидящие за столом, сразу же прекратили есть и посмотрели на него.
— Сначала я еще раз попрошу у вас прощения, — продолжал дядя Вагиф, — за то, что мы сегодня собрались здесь, в доме Нади, а не в моей квартире. Я должен был пригласить вас туда, и я с удовольствием исправлю эту ошибку. Но я подумал: так как мы с вами не знакомы, возможно, вам это было бы вдвойне неловко. А тут привычная обстановка, и так было бы лучше для всех. Наше долгожданное, с моей стороны, знакомство с вами. — Дядя Вагиф немного приподнял бокал, держащий в руке. — Наверняка у вас много вопросов, так как Надя вам не безразлична. Я буду рад ответить на них. Но Надя теперь не безразлична и мне тоже. И я хочу, чтобы вы не сомневались в моих серьезных намерениях. Да, вы, возможно, скажете: это все слишком быстро, но чувства выбирают нас, а мы им только подчиняемся. С радостью позвольте сказать небольшой тост. За всех вас! За наше знакомство!
Все сразу заулыбались и, чокнувшись друг с другом бокалами с шампанским, повторили:
— За знакомство!
— За всех нас!
— За тебя, Вагиф!
Потом я узнала, что дядя Вагиф живет возле набережной, в центре. У него большая трехкомнатная квартира на первом этаже. Он любит играть в нарды, реже — в шахматы. У него есть родная сестра, которая старше его, не замужем и очень привязана к Лилечке. Недавно он решил поставить две палатки с овощами — его подбили на это хорошие знакомые, они и помогли с организацией. Доход пока не совсем ожидаемый, но все же имеется. Ему повезло: палатки стоят на проходном месте. До недавнего времени он работал в школе, преподавал русский язык и литературу. Его сестра живет недалеко от него и до сих пор нянчится с ним как с младшим братом, балует его, готовит еду и помогает по дому.
Еще дядя Вагиф рассказал, что он ни разу не был женат, не сложилось, у него нет детей. В основном он домосед.
Я думаю, что в целом дядя Вагиф понравился всем. Он не делал ничего плохого, никого не обижал, говорил по существу, так, как он думает на самом деле. Ну, наверное. По крайней мере, я ему верю. Да и зачем ему нас обманывать? Сестра его тоже хочет познакомиться с нами со временем, сказал дядя Вагиф, добавив, что все пусть идет своим чередом, чтобы никто из нас не чувствовал неловкость. Спокойный, добродушный мужчина. Да, он полноват и носит большие коричневые очки с такими же линзами, как у тети Любы. Наверное, он близорук, плохо видит. Но он не урод, высокий, даже симпатичный. Наде повезло с ним. Если они поженятся, я буду рада за них. И за Лилечку. Уверена, что дядя Вагиф не обидит никакого ребенка.
Вообщем, мы все неплохо провели время. Правда, Таси с нами не было, но Вадим и бабуля ей расскажут про дядю Вагифа. Вкусно поели, к чаю был большой торт с орехами, вкусный. Я съела два куска. Потом все попрощались друг с другом и поехали по домам.
Уже потом, дома, я поинтересовалась у мамы:
— Мам, как тебе дядя Вагиф? Правда хороший?
— Да, Линда, правда. Боюсь, моя сестра угробит ему жизнь и превратит скоро в психа.
— Ну, мам. Наде он тоже нравится.
— Не думаю, — огорошила мама ответом.
— Почему?
— Ей нравятся другие типажи. Самцы, которые умеют хорошо заговаривать зубы.
— Но дядя Вагиф симпатичный, — пробую заступиться за своего нового знакомого, почти родственника, — и он хорошо разговаривает. Вежливо, со всеми.
— Я не спорю, доченька. Но это мы с тобой так думаем. А Надя думает по-другому.
— Как?
- Терпит его, скорее всего. А куда ей деваться? Это, конечно, не Ляпишев, мудак первой марки. Ей мудаков подавай.
Не знаю, маме видней, конечно, но, по-моему, она не совсем права. Надя улыбалась ему весь вечер, мило разговаривала с ним. Вроде у них всё хорошо. Делюсь этими своими мыслями с мамой, а потом подвожу логичный, как мне кажется, итог.
- Может, они поженятся?
- Навряд ли. Надька будет оттягивать, сопротивляться до последнего. Но терять его не захочет.
- Мам, но у него же есть своя квартира, - вспоминаю недавние претензии мамы, - он не женат.
- Да. Ну, посмотрим, дальше мы посмотрим.
- Ты думаешь, он обманывает?
- Нет, я так не думаю. Я не про него имею в виду, я про Надю. Посмотрим, что она выкинет, какой фортель... Эта та ещё стерва! Паскудница! - добавила в заключение мамочка.
Папа тоже вроде бы хорошо отнёсся к знакомству с дядей Вагифом.
- Нормальный мужик, - сказал он маме, - не говно, как твой братец.
Вадим настолько надоел Тасе своими пьяными выходками, что она собралась уходить от него. Хочет уехать к своим родителям. Я слышала, как она недавно говорила об этом бабуле.
- Я думала, забеременею, он поумнеет, возьмётся за ум. Станет похож на человека. А что он? Только хуже всё становится. Я не намерена тратить свою жизнь на этого алкаша. Я поеду к своим, уйду от него.
- Тасенька, ну что же ты так нервничаешь? - причитала бабушка, - подумай о маленьком. Не надо думать ни о чём плохом.
- Это вы сыну своему скажите!
- Я говорю, каждый день говорю, ты же всё сама слышишь. И зачем сейчас пугать твоих родителей? Они тоже начнут переживать. Я уверена, всё наладится. Непременно наладится.
- А я не уверена. Эти его друзья - алкаши. Ненавижу их всех. Пусть не приходят к нам!
- Тасенька, а никто не приходит, я всех отвадила. Это они его тащат, настаивают. Сюда я их не пускаю. Сейчас тебе главное спокойно родить, не переживать, отдыхать как следует, питаться нормально, витаминки покушать. Ты же сама медсестра, знаешь, что я права. А Вадим образумится. Вот увидишь, я его знаю.
- Сомневаюсь очень в этом! - недовольно пробурчала Тася.
- Не сомневайся, Тасенька. Пусть родится ребёнок, и ты сразу увидишь, как Вадим изменится. Он и сейчас старается. А я всё, что в моих силах, для тебя сделаю.
А спустя несколько дней после этого разговора бабуля подарила Тасе комплект: серьги и кольцо, золотое с изумрудами и бриллиантами. Тася потом хвасталась своим подарком перед всем двором, хотя обставляла это дело как бы между прочим, и перед нами тоже. И перед мамой, и это было ее большой ошибкой. Маме это очень не понравилось.
— Вот же тварь подзаборная! Ублюдочная скипидарка!
— Кто, мам, Тася? — уточняю.
— Обе, обе суки поганые! И Тася, и эта тоже, мать, которая моя. Но она мне не мать вовсе после такого! Вот же ****и поскудные!
— Мам, бабуля же хотела как лучше. Тася хотела уезжать к себе домой.
— Скатертью дорога, вы****ине недоделанной! — потом, видимо, до мамы дошел смысл сказанного и про бабулю. — Кто хотел как лучше? Бабка твоя? Что-то я не припоминаю, когда она мне такие подарки делала. Никогда! Линда, она никогда не дарила мне таких подарков! Изумруды, сука, сука! Этой скотине? А со мной твоя бабка не хотела как лучше? А, отвечай же, Линда!
— Не знаю, — я уже пожалела, что заикнулась об этом.
— А я знаю, я знаю, доченька. Я знаю, что она никогда не любила меня, а любила только своего долбаного сыночка. Теперь его прошмандовку ублажает. Я тоже родила ей внука и внучку, и что? Где мои драгоценности? Ты у нее, в общем-то, первая внучка. И что? Насрать, ей насрать. На тебя, на меня, на всех. На всех, кроме ее сынка-алкоголика. Хоть бы он загнулся быстрее, захлебнулся водкой и сдох. Как псина вонючая. Вот же твари! Ненавижу их! Пусть все сдохнут, даже цветочка не принесу на их могилы. Плюну, приду и плюну на них. Вы****ки.
Да, видимо, эта ситуация с Тасиным подарком больно задела мамочку. Она все никак не успокаивалась.
— Эльмире, приблуде этой, значит, квартирку, Наде — квартиру, ремонт, деньги сколько ни попадя. Про Вадима я вообще молчу, эта сволочь как сыр в масле всю жизнь катается, пальцем не пошевелил, ему и зад подтирают. Таська, хитрая тварь, под шумок тоже свое имеет. И деньги, и шмотки — все ей мать покупает и дает. И жратвы навалом. А родная дочь, значит, на хрен не нужна никому. Ни квартиры, ни бриллиантов, ни денег. Крутись, Раечка, сама, как говно в проруби.
Жалко очень мамочку, мне больно от её слов и обидно за нее. Не знаю, чем её утешить.
— Мам, я вырасту и куплю тебе золотые украшения.
— Спасибо, доченька. Одна ты меня и любишь в целом свете.
Ах, как же стало приятно и тепло от маминых слов на душе!
— Мамочка, родненькая, не переживай. Вот увидишь, они ещё будут у тебя прощения просить. Вадим — алкаш, Тася хочет уйти от него, не хочет с ним жить. Она, значит, не любит его больше. Поэтому бабуля ей подарила кольцо и серьги. А так бы не подарила. А Тася радуется, глупая она совсем. Если бы ей просто так бабуля подарила подарок, а это за Вадима. Чтоб только она не уходила.
— И жила с этим вонючим алкашом! — мама улыбается.
Ура, мама улыбается! Кажется, ей нравятся мои рассуждения. Окрылённая успехом, продолжаю:
— А Надя, она же родила от женатого. Ведь Лилечка вырастет и спросит её однажды: «Где мой папа?» Лилечке будет стыдно узнать. А сейчас ты сама говоришь, что ей не нравится дядя Вагиф, что она притворяется. А любит, может быть, Ляпишева своего. А Эльмира, мам, тоже плохо живёт с мужем. Я знаю, она жаловалась бабуле сто раз, и ты тоже слышала же сама. Правда, мамочка? Она говорит, что её муж — шизик. Недавно только так говорила про него, что у него с головой что-то произошло. А ты, мам, самая лучшая! — слова просто сыпались из меня, как из порванного мешка. — И у нас есть свой дом, и он больше всех их домов. — Ну, кроме бабулиного, — думаю про себя, решив, что это не так уж и важно сейчас. — И ты умнее их всех. — Я почти что плачу от жалости к мамочке.
Мама крепко обнимает меня:
— Доченька, ты — моё спасение. Даже не знаю, за что мне такое счастье.
Господи, спасибо тебе! Как же я сейчас счастлива.
— Мамуля, это ты самая лучшая. Мне повезло родиться у тебя.
— Пошли они все в жопу, Линда! Мы ещё им покажем!
Я была рада, думала, что мамочка хоть немного успокоилась и уже не так переживает, но я ошибалась. Когда чуть попозже вернулся с работы папа, она стала жаловаться и ему. Он сначала слушал маму, поддакивал сочувственно, потом ему надоело, и тогда он сказал:
— Рая, хватит уже ныть, сама виновата! Все видят, что ты бесхребетная, вот и пользуются.
— Витя, ты охренел совсем? Я-то при чём?
— При том! Поставила, значит, себя так перед всеми. Раз об тебя ноги вытирают.
— И ты в том числе, да, Витенька? — мама даже покраснела, так возмутили её папины слова.
— Куда уж мне, и так желающих хватает, — закатил папа глаза к потолку.
— Ну ты и ублюдочный квазимода. Что ж ты про себя тогда не скажешь тоже? Мол, Рая, я тоже срать на тебя хотел. ****овал, ****ую и буду ****овать.
— О, начинается, — поморщился папа. — Иди на хер.
И примерно так они выясняли отношения  до двух ночи. Было очень обидно, жалеть никого не хотелось, хотелось спать.

глава 55

Начались каникулы, наконец-то! Попрощались с Катькой, обнялись, даже всплакнули немного.
— Линда, ты звони, хорошо?
— Конечно. И ты, и приходи в гости.
— Приду, — шмыгнула Катька носом.
Попрощались и с Незнайкой, он сам подошёл ко мне неожиданно после последнего урока и протянул руку.
— Ну, до встречи, Линда. Хорошо тебе отдохнуть, набраться сил.
— Спасибо большое, — улыбалась я, пожимая его руку в ответ.
На школьном дворе царили настоящий хаос и суматоха. Все прощались друг с другом, с учителями, давали обещания, которые вряд ли исполнят, и разбегались на целых три месяца.
— Тебе тоже хорошо отдохнуть.
— Спасибо, Линда. — Незнайка собрался с духом. — Если что, ты знай, я всегда приду.
— Хорошо, — продолжаю улыбаться.
— Ну, пока, до скорого.
— Пока, — махаю Незнайке рукой.
Он уже решил было подойти к Зауру, чтобы пойти вместе домой, но громко проговорил так быстро, что я не сразу поняла и разобрала его слова:
— Я буду скучать!
«Я тоже, Незнайка», — отвечаю ему мысленно.
И куда он придёт? Дурачок! Думаю так про него по дороге к дому, а самой приятно.
Так как я сейчас не хожу в школу, то братик тоже не ходит в садик, остаётся дома со мной. Вот так мы и проводим с ним целые дни. Мама с папой уходят по утрам на работу, я просыпаюсь рано, провожаю их, а братик пока спит. Потом, когда он просыпается, кормлю его завтраком, прибираюсь немного в доме и саду. Братик непоседливый, постоянно балуется, за ним нужен глаз да глаз.
Нам на лето выдали список книг, которые нужно прочитать, я попробовала читать некоторые из списка — скучные, мне не понравились. Потом почитаю, а сейчас я читаю другие книги, интересные. Книги нам достаёт Надя, она книголюб. Уже почти дочитываю «Французскую волчицу», это из серии «Проклятые короли», вот это интересно написано. Как будто сама там побывала. Жаль, что в школе такое не проходим.
Папа вчера накричал на меня из-за того, что я не убралась как следует в доме. Они с мамочкой снова не разговаривают, поругались. Мама опять говорит, что он ей изменяет. Папа опять всё отрицает.
А накричал он на меня из-за того, что на кухне было грязное вафельное полотенце. На нём виднелось пятно: я вытерла им разлитый братиком чай и машинально обратно повесила на крючок. Папа заметил и начал ругаться. Говорил, что я лентяйка и ему стыдно за такую дочь.
— У всех нормальные девочки, а нам досталась никудышная.
— Пап, извини, я завтра постираю, — пытаюсь оправдаться перед ним.
— Твои «завтра» уже поперёк горла у всех, Линда. До какой степени можно быть такой тупой? Ты что, свинья? Может, тогда тебе пойти жить в сарай, со свиньями?
Глаза предательски начинают щипать.
— Только и знает, что читать книжки может, читарь, тоже мне. Что, профессором хочешь стать? А?
— Нет, — только бы он не заметил проблески слезинок в уголках глаз.
— Правильно, что нет. Какой из тебя профессор? Неуч, идиотка! Учёба — это не только твои книжечки, это и математика, и физика, и география. Всё вместе. А ты тупая девочка. Завтра чтобы начала заниматься с братом. Чтоб он тоже таким тупым не вырос. Учи с ним буквы и цифры. Поняла? Чтоб к концу лета он знал весь алфавит и мог считать. Хоть какая-то польза будет от тебя. Грязнуля. Поняла? Ты поняла?
— Да.
— Всё, иди, займись каким-нибудь делом уже.
Ухожу в ванную, закрываю крепко дверь, чтоб немного пострадать и поплакать. Совсем немного, вдруг папа опять меня позовёт.
Сегодня я пробовала заниматься с братиком, но он ничего не хочет слушать и знать. Только смотрит на меня и улыбается.
— Это «А», буква «А», — рисую и пишу ему букву и так, и эдак на альбомном листе. — На, напиши сам, попробуй.
Братик швырнул ручку на пол.
— Не хочу.
— Пожалуйста, давай напишем, один разок.
— Не хочу. Отстань, — братик смеётся.
Это сложно. Я часто занимаюсь с братиком: учу рисовать бабочек, фигуры, научила различать цвета и завязывать шнурки. Даже буквы и цифры некоторые он уже знает, но это была как игра, а не как учёба. Братик слушает меня, но когда у него есть настроение и желание. А папа сказал, что будет проверять мою учёбу каждый день, чтобы мы каждый день учили с ним по букве и цифре. Боюсь, что у нас ничего не получится.
Ждала вечера со страхом: братик едва ли запомнил то, чему я его пыталась научить. Папа вернулся с работы выпившим, принёс вафельный тортик для мамы, протянул ей, видимо, в знак примирения. Она хоть и очень сдержанно, но взяла его.
— Как на работе? — спросила она.
— Хреново, всё очень хреново.
Уф, кажется, сегодня папа не станет экзаменовать нас с братиком. Главное — не напоминать ему об этом. Но братик шумит, кричит и бегает по комнате, как нарочно.
— Линда, успокой его! — громко говорит папа.
— Сейчас, — кидаюсь исполнять поручение.
Какой там, братик побежал в другую комнату. Ловлю его. Поймала, прошу вести себя тихо. Угощаю его печенькой. Пытаюсь отвлечь машинками. Но он как будто чувствует моё настроение и пытается сделать всё как можно хуже. Снова бежит в столовую к родителям и с грохотом ставит машинку на стол.
"Бум!"
— Да на хрен всё! Это что такое? Линда, ты оборзела? Я тебе что сказал?
— Пап, я ловила его.
— Ловила его, — передразнил меня папа дрожащим голосом, — он что, курица или петух? Ты что, в курятнике, Линда? Надо не ловить, а заниматься братом. Вот же идиотка, всё настроение угробила.
И тут папа вспоминает. Я так этого боялась.
— Вы занимались сегодня учёбой?
— Да.
— Неси тетради и ручку, проверим.
Я принесла. Конечно, братик ничего не сказал нужного и правильного.
— Линда, я не хочу, чтобы твой брат был похож на тебя. Если ты лентяйка и обормотка, то это твоё дело, но брата надо воспитывать. Мама целый день на работе, я на работе, ишачим, зарабатываем вам деньги, чтоб у вас было что пожрать, чем посрать, а ты? Что делаешь ты?
— Витя, оставь её в покое. Жри свою колбасу.
"Спасибо, мамочка", — благодарю её про себя.
— Линда, идите погуляйте в саду. Угомони его, побегайте, поиграйте в прятки, чтоб он перед сном успокоился, — мама имеет в виду братика.
— Хорошо, — отвечаю маме и, взяв братика за руку, вывожу его в сад.
— Ты почему так плохо себя ведёшь, обезьянка маленькая? — спрашиваю этого балбеса.
— Линда, он плохой.
— Кто?
— Папа.
Сначала долго молчу, потом отвечаю:
— Нельзя так говорить.
— Можно.
— Вот почему ты сейчас человек человеком, а дома был дурак дураком?
Братик смеётся.
— Давай оденем ему на голову шапку-невидимку и не будем снимать? — предлагает братик.
Я захихикала, вспомнив нашу недавнюю игру. Для неё я сделала из газеты шапку-пилотку и, убедив братика, что это самая настоящая шапка-невидимка, надела её на его головушку. Потом стала ходить по комнате и причитать:
— Где ты? Где ты? Ничего не вижу. Куда он делся?
Братик заливался смехом и потешался надо мной от души. Потом пришла моя очередь примерить шапку.
— Линда, я вижу тебя!
— Ууу, но это потому, — быстро пришёл на ум ответ, — что на твоей голове она становится волшебной, а на моей, видимо, нет.
И вот теперь братик предложил напялить эту шапку-невидимку на нашего папу. И не снимать её. Идея, конечно, замечательная, но боюсь, что и на папиной голове она не возымеет свою волшебную силу.
— Линда, я знаю буквы.
— Я тоже это знаю, засранец маленький.
— Знаю "О", букву "С" — это сыр.
— Молодец.
- Линда, - братик казался задумчивым.
- А
- Тебе нравится дядя Вагиф?
- Да. А что?
- Вот бы нам такого папу.
Что? Неожиданно!
- При родителях такого не говори.
- Почему?
- Потому что расстреляют на месте. Меня.
- А меня?
- Тебя не расстреляют. А мне попадёт.
Не дай Бог, ещё подумают, что это я ему внушила или так говорила при нём.
- Папа обидится, понимаешь? - пытаюсь всё-таки объяснить братику, почему нельзя так говорить, да и думать, наверное, тоже. Вот же что учудил!
- Ну и пусть обидится, - не сдаётся братик.
- Он же не просто обидится. Сильно обидится и начнёт злиться, ругаться на нас. А нам это надо с тобой?
- Не надо, - улыбается братик.
- Вот именно. Поэтому лучше не говори так больше.
Надо чем-нибудь поскорее его отвлечь, чтоб эти мысли напрочь покинули его голову. Придумала.
- Пойдём поиграем в догонялки с брызгалкой.
- Ура, догонялки!
Иди наполнять брызгалку водой, чтобы потом ловить этого негодника по всему саду и разбрызгивать её ему на макушку. Надо остудить эту горячую голову.
Мария и братик поладили. Он пьёт у неё чай с конфетами, она и меня приглашает, но я стараюсь вежливо отказаться. Мол, уже попила или надо поделать домашние дела. Не помню, замечала ли я раньше, но Мария всегда ходит в платочке. Неделю назад она была сильно пьяной, они с Сачком. Я возвращалась из бани, а она сидела на стуле перед дверью дома Сачка и выглядела странно. Сначала я не поняла, что с ней. А потом, когда пригляделась внимательнее, до меня дошло: да она же пьяная!
Мария сидела на стуле, низко свесив голову на грудь. Руки болтались по бокам, на весу. Ноги вытянуты вперед, один башмак валялся рядом.
«А где же Сачок?» — задалась я вопросом и почти тут же, услышала негромкий храп, проникающий в сад через приоткрытую входную дверь. Понятно, Сачок дрыхнет.
Может быть, надо помочь этой Марии и как-то переместить ее в комнату, на кровать? Нет, не стоит. На улице сейчас тепло, она не замерзнет. Сама скоро проснется, наверное.
Но все же, примерно через полчаса, решила посмотреть, как у них обстоят дела. Вдруг она свалится на землю?
Марии на стуле не было, дверь была закрыта. Ну и хорошо. Пусть отсыпаются, алкоголики.

глава 56

Мамочка говорит, что Тася доводит бабулю до белого каления. Мол, она со своей беременностью уже всем вымотала нервы.
— Такая стерва не упустит шанса повыкаблучиваться. Королева нашлась, Шантеклера! Надька так себя не вела.
Вопреки ожиданиям бабули, Вадим не исправился: он так же выпивал время от времени и скандалил со всеми. Тася заводила всё больше разговоров про наш переезд к её родителям, в другой город.
— Там и Вадим за ум возьмётся, — убеждала она бабулю. — Да и вы сами видите, что в городе дела всё хуже. Дождёмся, что уже будет поздно.
— Тасенька, это так далеко, — сомневалась бабуля, — всё незнакомое. Как с работой?
— Ой, вам-то что переживать? Вы уже почти на пенсии. Не почти, а точно. Сами же хотите работать.
— Даже не знаю.
— А чего сомневаться-то? Вадим уже опускается хуже некуда. Что с ним здесь станет? Друзья-алкаши, не работает.
— Он шьёт, — пробует поддержать сына бабуля.
— Когда он последний раз шил? Ой, да не смешите вы народ! А там полно работы. Хозяйство заведём. Мои родители помогут нам.
— Ну, может быть, ты и права, — соглашалась бабуля. — Но даже не знаю, с чего начинать-то?
— А чего тут знать? Продадим дом, наймём контейнер, перевезём вещи, мебель в нём, купим билеты на самолёт и полетим. Там сразу с жильём определимся. Мать говорит, что жильё есть, можно найти хорошее. Мои родители нам и подыщут что-нибудь. Хотите — будем вместе жить, хотите — купим вам домик отдельный. Вы только представьте: чистый воздух, живность своя, молочко свежее, да и ребёнку там благодать будет.
— Да, это всё хорошо. Но вдруг что-то пойдёт не так?
— Да что может пойти не так? — раздражалась Тася. — А здесь что, всё так идёт? Ваша дочь тоже говорила недавно, что Витю притесняют понемногу на работе. Не как раньше уже всё. Да вы же сами слышали.
— Слышала, — кивает бабуля в знак согласия. — Хорошо, давайте мы все подумаем об этом как следует и будем решать. Сломя голову не будем мчаться вперёд, что там поспрашиваем, что там что-то узнаем. Приценимся.
— Конечно! — Тася очень довольна. — Мы же не про завтра говорим с вами. Это вопрос долгий. Просто будем держать руку на пульсе. Да и Вадим категорически против переезда. Надо с ним разговаривать на эту тему почаще.
— И Надя, — добавляет бабуля.
— Да, и она тоже против. Зато Рая согласна.
— Она из-за Вити больше. Чтоб его увезти подальше отсюда.
— Ревнует, я знаю.
Тут они обе, и бабуля, и Тася, замечают меня в коридоре.
— А, вот и Линдочка, — обращается ко мне Тася. — Линдочка, скажи нам, ты уже большая девочка, вот ты хочешь переехать?
Я пожимаю плечами.
— Не знаю.
— Ты же понимаешь, что в городе неспокойно. Да у вас и в школе, наверное, об этом говорят.
— Да, — соглашаюсь с Тасей, — говорят.
— Ну вот, о чем я вам и говорю тоже. Линдочка, ты только представь: новый город, новая школа, новые друзья. Это же так здорово. Жизнь с чистого листа.
Вообщем, Тася склонила на свою сторону бабулю и мамочку. Дедуля сомневается, но бабуля его убеждает согласиться и повлиять на Вадима. Папа тоже балансирует: то так, то эдак. В чем-то соглашается насчет переезда, в чем-то нет.
Но Тасе удалось найти лазейку к моей маме, это правда. Она сейчас сочувствует ей в том, что ей приходится терпеть похождения моего папы. Хотя доказательств так и никто из них не обнаружил его неверности, тем не менее, кажется, что Тася не сомневается в этом ни на минуту.
— Раечка, я понимаю, у нас с тобой много разного было за последнее время. Но ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Как ты мне дорога. Мы все видим на самом деле, как тебе тяжело все тащить одной на своих плечах. И Витя мог бы лучше заботиться о тебе.
— Да, ну его на хрен! О какой заботе ты говоришь? Он только о своих ****ях заботится, не о семье.
— Да, именно, я об этом и говорю, — сочувственно вздыхает Тася. — Вот если бы мы все вместе переехали, то всё бы сразу стало по-другому. Там бы он не гулял, там бы он больше о семье стал заботиться.
— Свинья везде грязь найдёт.
— Ну не скажи. Там, знаешь, всё как насчёт этого, всё не так, как здесь. Здесь стадион, девочки, пьянство, друзья — козлы. Все друг друга прикрывают, у всех рыло в пуху. Нет, там такого не будет.
— Хорошо бы.
— И Вадим, посмотри, в кого он превратился? В мудака. У него тоже друзья — алкаши, ещё те козлы. Ты же знаешь, я сколько раз уже уходить от него хотела. Это всё это проклятое окружение. У него такое, у Вити другое, но всё равно болото. У вас дом большой, можно выгодно продать, там купите ещё лучше. Не в самом городе, в городе плохо жить: и цены дорогие, и всё остальное. Вот мои родители в селе живут, там и дома по цене нормальные будут, и всё своё со временем, хозяйство можно завести. Представляешь, как Витька поменяется? Мужиком станет. Там уже не до девочек и не до пьянки будет.
— Да, там уж он не как здесь будет хорохориться.
— Именно!
После разговора с Тасей мама обратилась ко мне:
— Линда, а почему бы нет? Таська, конечно, сволочь редкостная, но она дело говорит. Особенно про твоего отца. Да и в городе всё хуже и хуже становится. Пусть этот вы****ок найдёт себе там работу и будет ишачить на меня теперь, как положено. На свою семью. И этой щлюхи там не будет рядом. Неужели я смогу вздохнуть спокойно? Пусть эта проститутка тут остаётся без него, вот посмотрим тогда, как она попляшет! Кому она тогда будет нужна на хрен?
— Не знаю, мам, смотри сама.
Да, бабуля в одном права: мамочка хочет переехать больше всего из-за папы, чтобы разлучить его с Татьяной Григорьевной.
Между тем лето продолжалось, и приближался наш отъезд в "Южный всплеск". Почти перед самым отъездом, за пару дней до него, мама сказала, что переживает за папу: слишком вольготно и комфортно ему будет оставаться одному. Я испугалась, что она из-за этого передумает и мы никуда уже не поедем. Но мама, к счастью, не передумала. Она сказала папе, что будет звонить ему каждый вечер домой и проверять, на месте ли он, и утром перед работой тоже. И на работу тоже будет звонить и интересоваться, на месте ли он. Папа соглашался со всеми ее условиями и кивал, принимая все ее доводы.
— Раечка, не переживай, на выходные я сразу к вам приеду, и так, может, среди недели вырвусь. Часто буду приезжать. Еще и надоем тебе. — Настроение у папы благодушное.
Меня это радует, маму нет.
— Витенька, ты что-то подозрительно веселый. Что, твоя проститутка тебя чем-то обрадовала? Или только собирается?
— Рай, ну не начинай, не порть сейчас все.
— Ну смотри, я все узнаю в любом случае.
А за день до отъезда я поехала с папой к нему на работу, ненадолго. Мама собирала наши вещи в пансионат. После обеда папа сказал, что собирается прийти сегодня с работы пораньше и поэтому планирует побыть на работе час-полтора, посмотреть обстановку.
— Возьми с собой Линду, пусть она поедет с тобой.
— Зачем? — Папе такая идея кажется непривлекательной. — Я туда и обратно смотаюсь.
— Вот и хорошо, возьми ее с собой. Линда, поезжай с папой, посмотри, как у него там в кабинете, порядок или нет?
Хоть и меня тоже совершенно не радовала такая перспектива, я согласилась.
И вот я уже на стадионе, хожу, болтаюсь без дела. Лучше бы я осталась дома и помогла маме. Но чего уж там теперь? Всё равно настроение хорошее, завтра мы уже поедем в пансионат. Интересно, какая комната нам достанется?
Вот прошёл почти час, а я и не заметила. Сижу себе тихонечко на трибуне, смотрю, как тренируются спортсмены, и думаю о своём. Надо встать и пойти к папе, может быть, он уже освободился и ищет меня?
Подхожу к зданию, внутри которого папин кабинет. Вошла. В здании никого. Его секретарши, Татьяны Григорьевны, тоже нет на месте. Я стараюсь относиться к ней равнодушно, здороваюсь, отвечаю вежливо на дежурные вопросы и абстрагируюсь, насколько могу себе позволить. Дверь в папин кабинет слегка приоткрыта. Дотрагиваюсь до ручки и распахиваю её, чтобы войти.
Вдоль одной стены у папы в кабинете стоят стулья. На последнем, ближе к папиному письменному столу, сидит Татьяна Григорьевна. Папа стоит рядом, и они оба улыбаются. Кажется, они не ожидали увидеть меня.
— О, да это же ваша доченька, Виктор Сергеевич. Линдочка, — слащаво произносит Татьяна Григорьевна, буравя меня взглядом, — какая красавица!
Что это с ней? Мы же уже виделись сегодня и здоровались. Она всё ещё неестественно широко улыбается, как аллигатор.
— Да, вот такая уже выросла, — отвечает любезно папа.
А с ним что такое? Надеюсь, что эта глупая улыбка на его лице не приклеилась к нему навечно? Честно говоря, папа похож на идиота.
— Наверное, ваша помощница?
— Ну... — замялся папа, — надеюсь, станет ей когда-нибудь.
— Ах, да что вы, прекратите! Я уверена, что вы шутите, — произнося эти любезные слова, папина секретарша поворачивается к нему и правой рукой слегка похлопывает его по ноге, по бедру, очень высоко по бедру, почти возле... паха.
И так изящно и грациозно, будто они оба на приёме английской королевы. И продолжают улыбаться друг другу. Папа никогда так не улыбался никому из нас. Так по-идиотски. Не знаю, радоваться ли этому или огорчаться. Потом эти двое гумпленов, как будто о чём-то вспомнив, уставились на меня.
— Может, тебе чайку налить? — предложила Татьяна Григорьевна.
— Нет. Спасибо, — отвечаю равнодушно.
Мне очень хочется выйти на воздух в тот момент, да хоть куда, лишь бы прочь из этого кабинета. Но ради мамочки я присаживаюсь за большой стол напротив Татьяны Григорьевны и с этой минуты становлюсь блюстителем порядка. Я не позволю свершиться грехопадению, нет. Не в этот раз.
Парочка напротив начинает мыкаться и тыкаться в пространство. Татьяна Григорьевна отодвинулась подальше от папы. Он стал копошиться в бумагах. Я блюду за ними на своём посту. Кажется, им уже не так весело. Спустя пару минут Татьяна Григорьевна покидает папин кабинет под каким-то, явно напридуманным, предлогом, мол, ждёт важного звонка. При этом она делает вид, что ей очень грустно покидать нас, но дела превыше всего. Да, я только рада этому! А папа начинает собираться домой.
Сижу в машине дяди Садира, на заднем сиденье, папа впереди. Думаю, лихорадочно соображаю, что же мне теперь делать, как поступить? Как вообще обозначить то, что мне невольно довелось наблюдать у папы в кабинете? Измена? Нет. Флирт? Возможно. Скорее всего. А вдруг нет? Вдруг это просто дружеское общение? Ну, устали люди на работе, было много дел, решали серьёзные вопросы, и вот потом расслабились, посмеялись, так, по-дружески. Но друзья не хлопают друг друга по разным, неприличным местам. Почти неприличным. Или хлопают? Но это всё пустяки, все эти мысли и рассуждения меркнут перед главным вопросом: рассказывать ли об этом маме? Честно говоря, очень хочется рассказать. Возмутиться, пожаловаться. Но с другой стороны, мамочка и так переживает по этому поводу. А вдруг это мне показалось? И ведь завтра нам надо ехать в пансионат. Если я расскажу, скорее всего, мамочка устроит скандал, захочет снова разводиться, а может, даже отправится к ней домой? Или она ничего не сделает? Или ей станет плохо, она заболеет, и что тогда? Я буду виновата. Вдруг папа сможет её убедить, что я вру, что я это всё придумала? Или начнёт обвинять мамочку, мол это её влияние на меня, что мама так часто говорит об этом, вот Линде и померещилось невесть что. Нет, я не стану рассказывать об этом маме. И главная причина, если честно, в том, что я очень хочу поехать в пансионат. И не хочу, чтобы что-то омрачило эту поездку или, того хуже, сорвало.
Посмотрела на папу: сидит притихший, уже не улыбается. Наверное, он понимает, что эта ситуация может вылиться во что-то нехорошее для него. Может быть, обдумывает заранее, что ему ответить, как реагировать, если я расскажу маме. А может быть, он вообще не думает ни о чем таком? Не знаю.
Ладно, я решила для себя, что постараюсь забыть увиденное. Забыть и всё. Этого не было, я ничего не видела. А если и видела, то это ещё не значит, что я всё правильно поняла.
Так, надо подумать о чём-нибудь другом. Например, сегодня вечером попрошу Марию позаботиться о Полосике и Эмме, кормить их, приглядывать за ними в наше отсутствие. Хотя она и так их подкармливает, я видела, но всё равно. Так мне будет спокойнее. Да я и сама завтра, перед отъездом, налью им полную кастрюлю воды и оставлю побольше еды. И молока. Буду скучать по ним... По папе не буду. Хорошо бы вообще не видеть его всё это время. И никогда.

глава 57

Ура, ура, ура! Вот мы и едем в пансионат, нас отвозит дедуля. Мы почти приехали. У нас номер 408 с видом на море. Хотя тут почти все номера с видом на море. Просто, когда номера четные, у них балконы со стороны главного входа в пансионат, и вид лучше: тут и детская площадка, и главные ворота, вход, и красивый вид на море. А еще немного виден забор и соседний пансионат. В том соседнем пансионате хороший большой кинотеатр, да и вообще, честно говоря, он гораздо красивее и ухоженнее. Мы частенько ходим туда в кино и поиграть на детской площадке. Чтобы не обходить здание и его территорию целиком, мы и другие отдыхающие "Южного всплеска" просто перелезаем через забор. Поэтому, когда в кинотеатре заканчивается очередной сеанс вечером, к лестнице возле забора тянется целая вереница возвращающихся в родные пенаты людей.
Но все равно, наш пансионат тоже очень хороший. Я даже различаю его запах. Не знаю, правда, как его описать: запах моря, ветерка, немного морских водорослей, пыльных ковровых дорожек, каменных ступенек — все это вместе, щедро прогретое солнечным теплом.
Кстати, мы приехали довольно рано, хоть и опоздали к завтраку. Тетя Тоня уже ждала нас, ее комната 404, через одну от нас, совсем рядышком. Если бы ей досталась комната 406, мы бы вообще жили через стенку и могли переговариваться через балкон. Дедуля помог нам донести вещи, полюбовался нашим новым жилищем, пожелал хорошего отдыха и погоды, и потом мы с ним попрощались. И к нам сразу же пришла тетя Тоня.
— Рая, как ты думаешь, может быть, нам всем вместе сходить в столовую? Как раз попросим, чтобы нас посадили за один столик.
В столовой обычно рассаживают по четыре человека за стол. Нас трое и тетя Тоня — как раз так и выходит. Но дело в том, что нас могли уже рассадить заранее с кем-то другим, поэтому тетя Тоня и предложила заняться этим вопросом.
— Да, так мы и поступим. Хорошая идея, — одобрила мама.
— Не знаю, завтрак вроде бы уже прошёл, а до обеда далеко, нас, наверное, уже не будут кормить завтраком. Мы на него опоздали.
— Да ладно, подумаешь, — отмахнулась мамочка, — мы взяли полно еды с собой.
И мы нашей дружной компанией отправились в столовую. Нам повезло. Хоть мы и опоздали к завтраку, работники столовой принесли наши порции, ну, полагающиеся нам. Ведь мы уже числились отдыхающими с утра. Это было очень мило с их стороны, они могли бы и не делать этого вовсе. И ситуация со столиком тоже разрешилась легко и быстро. Нас посадили у входа, прямо первыми-первыми, это, между прочим, было очень удобно. Не надо далеко ходить вглубь столовой. И этот столик был закреплён за нами на всё время нашего отдыха.
На завтрак принесли манную кашу, по два кусочка хлеба, на тарелочке четыре кругляшка сливочного масла и по небольшой плюмке, на другой тарелке — яблочного повидла. Примерно со столовую ложку.
— А нас так же кормили завтраком в садике, только тарелки были поменьше с кашей... и повидла вроде бы не давали, — сказала я, припоминая детские годы.
Кашу я сразу отставила в сторонку. Тётя Тоня попыталась было повоспитывать меня, дотошно объясняя пользу манной каши, но мама сказала, что это дело гиблое, я всё равно её есть не стану. Зато я с удовольствием намазала масло и повидло на хлеб и тут-то только заметила, что нам не дали чая. За мной заметили и другие, в том числе и работницы столовой. Они поспешили исправить свою оплошность, принеся нам два огромных чайника. Правда, поставили они их на соседний столик, так как те заняли бы много места на столе и были горячими. В одном чайнике была заварка, а в другом — просто кипяток. Мы сразу же наполнили свои гранёные стаканы. Хотя пить из них очень неудобно, постоянно обжигаешься и держишься тихонечко за верхний ободок, ручки-то на нём нет. Тётя Тоня, попробовав чай, тут же похвалила работницу столовой, что принесла нам эти чайники, она как раз сидела недалеко от нас, отдыхала.
— Вот это я понимаю, сервис! Всё на высшем уровне, чай крепкий и горячий. А то я отдыхала в других пансионатах: там постоянно чай в одном чайнике, сами смешивают, и получается всегда некрепкий, еле жёлтый и еле тёплый. А ещё они его так сластили, непонятно: то ли сладкий, то ли нет. Слегка-слегка. А здесь понятно, что не сладкий, и можно свой сахар принести, если надо добавить в кипяточек. Спасибо вам, девочки!
Но к моему удивлению, работница столовой никак не отреагировала на слова тёти Тони. А ведь это было даже невежливо с её стороны: тётя Тоня хотела как лучше. Работница, слегка помявшись, сделала вид, что не совсем то ли поняла, то ли услышала восхваляемую, произносимую и в её том числе речь.
Лишь потом мне стала понятна причина такого поведения. Дело в том, что, когда мы пришли на обед, чай разливался из одного чайника, был слегка тёплым и желтоватым, слегка подслащённым и абсолютно невкусным. Орудовала этим чайником одна из работниц столовой: она просто подходила к столикам и разливала содержимое в уже приготовленные для этого стаканы, стоящие на столах.
Тётя Тоня, глядя на всё это, лишь грустно заметила:
— Ясно, тот чай был предназначен для них. Просто мы подошли не к раздаче, вот они и отлили нам своего чая... А теперь будем пить как все, ослиную мочу, — сказала она в заключение, состроив страдальческую мину.
Братик захихикал.
На обед мы трапезничали супчиком с макаронными изделиями, картофелем и кусочком какого-то мяса. Суп мог бы быть вполне сносным, если бы не был так пересолен. А на второе был гуляш, пюре с мясом в оранжевой подливке. Правда, мясо было совсем жёстким и с прожилками. Компот из сухофруктов оказался вкусным. Мы, как отдыхающие в этом пансионате уже далеко не первый год, были хорошо знакомы с местной кухней, и поэтому вся эта невкусная еда не была нам в диковинку. Питание здесь было на слабенькую троечку. Это и то за счёт повидла и компота. Я любила, когда на завтрак давали по яичку вместо манной каши, но манную кашу давали гораздо чаще. Увы.
После обеда полагалось обычно отдыхать в своем номере. Тогда и солнце жаркое, и ничего особенно не хочется делать в такую жару. Вот и в этот раз мы решили немного вздремнуть: братик с мамочкой уснули почти сразу, я же сперва немного почитала, но потом сон меня сморил тоже.
Мы проснулись примерно в полпятого и решили снова прогуляться к морю, тем более погода этому способствовала. Года три назад прямо перед нашим пансионатом стала образовываться большая лужа, которая с каждым годом лишь разрасталась. Сперва воды в ней было по щиколотку, потом по колено, а теперь, предполагалось, что и еще глубже. Лужа была примерно метров восемьдесят-сто в длину и тридцать-сорок в ширину. Поэтому, чтобы пройти к пляжу, к морю, проще ее было обогнуть, чем идти сквозь нее. С каждым разом вода в ней становилась мутнее, образовывались углубления, появлялись водоросли. Поэтому было даже как-то страшновато. Вот и мы решили, как и прежде, обойти это препятствие и расположиться ровно перед нашим пансионатом, только уже перед лужей. Потому что море в этом месте было достаточно мелкое, то есть не сразу уходило в глубину, и прозрачное. А от этой лужи и до моря было тоже метров тридцать-сорок, этого пространства вполне хватало, чтобы ни о чем не беспокоиться: и в бадминтон поиграть, и в мячик.
Мне нравилось играть в бадминтон, у меня всегда были ракетки и воланчик — воланчик с перьями. Да и мама часто составляла мне компанию в игре. Но в основном мы играли в бадминтон с девочками: или моими новыми знакомыми на период нашего отдыха, или старыми, с кем мы встречались в пансионате снова.
Играть в бадминтон было сложно, когда на улице ветер, ведь тогда воланчик относит в сторону, и траектория его полёта резко меняется. А возле моря часто бывает ветрено. Но на этот случай я знала одну хитрость. На втором этаже была огромная заброшенная комната, вернее, даже не комната, а какое-то помещение. Я предполагаю, что она и предназначалась для каких-то игр или проведения досуга постояльцев. Там не было никакого лишнего хлама, просто большая длинная комната, похожая на наш школьный спортзал. И вот в неё-то мы и приходили играть с девочками в бадминтон или другие игры с мячиком, не слишком активные. Например, «съедобное-несъедобное». Так что я знала некоторые тайны пансионата, которые он приоткрыл мне раньше.
Вечером тётя Тоня обычно задерживалась у нас допоздна: они с мамой в основном сидели на балконе, пили чай и разговаривали. Мама делилась с ней переживаниями по поводу папы, бабули и Вадима с Тасей. А тётя Тоня рассказывала ей о своей жизни, о том, что она одинока, что её никто не понимает и она чувствует себя несчастной женщиной на свете. Хотя по её виду этого не скажешь. Просто она безразличная. С ней неинтересно, мне по крайней мере. Она даже разговаривает так, будто зачитывает текст по бумажке, притом без знаков препинания. Даже не знаю, о чём бы я с ней разговаривала, если бы не мама. А смеётся она как лосиха: натягивает улыбку прямо до ушей и хихикает короткими слогами «хи-хи-хи». Но в целом она неплохая.
Мама аккуратно выполняет все свои обещания, данные папе, и звонит ему в день по нескольку раз, контролирует. Мы уже четвёртый день в пансионате, всё пока спокойно. Я не стала рассказывать маме о папе и Татьяне Григорьевне и ничуть не жалею об этом. Стараюсь стереть это воспоминание из памяти как можно быстрее.
Сегодня, после того как мы позавтракали в столовой и стали собираться на море, к нам приехали гости: Надя с дядей Вагифом. Лилечка осталась с сестрой дяди Вагифа, к которой они её завезли, а сами решили навестить нас в пансионате. Они привезли целую сумку разных фруктов и большой арбуз. Мы решили всё это помыть и взять с собой на пляж, Надю с дядей Вагифом тоже. Неплохо устроившись на берегу, мы наслаждались морем и хорошей погодой. Как хорошо, что сегодня было не слишком жарко! Взрослые неспешно разговаривали, а мы с братиком играли с надувным мячом прямо в море, возле берега. Потом нас позвали полакомиться фруктами и арбузом, что мы и сделали незамедлительно. Надя улыбнулась, глядя на меня:
– Тебе тут нравится, Линда?
– Очень.
– А что именно нравится? – решила она уточнить.
"Странный вопрос", – подумала я про себя. Мне нравится всё: море, воздух, балкон, кинотеатр, мои книги, телефон, по которому я звоню бабуле, ракушки.
– Тут просто хорошо...
– Ах, Вагиф, вы бы знали, как это всё непросто, вся моя жизнь последнее время – сплошные мучения, – услышала вдруг голос мамы. Видимо, я забрела мыслями куда-то очень далеко и сейчас возвратилась обратно, в реальность.
– Рая, прошу вас, обращайтесь ко мне на "ты". Я же вас просил много раз, мне очень неловко.
– Хорошо, и вы тогда тоже на "ты", – мама улыбается и продолжает говорить о наболевшем: – Я сама удивляюсь, как я могу ещё терпеть всё это?
– Рая, может быть, хватит, сейчас не время, – Надя попыталась воздействовать на маму.
— Наденька, пусть Рая говорит, — дядя Вагиф посмотрел на Надю, потом на маму, сочувственно. — Я тебя понимаю.
— О, это так приятно, когда кто-то понимает тебя. Спасибо тебе, Вагиф. Даже родные люди считают меня чокнутой.
— Рая, ну что ты несешь? Никто так не считает! — Наде явно не нравится эта беседа.
— Считаете, не нужно притворяться. Вот только не нужно притворяться. Я, Вагиф, всегда откровенна со всеми. Мне нечего скрывать. Я всегда говорю то, что думаю. А зачем мне обманывать? Что, разве люди не знают, что у меня муж — ****ун, или что брат меня за человека не считает?
Надя закатила глаза и отвернулась.
— Да, представь себе, сестренка, я все вижу и все понимаю про вас.
— Раечка, смею тебя уверить, Надя ничего плохого не говорит о тебе. Ничего плохого.
— Ах, Вагиф, это она пока еще не говорит. А может, понимает, что ты тоже честный и откровенный человек, как и я.
— Рая, я со своей стороны уверяю тебя, что с нашей стороны не будет ничего плохого в твою сторону сказанного или сделанного.
— Спасибо, Вагиф, спасибо. Поддержка родственника — это так важно в жизни, — растрогалась мама.
— Боже, я не могу это слушать! — Надя не выдерживает. — Что ты ей поддакиваешь? Ты же ничего не знаешь! От нее и так житья не бывает, а теперь она вообще возомнит себя не знаю кем.
— Вот видишь, Вагиф, — мама потупила взгляд, — о чем я тебе и говорила.
— Наденька, — обратился к ней дядя Вагиф, — понимаешь, ты не была на месте своей сестры. У нее двое детей, ей надо их поднимать. Конечно, твоя сестра хочет, чтобы ее поддержали. И как бы вы ни относились к ней, она прежде всего мама твоих племянников. Даже ради них, ради детей, нужно быть снисходительнее. Как и ради Лилечки. Это она пока маленькая. Мы не знаем, как жизнь будет складываться в дальнейшем у каждого из нас. Всегда найдутся много желающих поругать, обвинить, и мало тех, кто поддержит. А когда человека постоянно обвиняют в чем-то, он думает: "Лучше и стать таким, чем доказывать обратное, ведь все равно никто не слышит".
Вот это да! Какой же серьезный человек дядя Вагиф. Даже Надя, кажется, слушала его речь с придыханием. Мама же подавно. Как же это мило с его стороны — быть добрым вопреки многому и многим! Не знаю, смогла бы я так. Хотела бы я, чтобы дядя Вагиф преподавал у нас в школе, неважно даже какой предмет. Я уверена, что многим было бы интересно.
Хотя маленькая капелька сомнения упала на землю, и ее брызги коснулись моего лица: может быть, он говорит так ради того, чтобы просто сказать, произвести впечатление? Нет, не похоже. Да и Надя, видно, обдумывает сказанное им, не притворяется. Дядя Вагиф поддержал мою мамочку, и один этот факт делает его героем в моих глазах. И про нас с братиком он красиво сказал. Во всяком случае, какие бы скрытые мотивы ни двигали дядей Вагифом, спасибо ему большое за этот день, за этот арбуз, за эти слова. Ребенку всегда приятно, когда хорошо говорят про его маму.

глава 58

К нам приехал папа. Он останется ночевать, сегодня пятница. В воскресенье вечером мы все поедем домой, а потом в понедельник вернемся. Нас отвезет обратно или дедуля, или дядя Садир. Папа выпивший, привез еще и с собой алкоголь, будет пить здесь, возле моря. Ничего хорошего, вообще-то. Настроение сразу ухудшилось у меня и братика. А мама, кажется, рада его приезду. Почти всю ночь пятницы родители не спали, а выясняли отношения между собой, несколько раз ссорились и мирились, вымотали все нервы мне. Я не могла уснуть, хоть и очень старалась. Правда, ругались они негромко, чтобы не тревожить соседей. Мама опять ревновала папу, это основная причина ее гнева и недовольства.
Под утро они, наконец-то, уснули. Братик спал всю ночь, ему они не мешали. Скорее бы воскресенье. Затем, проснувшись, мы, как и положено, отправились на завтрак. После завтрака — на море. Мне очень хотелось остаться в номере и никуда не ходить с ними, но я не рискнула отказаться. Пришлось идти. На море к нам присоединилась тетя Тоня. При ней родители вели себя более-менее нормально. Хотя время от времени мама подкалывала папу, будто в шутку, выразительно бросая взгляды в сторону тети Тони, как бы намекая ей: "Я же тебе говорила, вот, мол, посмотри на него".
Мама рассказала папе про визит Нади и дяди Вагифа, красочно расписывая тот факт, что дядя Вагиф на ее стороне, он ее понимает как никто другой, и наконец-то кто-то может оценить ее страдания по заслугам.
— Витенька, он сразу понял, что происходит на самом деле. Мои родственники — шакалы, которые только и ждут, когда мне будет плохо. Тогда-то они и порадуются.
— Да, он нормальный мужик, я сказал сразу.
— Нет, Витя, значит, нормальные люди все понимают, все видят.
— Да, — соглашался папа. — Линда, а ты как, не устала отдыхать? — теперь он обращался ко мне. — Смотри, а то совсем паутиной заростешь от безделия тут. Надо шевелиться, уроки-то хоть повторяешь? За братом смотришь? Рай, она помогает тебе тут?
— Да, помогает, помогает, отстань от нее! Ты слышишь, что я тебе говорю вообще? Вагиф сразу понял, кто такие мои родственнички. Еще немного подождать, и он про Надьку все поймет тоже, я уверена. Она тоже говно порядочное... Хотя, — продолжила мама, чуть задумавшись, — я не хотела бы, чтобы они расстались.
- Как бы твоя сестра еще кого-нибудь себе не нашла! Она, как я посмотрю, хваткая до такого дела. Мужиков как перчатки меняет. Роди;ла от одного, теперь с другим, завтра еще третий появится.
- По****унья, — добавила мама. — Бедный Вагиф! Прикинулась овечкой.
Я тихонечко зову братика, и мы с ним выходим в коридор.
- Пойдем посидим на балконе, — предлагаю я.
- Пойдем.
Я имею в виду большой общий балкон в холле. Там обычно никого не бывает, вот и сейчас не было. Прихватила братику пару маленьких машинок, а себе — книжку. Посидим тут с ним немного: он пусть поиграет, я почитаю.
- Линда, а потом пойдем в беседку? — братику нравится играть в беседках, это в тех, которые расположены напротив, но чуть дальше от главного входа в пансионат.
- Хорошо, давай через полчасика.
- Давай. А это долго?
- Нет. Быстро. Ты поиграй немного пока с машинками, а я скажу тебе, когда.
- Хорошо. Вжжжж! — братик включился в процесс игры.
Обычно после обеда, когда мама с братиком спят, я иду играть с девочками, моими знакомыми. Мы неплохо проводим время: разговариваем, рассказываем разные истории, новости друг другу, страшилки про «Красную руку» или «Синее одеяло», играем в игры, просто гуляем по пансионату. Иногда я беру с собой и братика, когда он просится. Очень повезло, что на нашем этаже живут еще два мальчика примерно его возраста и одна девочка, с которыми братик может играть и общаться. Но все равно за ним нужно приглядывать. Ведь недавно мы его потеряли.
Дело было так. Все началось с того, что мой братик влюбился. В девушку из столовой. Она вроде бы из Москвы, но точно не знаю, отдыхает здесь с братом. Они с ним очень похожи, только брат ее старше. Сидят в столовой недалеко от нас. Ей примерно лет двадцать пять. Она блондинка, полноватая, с длинными волосами, которые собирает в хвост. Симпатичная. У этой девушки очень примечательная длинная юбка, она часто ее надевает, голубая с белыми ромашками. Почему я сразу обратила внимание на юбку? Потому что у нас дома лежит точно такой же материал. Метра три. По-моему, его нам подарила бабуля. Но точно не помню, он у нас уже давно. Красивый материал, и цвет, и ромашки. Даже не знаю, как зовут эту девушку, вроде, Светлана.
Так вот, мой братик теперь старался быстро съесть свою порцию в столовой и сразу бежал к столику, за которым сидела его возлюбленная с братом. Братик вставал рядом и смотрел на нее во все глаза, не замечая больше ничего вокруг. Я тогда сразу же спешила к маленькому Ромео, чтобы отвести его с извинениями и глупой улыбкой на лице от московской Джульетты. Бедная девушка, она ведь не успевала съесть свою порцию к этому моменту, и ей было все время неловко. Она и ее брат, конечно, улыбались и расточали благодушие по всей этой нестандартной ситуации, но все же, все же было неловко.
— Тебя что, привязывать надо? — спрашивала я потом братика.
— Нет.
— А я думаю, надо.
— Нет, — отвечал снова братик с надутыми щечками.
А потом он пропал. Раз и все. Нет братика. Только что стоял на балконе, вот только что, а теперь его нет нигде: ни на балконе, ни в номере, ни в холле.
— Мам, я видела его буквально минуту назад.
— Где он может быть? Он не свалился?
— Нет, бортики высокие.
Начались поиски: я, мама, тетя Тоня, два новых друга братика, их родители. Куда же пропал ребенок? Сначала я не очень переживала: братик у меня сорванец еще тот, мне не раз приходилось ловить его по всему пансионату. Но тогда он был у меня на виду или хотя бы в поле моего зрения. А сейчас я не знала, в какую сторону мне направляться. Решила действовать так: буду искать по порядку. С четвертого этажа до первого, потом улица, беседки и так далее. Не мог же он испариться. Найду! Четвертый этаж исследован, третий, второй. Заглянула и в столовую, и в библиотеку, и в заброшенную комнату, даже в кинозал. Нигде его не видно. Ладно, ищем дальше. Первый этаж, холл, беседки, улица. Черт побери, это уже не смешно! Ну попадись он мне в руки — выпорю его как сидорову козу! Тревожно, страшно. Ну где этот балбесик может быть?
Так, теперь буду искать в обратном порядке: улица, первый этаж, второй...
И вот тут происходит нечто такое, от чего мой гнев и тревога моментально улетучиваются, а на смену этим чувствам приходят умиление и растерянность. Второй этаж, дверь почти в конце коридора открывается именно в тот момент, когда я, злая как собака, пытаюсь обнаружить хоть какой-то след братика. Итак, дверь открывается, а там... Мой братик, похожий на... маленького принца? Нет, на одуванчика, да, это точнее. Мой маленький братик-одуванчик собственной персоной выходит из номера за руку со своей московской Джульеттой. Она трогательно смотрит на его макушку и улыбается. Братик смотрит перед собой, но кажется, ничего не видит. Интересно, дышит ли он вообще? Я никогда его не видела таким. Он идет, нет, парит, и они проходят мимо меня. Девушка кажется растерянной, она то понимает, помнит, что я его сестра, но мой братик забыл об этом совершенно. Наверное, он просто хочет идти с ней так, держась за руку, вечность. Что ж, придется положить конец его счастливым мгновениям. Но девушка меня опередила.
— Вы его сестра? — спрашивает она, у нее приятный голос.
— Да.
— Вы, наверное, его потеряли, простите. Не ругайте его, пожалуйста. Он просто увидел нас с братом и пошел за нами, и, понимаете...
— Напросился к вам в гости? — понимающе улыбаюсь.
— Да, — улыбается в ответ.
— Спасибо, что вернули его.
Она передает мне ручку братика, и я крепко зажимаю ее.
Возвращаемся в наш номер.
— Ты ее что, с балкона увидел?
— Да. Они с моря возвращались.
— И ты побежал вниз, на первый этаж, чтобы узнать, где она живет?
— Да.
— Настырный.
Ну что же поделать? Влюбился.
— Мам, он нашелся.
Наступило воскресенье. Позавтракав как обычно, мы предупредили в столовой, что уезжаем на целый день, и отправились домой. Откровенно говоря, не знаю, зачем мы вернулись. Дома всё как обычно: папа поехал на работу, сказав, что ему нужно проверить, как проходят соревнования. Попозже приехал дедуля и предложил поехать уже всем вместе к ним, проведать остальных. Мы согласились. Я пообщалась с девочками во дворе, рассказала им пансионатские новости, они мне – свои.
Потом Лида попросила меня спросить у мамы, можно ли ей тоже поехать с нами в пансионат на денёк, её мама, Лидина, не против. Ну что ж, я тоже была бы этому рада. Идём с ней к маме, прошу её за Лиду, рядом находится бабуля, она слышит мою просьбу.В итоге просьба была принята благосклонно. И почти сразу же, в этот момент к бабуле в дом заходит Лидина мама, на самом деле я знала, что она наблюдает за нами. И когда Лида обратилась ко мне со своей просьбой, Лидина мама находилась совсем близко и всё слышала. Ну что ж, в любом случае всё решилось миром и согласием. Было решено, что завтра дедуля сперва заберёт Лиду, потом заедет за нами, и мы поедем в пансионат. А во вторник, мы ещё предварительно созвонимся, или в среду дедуля и бабуля тоже проведают нас в пансионате и заодно сходим все вместе на море, покупаемся. Вечером бабуля с дедулей вернутся домой и заберут с собой Лиду. Вот такие планы.
В понедельник дедуля заехал за нами пораньше, ему нужно было ещё по делам. Так что мы успели к завтраку. Лида пошла в столовую вместе с нами. Мамочка сказала, что она будет есть братикины порции, он всё равно не доедает, а она разделит свою еду с братиком, и с другой стороны, так как в столовой всё равно невкусная еда, мы дополнительно перекусывали в номере. Колбаска, сыр, мама наварила яиц с собой. Бабуля передала с Лидой полно пирожков и котлет. Ещё и булочек с повидлом. Так что ещё после завтрака в столовой наш пир продолжался у нас в номере, на него была приглашена и тётя Тоня. Потом мы вдоволь наплавались с Лидой и братиком в море, а уже после обеда, когда братик с мамой отдыхали, я стала показывать Лиде наш пансионат. Где что находится.
– Здорово, Линда! Как тут хорошо!
В холле на первом этаже Лиду заинтересовали телефоны.
— Они работают?
— Да. Звонить как обычно из дома. Просто набираешь нужный номер.
— Мне надо позвонить, — оживилась Лида.
— Хорошо, — я отошла чуть подальше и уселась в одно из кресел.
Наверное, хочет позвонить маме, — подумала я. Значит, позвонит моей бабуле, ведь у них нет своего телефона. Попросит бабулю позвать свою маму. Они поговорят, а потом, наверняка, бабуля захочет поговорить со мной, — улыбнулась я своим рассуждениям.
Прошло минут шесть-семь, прежде чем ко мне подошла Лида.
— Пойдем?
— Ты уже все? — удивилась я. Странно, наверное, бабуля вышла, а ответила Тася или Вадим. Хотя они бы тоже захотели поговорить со мной или хотя бы передали привет.
— Да, все. Слушай, тут такое дело... — кажется, подруга была чем-то встревожена. Может, они поругались с мамой?
— Что? — недоумевала я, так как Лида вдруг замолчала.
— Вообщем, понимаешь, я позвонила Эльдару.
Теперь понятно, почему не состоялся наш разговор с бабулей.
— И что? Ну позвонила и позвонила.
— Да нет, он, кажется, не так все понял.
— Как не так? — да и зачем мне нужно знать, как все понял Эльдар?
— Он сказал... он, наверное, хочет приехать сюда.
— Что?!
— Я не виновата.
— Лида, на хрен он здесь вообще нужен? — у меня волосы встали дыбом от страха и негодования.
— Он спросил, где я сейчас. Я ответила: «В пансионате». Он спросил: «В каком?» Я сказала: «В «Южном всплеске».
— Ты с ума сошла, что ли? Зачем ты ему сказала?
— Да я же ни о чем таком не думала, Линда.
— И что дальше? — нетерпеливо требую продолжения.
— Он спросил: «А с кем ты там? У кого?» Я ответила, что я здесь у подруги.
Тогда он сказал, что знает этот пансионат, он недалеко сейчас от него находится, и он скоро к нам приедет.
В этот момент страх заглянул мне в глаза и громко надо мной посмеялся, а у меня задрожали коленки, в прямом и переносном смысле.
— Ужас! Что же теперь будет? Он точно придет? Может, он пошутил?
— Не думаю, он вроде серьезно говорил.
— Ты не могла его отговорить?
— Я пыталась.
Ладно, надо срочно что-то придумать. Так, даже если он придёт, этот Эльдар, что мне делать? Ну, смотря что он станет делать. А что он станет делать? Ну, например, захочет поговорить с Лидой. Она подходит к нему, и в этот момент, конечно, появится мама и всё увидит, или заметит с балкона. И всё, она прибьёт меня. За Лиду, за Эльдара, за всё. Ведь это я просила маму за Лиду. Не дай Бог, мамочка подумает, что я была в курсе, что я всё спланировала. Нет! Ни в коем случае нельзя подпускать его к Лиде. Пусть убирается к чёрту! А если он не послушается? Пожаловаться на него? Но кому? Не маме же! О, чёрт!
— Когда он придёт? Он сказал что-то об этом?
— Сказал, примерно через час-полтора.
Господи, что же делать? Я сдохну за этот час сто раз.
— Пошли, — решительно обращаюсь к Лидке.
— Куда? — блеет Лидка.
— Кошке под муда!
Иду к ближайшей беседке и кое-как, замаскировавшись, приготавливаюсь караулить приход Эльдара.
— Садись. Будем ждать.
— Его?
— Нет, Карлсона, который живёт на крыше.
— Ну, Линда... А зачем нам его ждать?
— Чтобы быть в курсе. Придёт он или нет, подождём часок. Мы должны узнать, что он намеревается делать. Я не хочу, чтобы он гулял по пансионату и искал тебя во всех комнатах.
— Ладно. Ты думаешь, он станет искать?
— Откуда я знаю? Надо будет проследить за ним, может быть, он придёт, увидит, что никого нет, и уйдёт, а может быть, придётся сказать ему, чтобы он ушёл.
— А кто ему скажет?
— Ты, конечно! Подойдёшь и скажешь: «Уходи».
— А если он не послушает?
— Скажешь, что ты здесь с подругиной мамой, и она поговорит с ним по-другому.
— Ой, я не хочу, чтобы тётя Рая узнала.
Чёрт, можно подумать, я этого хочу!
— Ты просто так скажешь.
— Хорошо. Но а если он всё равно не послушает?
— Не знаю. Тогда мне придётся прогнать его.
— Как?
— Да откуда мне знать? Наору на него, швырну в него камень. Как ты вообще могла его позвать? Какого черта ты вообще ему позвонила?
— Я же не знала. Линда, а может, если он придет, я поговорю с ним тихонечко, мы погуляем здесь по пансионату, и он уйдет попозже.
От возмущения я чуть не поперхнулась.
— И где вы собираетесь гулять? Здесь? В холле на четвертом этаже? В столовой? Тут полно маминых знакомых. И моих. Тут весь пансионат от маминой работы. И что потом будут говорить про мою маму, про меня? Что мама привезла девочку, а эта девочка тут свидания романтические устраивала?
«Про себя я вообще молчу», — подумала я. — «С меня просто снимут три шкуры». Нет, я даже боялась предположить такого. Нет, нет, — мой мозг усиленно отторгал эти мысли. Никогда. Если что, я просто сама лично подойду к Эльдару и прикончу его. Забью его камнями, загрызу, как пес. Уж лучше так, чем страшные последствия, которые приведут к неизбежному. «Вот же она, сука!» — подумала я про Лидку. — «Что у нее в башке? Манная каша?»
Прошло пятьдесят пять минут, а на пятьдесят шестой Лидка дотронулась до моего плеча.
— Вот он.
Я сразу же перевела взгляд на центральный вход и увидела, что через него на территорию пансионата зашел какой-то парень. Значит, это и есть Эльдар. Он показался мне очень взрослым и нервным. Эльдар огляделся по сторонам, достал из кармана брюк сигареты и стал прикуривать.
Мы напряженно молчали. «Так, Линда, держи себя в руках. Надо посмотреть, что он будет делать дальше». Стоит, курит, неспешно двинулся к пансионату.
Проходит мимо нашей беседки, и вот сейчас он выходит на опасную зону. Когда он будет подходить к входу, его легко сможет заметить мама.
— Лида, он кажется, идет вовнутрь. Поговори с ним, скажи, чтобы он уходил.
— Эльдар, — кажется, Лида обрадовалась, будто только и ждала этой возможности поздороваться с Эльдаром.
Эльдар услышал Лидин голос, обернулся на него и широко улыбнулся, заметив Лидку.
— Лида, не надо подходить к входу.
Лида кивнула, мол поняла, и пошла навстречу Эльдару. Они стали о чем-то оживленно разговаривать. Жду. Прошло минут пять, они все разговаривают. Долго. Ладно, подожду еще. Вот они смотрят в мою сторону. Лида опустила голову, как будто ее отчитывают, Эльдар недоволен. Вдруг он стал приближаться ко мне. Он уже близко.
— Это ты, Лидина подруга?
Киваю. Смотрю ему в лицо.
— Мы тут с ней немного прогуляемся. Пройдемся немного, тут недалеко. Скажешь маме, что ты с ней была и вы гуляли.
Ну и сволочь же он! За кого он меня принимает? Ясно, это все Лидка ему рассказала, про меня, про маму.
— Хорошо? Договорились?
— Нет.
— Что значит «нет»?
— То и значит. Нет — это отрицание. Не договорились.
— Не надо наглеть.
— Вот именно, — пытаюсь сделать максимально злое лицо, на которое только способна.
— Мы пойдем погуляем. Ты же хорошая девочка.
— Нет! — рявкнула во все горло. — Уходи. Если ты не уйдешь, я закричу и скажу маме.
Эльдар пристально смотрит на меня. Прошло, кажется, сто лет, прежде чем усмехнулся, потом развернулся и направился к выходу. Неужели он уходит? Я спасена. Но еще рано радоваться, он может передумать или… Тут я вижу, как Лида засеменила к нему и схватила за руку. Она что-то стала говорить ему, он махнул рукой. Затем резко отшатнулся и, да, он вышел за ворота.
Уффф! Только бы он не вернулся обратно. Но нет, вроде он удаляется. Ушел.
Ко мне подошла расстроенная Лидка.
— Линда, он очень обиделся.
— Я тоже.
— На меня.
— Я тоже.
— Линда, я правда говорю.
— Послушай, Лидка, мне насрать на это. Поняла. Так можешь и передать ему, и всему миру. Он повел себя как настоящая скотина, а ты… ничем не лучше него.
— Ладно, извини, не говори, пожалуйста, ничего маме. А то он меня убьет.
— Не скажу, — отвечаю ей, но вовсе не потому, что переживаю или испугалась за нее, просто хочется вздохнуть спокойно и отбросить все эти поганые мысли в сторону, нет, даже не отбросить, а пнуть, как раздутый до невозможности мяч, раздутый до устрашающих размеров. Еще немного — и он мог лопнуть. Бум!
Всё последующее время, пока Лидка была рядом, я даже не хотела её видеть, не то что общаться с ней. Но деваться было некуда, и пришлось притворяться, что ничего такого не произошло.
Ещё как назло, дедуля с бабулей решили приехать за ней не во вторник, а в среду. Скорее бы она пропала с моих глаз! Ничего не понимаю: у Лидки довольно строгая мама, я знаю точно, что Лида боится её. Тогда почему она так себя ведёт?
С бабулей я отвлеклась от тревожных мыслей: мы с ней посмеялись, она рассказала о Лилечке, что та скучает по мне. Вечером, перед нашим ужином, они отчалили, прихватив с собой Лидку. По-моему, эта глупая девочка намекала мне перед отъездом, что она не прочь задержаться ещё. Ну уж нет! Хрен ей, а не задержаться ещё!
На следующий день на меня напало огромное желание раскаяться перед мамой, рассказать ей всё про Лидку и Эльдара. Потому что хоть Лидка и уехала, и вроде всё обошлось, на душе было паршиво.
«Надо сказать маме, — думала я в тот момент, — ничего не закончилось. Я сейчас промолчу, а вдруг Лидка сама расскажет кому-нибудь об этом? И тогда дойдёт до мамы, и она мало того, что разозлится на меня за Лидку, так ещё и обидится, что я ей ничего не сказала об этом с самого начала. Надо сказать! Но тогда весь отдых пойдёт насмарку, и, зная Лидку, теперь-то я в этом уверена, та начнёт изворачиваться и сделает виноватой меня. Мол, это я её надоумила. Чтобы Лидке не попало, дело-то не шуточное. Ну её вообще в задницу! Корова! Никогда больше не приглашу её никуда!» Маме я так ничего не рассказала. Прошёл день, ещё один, вроде бы всё было тихо, и эта ситуация больше не имела такой большой и ужасной власти надо мной. Уф, кажется пронесло.

глава 59

Сегодня в пансионате мамочка разговорилась с тётей Олей, мы пересекались с ней раньше здесь. Года два назад, по-моему.
— Рая, как всё изменилось, — в голосе тёти Оли слышны грустные нотки.
— Да, и не говори. Я сразу заметила, как только мы приехали.
— Пансионат уже не тот.
— Ты права. Хотя весь город изменился, весь Уцик, не только пансионат.
— Грязи столько стало, Раечка, кругом. Понаехали с сел, что они вытворяют! У нас сосед на третьем этаже квартиру продал, переехал в Самару. Ах, Раечка, что за человек был, что за семья — золото, а не человек! Сам такой ремонт сделал: паркетные полы, люстры, потолок с лепниной. Всё, всё своими руками делал, каждый сантиметр стен, полов. И что ты думаешь? Заселились новые жильцы, пожили месяц, другой, и тут Валька со второго этажа стала жаловаться: у неё в гостиной потолок влажный. Валька, она прямо под ними живёт. Пошли разбираться, что да как, и что ты думаешь? Этот придурок паркетный пол разобрал в гостиной, клеёнкой застелил, землю натаскал и помидоры выращивает в вёдрах! А всё равно, видимо, проливается вода, вот у Вальки и сырость, да и под клеёнкой, может, преет.
— С ума сойти! Они что, идиоты?
— Ха, Раечка, если бы идиоты! А в соседнем подъезде один пролёт лестничный загородили, сеткой загородили, теперь там кур разводят.
— Ужас! — мамочка в шоке.
— Представь, как говном провоняло всё. А участковому хоть бы хны! Сама же всё понимаешь?
— Понимаю, — сочувственно произносит мама. — Да что там говорить, вот я сама лично недавно в гости к Надьке ездила с детьми, подходим к её подъезду, а прямо перед нами мусор кто-то выкинул с балкона, ещё бы чуть-чуть — прямо мне на башку. Или детям. Свиньи.
— Свиньи. Скоро захлебнёмся в этом говне. Все уезжают потихоньку из города. Мы тоже думаем, прицениваемся. Соседка рассказывает, вроде у неё сестра в Краснодаре живёт, неплохо.
— Да, не знаешь, что и делать.
— Да, да, Раечка, да. И не у кого спросить всё как следует. Всю жизнь же живём здесь, и родители, и бабки с дедками отсюда. Не знаю, что и делать. Куда нам деваться? За детей страшно становится.
— А ещё, знаешь что? — мамочка говорит почти шёпотом, — У Надьки-то прямо стреляют без конца то и дело. По ночам особенно. В неделю стабильно кто-то слышит выстрелы.
— Господи, вот дожили-то! Господи, помилуй! Во что наш Уцик превратился?
— Даже думать страшно.
— Раечка, я то про что начала? В пансионате тоже вон за фасадом кучу мусора свалили. Раньше хоть и было грязновато, но не так. Сейчас прям ужас. И директор новая, злая, грубая.
— Новая? Я не заметила.
— Да! Новая. Стерва, но к тому же тупая как пробка.
— Мы тоже переезжать будем, это сто процентов. Только вот пока решаемся всё. Никак не решимся. Я то с детьми хоть завтра готова.
— Надо, Раечка, надо решаться. Я думаю, скоро вообще нам всем несладко придётся. Тоже вот чего ждём? А?
— Не знаю, не знаю. Дождёмся того, что сами не рады будем.
— Я тебе про то же. Ладно, Раечка, пора мне. Мои уже на море, наверное, пойду догонять. Ещё поговорим.
— Давай, беги.
Такие разговоры мне доводилось слышать и раньше, особенно много в школе. Конечно, от них сразу же сжималось сердце и становилось страшно. К нам в школу, перед самым концом учебного года, пришёл новый учитель — какой-то нервный и злой. Нам всем он очень не понравился, сразу же. Но потом другая учительница сказала, что на его глазах убили его родственника. Поэтому надо относиться к нему терпимее. Мы с Катькой потом разговаривали о нём.
— Линда, что ты думаешь по этому поводу?
— Не знаю. Жалко его, конечно, это правда страшно. Но он какой-то озверевший, орёт на всех, бьёт мальчиков.
— И я о том же. А если он сам прибьёт кого-то? Помнишь Бахтияра?
Да, я помнила про Бахтияра. Как-то раз на уроке этот учитель схватил его за ворот рубашки и свитер и стал трясти как тряпичную куклу, у Бахтияра даже очки слетели с носа. А Речкина он схватил сзади за шею и придавил его голову к парте. Да, много раз такое было.
- Вполне возможно. Когда он кричит, у него даже слюни летят изо рта.
И, по правде говоря, я до сих пор не разобралась насчет этого учителя. Да, безусловно, его очень жалко: человек пережил утрату, огромное горе, и все мы ему сочувствовали. Но он не провел нормально ни одного урока, все время только кричит на всех и обзывается. А в такие моменты, как бы ты ни относился к человеку, тебе становится страшно рядом с ним.
Да, вообще-то, и другие учителя не лучше. Орут, стучат указками, как ненормальные, обзываются, говорят, что все мы позорно закончим свои жизни. Ничего хорошего, в общем.
Еще я знаю, что и у мамы на работе тоже не все в порядке в этом смысле. Многие старые работники, те, кто давно работал, уезжают со своими семьями в другие города. На их место приходят новые, и эти новые работники начинают сеять раздоры. Происходят какие-то скандалы и выяснения отношений. Конечно, и до их прихода на работе у мамы тоже было не все ладно в этом смысле: были и сплетни, и шушуканья между собой, но теперь это стало очевиднее, что ли, громче, злее. К таким выводам я пришла, слыша теперь разговоры мамы и ее коллег.
Хорошо, что сейчас мы в пансионате, отдыхаем, рядом море. А когда жарко светит солнышко, на всех накатывает приятная леность, медлительность. Даже думается так, как будто мысли макнули в сахарный сироп. Жаль, но скоро закончатся каникулы, и опять надо будет идти в школу. Так всегда бывает: когда только каникулы начинаются, ты думаешь, что еще впереди полно времени и ты все успеешь. А потом проходит один месяц, и это еще ничего, подумаешь, впереди целых два месяца отдыха, шестьдесят дней. Но июль тоже заканчивается, остается август, и вот тут-то уже настроение портится. Ты ведь запланировал себе повторить все за лето, подтянуть себя, прочитать заданное, может быть, даже заранее что-то поузнавать, чтобы было легче. Но не тут-то было: начинаешь осознавать, что ты не сделал половины из запланированного, даже четверти. А времени остается мало. И то, что остается, уже не хочется тратить на повторение или неинтересные дела. В школе и у меня, и у Катьки нет даже любимого учителя, который бы нравился нам более-менее чем остальные. Да, честно говоря, ни у кого в нашем классе нет такого учителя. Все учителя скучные и занудные, и уроки ведут неинтересно. В классе биологии я как-то относила в подсобку плакат, так вот, когда зашла вовнутрь, стала чихать: там такая пыль! Все плакаты свалены в кучи, чтобы найти какой-то, нужно перевернуть все сверху, и плакаты все старые, некоторые порванные и заклейные.
Я ещё тогда усмехнулась, глядя на эти плакаты, потому что мне представилось, что эти подсобки — наши учителя, такие же пыльные и захламлённые старьём. Им бы всем не помешала хорошая уборка! Всем, кроме Наиды Эдуардовны: она и так чересчур блестит и благоухает. Скорее бы закончить школу и забыть про неё напрочь.
Хотя, если мы всё же переедем в другой город, значит, я пойду в другую школу. Интересно, какая она будет? Знаний в моей голове не так уж и много, очевидно, в любом случае, мне придётся изрядно попотеть, чтобы доползти до выпускного. А может быть, там будут другие учителя, хорошие? И будут всё понятно объяснять детям? Хорошо бы так и было. Ведь я не против учиться и осваивать новые школьные горизонты. Даже имею на это большое желание. Кто не хотел бы получать пятёрки и вообще хорошие оценки? Все бы хотели. Это и так понятно. Но если учителя там такие же, как и в нашей школе, то даже не знаю. Наверное, освоюсь как-нибудь, опыт имеется, так сказать. Что ж, поживём — увидим.
Бабуля рассказала мамочке по телефону, что вроде бы Вагиф сделал Наде предложение, сказал, что всё должно быть по правилам, нужно пожениться, у него серьёзные намерения. А уже потом в нашем номере мама сказала об этом мне.
— Линда, она не согласится, — уверяла мамочка.
— Почему?
— Дура, потому что. Он не в её вкусе, он ей не нравится.
— Как же дядя Вагиф может не нравиться? Жалко, мам, он такой хороший.
— Вот такие хорошие, Линда, всю жизнь и страдают. А такие козлы, как Ляпишев, всегда счастливы. Потому что их все любят и умирают от любви к ним.
— Но он же не женился на Наде, — имею в виду Ляпишева.
— Хм, конечно, и никогда не женится. Такие кобели на самом деле бздуны ещё те, только воздух портят своим присутствием. А на деле ничего из себя не представляют.
— Но, мам, если Надя не захочет, то он тогда её бросит?
— Не знаю, но вообще-то Надька не дура. Она своего не упустит, только притворяется идиоткой, мол, порядочная и вся такая воспитанная. А на самом деле и в грязи покопаться не прочь ради выгоды.
Моя мамочка снова оказалась права, как это выяснилось потом, в следующем телефонном разговоре с бабулей. Надя не дала определённого ответа дяде Вагифу, а сказала, мол, надо подождать, это всё слишком быстро, она не хочет спешить. Пусть и Вагиф подумает как следует.
Да, Надя не любит дядю Вагифа, я теперь это тоже понимаю. Ведь любая женщина выйдет замуж за мужчину, которого она любит или хотя бы он нравится ей. Это нормально и правильно. А если не хочет, значит, не любит. Мамочка говорит, что если бы на месте дяди Вагифа был бы Ляпишев, Надька побежала бы за ним, сверкая пятками. Только вот он никуда её не зовёт. Дуреху.
Даже тётя Тоня не прочь пофлиртовать с другими мужчинами, я сама видела. Хотя эта лосиха действует не столь очевидно, всё же можно это понять, если приглядеться. Например, проходя по коридору мимо сидящих в холле мужчин, она сразу вся втягивается в себя, как прищепка на верёвке, и пытается делать беззаботный вид, а ещё сразу начинает будто что-то рассказывать или оживлённо отвечать на вопросы, которые ей были заданы давно до этого момента.
— Линдочка, девочка ты моя хорошая, ты спрашивала про медуз, да, их много сейчас в море. Но их не надо бояться, они безобидные.
Нет, вы только послушайте её трели, это когда же я боялась медуз? Никогда! Я запросто плаваю с ними в море и беру их на руки. И спасаю их, когда они оказываются на песке, выброшенные на него волнами. И вовсе я не спрашивала тётю Тоню про медуз, а просто заметила вскользь, что на море их стало значительно больше.
А еще на пляже тетя Тоня любит полулежать или сидеть в красивой, грациозной позе, особенно если рядом находятся какие-нибудь мужчины. У нее и шляпа подходящая для такого случая: соломенная, широкополая, слегка прикрывающая верхнюю часть лица. Я думаю, это для того, чтобы тетя Тоня могла незаметно наблюдать за окружающими и понимать, какое впечатление она на них производит. Я не сразу заподозрила ее во всех этих дамских ухищрениях. Меня смущал тот факт, что для чего ей грациозно бродить по пляжу, заходить в воду, загорать, если вроде бы поблизости никого нет. Вернее, нет никого, стоящего внимания тети Тони? Но потом я все поняла, когда заметила, что тетя Тоня временами поглядывает в сторону нашего пансионата, а именно балконов, расположенных так, что с них хорошо обозревался клочок моря и берег, на котором мы и находились в данный момент. Вдруг на одном из этих балконов притаился какой-нибудь принц на белом коне, который тотчас влюбится в тетю Тоню и увезет ее в свой роскошный замок? Вот тут-то тете Тоне надо быть готовой к такому повороту событий, чтобы очаровать принца своей грацией и женственностью. И еще большой соломенной шляпой. Что ж, это дело тети Тони. Ей в этом можно только пожелать успеха и еще посоветовать не смеяться при принце сразу, если вдруг он все-таки появится. Пусть он сначала влюбится в нее как следует.
Не хочу встречаться с папой, не хочу его видеть. Без него все так хорошо, а с ним сразу все становится плохо. Даже здесь, в пансионате, как только он появляется, у меня портится настроение.
Сегодня мы с мамой, братиком и тетей Тоней, конечно, как обычно, проводили время на пляже после завтрака. Поплавали, поиграли с братиком, сидим все вместе, кушаем черешню. И тут я замечаю какого-то мужчину вдалеке, он движется в нашу сторону. Смутно знакомый. Спустя мгновение понимаю, что это папа. Я его не сразу узнала из-за его необычного вида: закатанные брюки по колено, как у рыбака, расстегнутая рубашка, походка неестественно бодрая и энергичная. Подходит, улыбается. И тут до меня доходит, что он сильно-сильно пьян.
– А, вот вы где! Я сразу понял, что вы на пляже, – обращается к нам папа, а потом к тёте Тоне: – Моё почтение прекрасным дамам! Какая у вас красивая шляпка. Раечка, – теперь уже к маме, – как я по вам соскучился! Думаю, надо проведать моих, как они там на солнышке поживают?
– Вить, на каком солнышке? – недовольно интересуется мама.
Действительно, она права. Если бы мы хоть минуту пожили на солнышке, от нас бы остались одни головешки. Папа, наверное, хотел сказать "загораете". Хотя мне всё равно, что он хотел сказать. Одно то, что я его сейчас вижу перед собой, вызывает грусть и печаль.
– Ну, на солнышке, Рай. Море, солнышко, вода...
– А ты чего в таком виде, Вить?
– В каком таком? – папа осматривает себя. – В нормальном виде. Тонечка, вот скажите, в каком я виде?
– В нормальном, – улыбается тётя Тоня, пытаясь, видимо, сгладить ситуацию.
– Вот видишь, в нормальном.
– Ты пьян! Ты пьян как скотина, Витя!
– Ничего подобного, так, пригубили на работе в честь соревнований.
– Кажется, я даже знаю каких, – резко отвечает мама.
– Ничего ты не знаешь, – заключает папа и ложится на песок. – Лучше буду загорать.
Всё, всё сразу испорчено: настроение, купание, день, море, солнышко. А в голове только один вопрос: когда он уже уедет обратно?

глава 60

Папа уехал на следующий день вечером, успев сильно поругаться с мамочкой и со мной, но позже помириться. Я рада, что мы еще в пансионате. Ведь вполне вероятно, что мама прервала бы наш отдых из-за папы. Ее могло что-то не устроить в его поведении, показаться подозрительным. Могло быть все что угодно. И тогда мы бы срочно вернулись домой, чтобы маме было проще контролировать папу и его поведение. Думаю, море и умиротворение от него сыграли в этом немаловажную роль. Мамочка очень устала в последнее время, все эти переживания, не только по поводу папы, но и Вадима, и Таси, Нади и бабули — все это измотало мою мамочку. Поэтому здесь она отдыхала от всего, восстанавливала силы и нервы.
Я давно заметила, что поездки — это всегда некое приключение, большое или маленькое, смена обстановки, новые впечатления. Человек наполняется ими, наслаждается, анализирует и обдумывает их, сравнивает. А потом наступает такой момент: человек снова устает, только уже от нового и даже интересного. И хочет домой. Может быть, это так заложено в природе человека — постоянно уставать от всего? Даже от самого хорошего. Дома он устает от дома, на работе — от работы, в школе — от школы, в путешествиях — от новых впечатлений и так далее. Можно даже устать от мороженого, если объесться им вволю. Лидина мама часто говорит Лидке: «Как же я от тебя устала!» Значит, можно устать и от детей. Интересно, это нормально или все-таки неправильно?
Вот я, например, часто устаю от папы. Устаю и от братика временами. Но это совершенно разные виды усталости. От братика я устаю постепенно, потому что он проказничает, иногда ведет себя как настоящий варвар, и нужно приглядывать за ним, быть начеку. А от папы я устаю сразу, как только вижу его. Как будто все силы моего организма включаются на полную мощность: пых-пых, жди подвоха справа, слева. Жди оскорбления, жди скандала. Наверное, я не могу это правильно объяснить, но, как только я вижу его, когда он возвращается с работы или откуда-то еще, мое нормальное настроение сразу улетучивается. Это похоже на то, как будто открыли флакончик с духами и разлили его: все приятные запахи мигом улетучились, а на полу остался лишь пустой флакончик.
Мама говорила мне и другим огромное количество раз, что ей сложно с папой, что он ее угнетает, врет ей и изменяет, и самое главное, что она ни в какую не хочет жить с ним, не хочет, чтобы он был рядом. Но тогда почему она не уходит от него, не разведется с ним? Вот и недавно, после всех очередных жалоб на папу тете Тоне, мама сказала:
– Господи, глаза бы мои его никогда не видели! – а потом добавила: – Разойтись бы надо с ним по-хорошему, но приходится терпеть ради детей.
И это мамино мнение мне категорически не нравится. Я, наоборот, не хочу, чтобы она терпела ради нас папу. И братик не хочет, я знаю. Нам с ним спокойнее без папы. И я говорю об этом мамочке снова и снова. Она соглашается, а потом вот тебе на!
Вечером мама пошла звонить бабуле, чтобы узнать свежие новости, мы с братиком остались в комнате. Я читала, братик возился с игрушками рядышком. Минут через двадцать мамочка вернулась и, едва переступив порог, огорошила меня словами:
– Линда, бабуля мне сейчас сказала, что Лидку мать её избила.
– За что?
 Господи, только бы это не из-за Эльдара, только бы не из-за их встречи, умоляю.
– Лидка была у тётки, ну, жила у той пару дней, и вернулась домой с прогулки, а у неё запах изо рта алкоголя. Тётка её не поняла сперва, что такое, потом, когда до неё дошло, она Лидку дыхнуть попросила, ну и сразу матери её позвонила. Мол, твоя дочь пьяная. Та сразу к тётке помчалась с одним Лидкиным братом, другого не было дома в тот момент. Ну и правда, Лидка пьяная, от неё запах, хотя она валерьянки выпила как будто. Видимо, чтобы запах исчез. Поэтому-то её тётка и не поняла сразу.
– А где она так?
– Ясное дело где, с подругами напились. Вроде подозрение на Аньку, это её одноклассница. Этой Аньке тоже влетело, когда стали разбираться.
– А ещё кто?
– Ну, пока только про Аньку известно.
– И что, сильно она была пьяная?
– Лидка?
– Да, мам.
– Наверное, не знаю. Да, Линда, какая разница? Даже если бы пару капель выпила, она пьяная домой пришла. Вот же новости!... Да, Линда, – спохватилась через мгновение мама, – она же тут с нами была! Вот же обманщица, вся в мать свою, потаскушку. Вот они, корни гнилые, вот оно, нутро поганое. Я всегда об этом говорила. А здесь ты ничего не замечала такого? А? – мама посмотрела на меня недоверчиво.
Интересно, сказать или нет? Про Эльдара. Нет, если сказать сейчас, мама подумает невесть что после Лидкиного пьянства. Уже ничему не поверит. Да и вроде про Эльдара речи не было. Слава Богу! А если что и всплывет, вообще скажу, мол, по пьянке померещилось. А что, раз Лидка теперь алкашка.
Я ни капли не сочувствовала Лидке в тот момент, обида на нее еще была слишком ощутима в моей душе и памяти. Пусть сама и выкручивается как может! И вообще, ведь в это дело могла бы и я быть замешана. Нет уж, лучше держаться от всего этого говна подальше.
— Нет, мамочка, ничего такого я не замечала здесь.
— Вот и хорошо. Смотри, Линда, как люди могут быстро испортиться, быстрее, чем яблоко сгниет на базаре. Если у человека гнилье внутри, рано или поздно оно и наружу полезет.
— Да, мамочка.
— А у тебя пример — твой отец алкаш и Сачок. И Вадим. Ничего хорошего, Линда.
— Я знаю, мамочка.
— Да, Линдочка, я знаю, что ты знаешь. Мы же столько натерпелись из-за этих мудаков. Ну их к черту! А Лидка — та еще стерва, как оказалось. Ты с ней теперь осторожней будь. Неизвестно, чем это еще обернется.
— Мам... а Лидку сильно избили?
— Да, бабуля говорит, что мать ее ремнем отхлестала и за волосы отодрала. Сказала, что теперь она вообще на улицу носа не покажет. Сейчас она у бабули во дворе уже, домой ее вернули, привезли. Лидина мама просила твоего деда привезти их, звонила к ним домой. Поэтому мать так в курсе. Хотя все уже там в курсе.
Но, как оказалось, не все, и маме захотелось ввести в курс происходящего ещё и тётю Тоню.
— Линда, сбегай, доченька, позови ее. Скажи, я сейчас чайник поставлю.
— Ладно.
И уже через три минуты мы снова в нашем привычном составе коротали очередной вечер у моря в пансионате "Южный всплеск". Мама красочно и животрепещуще вновь пересказывала свой разговор с бабулей: и они то охали, то возмущались, то жалели Лидку, уводя временами разговор в свои воспоминания и житейские будни. Я, слегка сонная, бродя сквозь их слова и мало что воспринимая, вдруг услышала, как мама сказала:
— Этот ****ский двор! Вспомнилось вдруг, Тоня, я тогда в школе училась, в классе пятом, а у нас во дворе семья жила, они уже давно как переехали. У них три девочки были, и все примерно ровесницы. Я не то что с ними дружила, но по-соседски общались, они постарше были. Я же в основном с Надькой то возилась. Мы с ней и в школу, и из школы, и дома — всё вместе. И Вадим потом. Он же сейчас тоже пьет как собака.
— Да, Раечка, знаю.
— Так эта семья, девочки у которых, одна из них, средняя, её Леной звали. И ещё сосед был, тоже взрослый, прям взрослый, по-моему, он школу уже закончил. А у моей матери дома подвал большой такой, и в него со двора можно прошмыгнуть незаметно, в него со двора дверка ведёт маленькая.
— Ага, — кивала головой тётя Тоня, видимо, ей было интересно узнать продолжение истории.
— Так вот, отчим значит как-то вернулся с работы пораньше. Отец мой, ну, он отчим.
— Да, я поняла.
— И что-то решил пройти через эту калитку в сад, ни с того ни с сего. По-моему, забрать что-то надо было ему в подвале. Ну, заходит в подвал, проходит вглубь, а там эта Ленка и этот сосед, оба полураздетые. Он прямо опешил, конечно, сначала растерялся, а они сразу шмыг — и в разные стороны. Этот сосед к себе через калитку, во двор, а потом домой. А Ленка то в другую сторону побежала и прямо в сад к нам попала и как звереныш добежала до забора. Возле забора присела на корточки и сидит так, дрожит вся и плачет. А как потом выяснилось, они так уже делали несколько раз: она со школы приходила, и потихоньку шмыгали к нам в подвал. Мать с отцом на работе, мы все в школе, возвращались да и не заглядывали то в подвал никогда. Мы в сад выходили через дом, с другой стороны. Редко со двора то ходили. Отчим потом говорит: «Как вспомню то Ленку, сидит, дрожит как осенний лист, косички разметались, синие ленточки в косичках. Аж жалко так с одной стороны. А с другой стороны — это ж надо так напоскудничать!" Сразу и отцу и матери рассказали ее. Отец Ленки, толстый такой был, схватил за косы Ленку и отрезал их прямо коротко. Потом во дворе все говорили, возмущались. А этому соседу хоть бы хны. Как с гуся вода. Еще ходил потом, посмеивался. Сначала, правда, дома отсиживался, с ним поговорили, конечно, тоже, поругали. А вот Ленке досталось. Я вот вспомнила сейчас про Ленку, совсем из головы вылетело. ****ский двор. И что ни дом, то алкаши.
— А строят из себя! — возмутилась тетя Тоня. — Слова не скажи. У нас тоже таких полно, целая многоэтажка.
— А Лидка вся в мамашу пойдет. Чуть подросла и давай выкрутасы устраивать. Вот увидишь, она еще себя покажет.
— Согласна, согласна, — поджала губы тетя Тоня, — причем не с лучшей стороны... А с мужем то как, помирились?
— Да так себе, этот потаскун своего не упустит. Звонила ему сегодня тоже, вроде нормально отвечает, не пьяный. Я и по ночам тихонечко встаю и проверяю его, звоню: дома ли он?
— И как?
— Эта скотина дома оказывается все время. Не знаю, может, ему просто везет так.
— Так может, и нормально все, Рая, зачем же напридумывать?
«О, это ты зря, лосиха, сказала. Мамочка этого так не оставит», — подумала я.
— Тоня, а вот откуда ты это знаешь? — мамин вопрос не предвещал ничего хорошего. — Ты, может быть, знаешь лучше, чем я, моего мужа?
— Нет, что ты, Раечка, я не то имела в виду. Я наоборот хотела сказать, может, все хорошо, — сразу растерялась мамина знакомая.
— Ничего не хорошо, Тоня. Все совсем не хорошо. И, наверное, уж кто-кто, а я лучше знаю.
— Да, конечно.
— Поживи с мое, потерпи, как я терпела, помучайся, горшки повыноси за его мамашей, вот тогда и говори что-то. ****ей его поотгоняй от семьи, в которую те так и норовят залезть, вот тогда и рассуждай.
— Ты права, Раечка, — решила не нагнетать обстановку тетя Тоня, за что я ей была очень благодарна. — Я действительно глупость сказала.
— Не переживай, — проявила великодушие мамочка, — понимаю, ты хотела как лучше. Но если бы ты знала эту сволочь, как я его знаю, то ты бы понимала. Сколько я натерпелась, Тонечка, всего даже не рассказать. Кстати, не забудь мне напомнить завтра позвонить тете Любе, съездим к ней на следующей неделе, я тебя познакомлю с ней. Всю правду говорит. Расклад она делает хороший, большой.
— Да, Раечка, я уже вся в нетерпении.
Время от времени я вспоминала про Незнайку: где он сейчас, чем занимается? Мне бы хотелось его увидеть, поговорить с ним, рассказать ему новости, но так как это было невозможно, мысли о Незнайке, немного покружив в моей голове, улетали вдаль безвозвратно. Что толку думать о чем-то или ком-то, зная, что это все бесполезно? Вернее, думать-то можно, огорчаться не следует.
Совсем недавно я сделала очевидное открытие: если мы все же переедем в другой город, как предполагается, то тогда я больше никогда не увижу Незнайку. Грустно. Но, честно говоря, сейчас в городе такая обстановка, что Незнайка может уехать первым. Почему бы и нет? Многие уехали, наши знакомые, и по двору, и мои по школе. В основном я узнавала об их отъезде, когда он уже случался. Разное теперь происходит быстро и неожиданно. Поэтому у меня нет ни малейшего желания впадать в тоску о Незнайке, грустить о нем, ведь возможно так все обернется, что станет только хуже. Я растеряна, многого не понимаю, но вижу явные ухудшения в городе. Уцик уже не такой, как прежде, это правда. Перемены видны повсюду, и чаще они нехорошие.
Мы всё-таки не доотдыхали весь положенный нам срок и возвратились домой пораньше. Мама сказала, что она уже устала от моря и дома у неё накопилось множество дел. Жаль, я бы побыла в пансионате подольше. Так как у мамы есть ещё оставшиеся дни отпуска, она не пошла сразу на работу, сидит с нами дома. В первый же день нашего возвращения мамочка сильно поругалась с Марией, обвинив ту в том, что она лазила по её вещам в нашем доме. Но сначала она высказывала своё возмущение по этому поводу мне.
— Нет, Линда, ты только глянь, вот посмотри, посмотри, это же она тут лазила. Кто же ещё? Сачку на хер моё бельё не нужно. Это она, я тебе говорю, вот же сука поганная, — негодовала мама, выдвигая ящики шифоньера. — Тварь, потаскуха, она что, думает, Райка дура? Можно вот так вот всё тут обгадить, а Райка ничего не заметит? Ты смотри, она и трусы мои трогала. Линда, я знаю, мне и тёть Люба говорила, что на нижнее бельё хорошо колдовать. Хорошо колдовство тогда действует. Как знала! Вот же, видишь, я так никогда не складываю. А тут же всё перерыто. Вот же сволочь! Ну сейчас я ей покажу.
Не успела я и глазом моргнуть, как моя мама уже стояла возле дверей дома Сачка.
— Где эта гадина? — задала мама громко вопрос, имея в виду Марию. — Где эта сука поганая, поганная сволочь?
В этот самый момент из комнаты на кухню вышла Мария, вытирая руки об халат.
— Ты чё орёшь?
— Я чё ору? А ты, сука, не понимаешь сама, чё я ору? Ты какого хера мои вещи трогала?
— Успокойся, идиотка несчастная.
— Успокойся? Я тебе сейчас успокоюсь! Ты думаешь, я не заметила ничего? Ты на хер мои трусы брала и лифчики? На что ты колдовала? Отвечай, стерва!
— На хера мне твои вонючие трусы сдались? Совсем умом тронулась?
— Я тебе покажу, кто тут умом тронулся! — Мама схватила со стола бокал и со всей злостью швырнула его на пол.
Стакан разбился.
— Я тебе, сука, сейчас мозги вправлю живо! — мама кричала все громче.
— Успокойся, юродивая.
Мария попыталась оттолкнуть мамочку к выходу, наверное, чтобы потом захлопнуть перед ней дверь. «Только бы они не подрались!» — промелькнуло в моей голове.
— Рая! Маша! — это рявкнул на них из-за моей спины Сачок. Надо же, я даже не заметила, как он очутился рядом. Но это и не важно, важно было то, что мама и Мария тут же повернулись в его сторону и премолкли.
— Прекратите немедленно! Обоих выгоню из своего дома, если не замолчите!
Странно, но вопреки всем моим наихудшим ожиданиям и мама, и Мария послушались Сачка и в тот же миг разошлись в разные стороны. Мамочка пошла к себе домой, а Мария — в туалет. Уф, Сачок появился как нельзя вовремя, страшно подумать, чем могло бы все закончиться. Моя мамочка полна сил и энергии, и сейчас ей лучше ни в чем не перечить.
В следующий мой визит к бабуле я увиде;лась там с Лидкой. Она почти сразу же появилась на пороге, когда узнала, что я у бабули в гостях. Чуть погодя мы уединились с ней в дальней комнате.
— Линда, меня поймали с поличным, — хихикнула Лидка.
— Сильно досталось?
— Да ерунда, — отмахнулась та, — уже почти зажило.
— Дура ты.
— Я знаю. Ну дура и дура, что ж теперь поделать?
— Действительно, что ж поделать? — съязвила я. — Например, не дуреть еще больше.
— Линда, вот скажи мне, что им всем от меня надо?
— Кому всем? — не поняла я вопроса.
— Матери, тетке, братьям, соседям.
— Не знаю, ничего, наверное, не надо, — пожимаю плечами.
— Нет, им всем много чего надо. Им надо лезть, куда их не просят. Делать, что их не просят.
— Это к тебе лезть?
— Ко мне. Мать меня годами не замечает, ну хорошо, месяцами, неделями точно. Ей же насрать, что я, где я, пожрала ли я? А потом она вспоминает обо мне и начинает воспитывать.
— Ну, наверное, всё же заботится о тебе.
— В чём же? Ты знаешь, что у неё два хахаля. Что, глаза расширила? — Лидка, видимо, заметила моё удивление. — Да, они не знают друг про друга. А я знаю про них. Она до того обнаглела, что от твоей бабки им звонит, называет Лариса Сергеевна или там Пелагея Степановна какая-нибудь, их. Каждый раз по-разному, хм, наверное, чтоб не запутаться самой. Не знала? Кто она после этого? Мы с тобой сидели рядом, она при мне звонила несколько раз.
Отвожу взгляд в окно. Сказать мне нечего. Ответить тоже.
— Молчишь? Шлюха она после этого, вот кто.
— Лид...
— Что? А потом, если бы не тётка, она бы и не знала ничего. Ей похрен на меня, понимаешь?
— Лид, я не знаю, что сказать. Но пить — это не выход.
— А кто пил? Мы просто бутылку пива на двоих выпили с Алкой. И всё.
— Ну и что? Тем более ты на неё злишься, что она обманывает, мама твоя. А сама тоже врёшь. Ведь так? Когда врут, понимают, что плохое натворили.
— А куда мне деться от них?
— И этот Эльдар, ты же понимаешь, что он скользкий тип. Я чуть с ума не сошла в тот раз. Ты меня подставила бы тоже. Ещё как бы подставила. Ты просто не знаешь. И если тебе всё равно, что тебя отлупили, мне нет. Притом не за что. Я так не хочу.
— А как ты хочешь? — в голосе Лидки явственно чувствовалась злоба.
— В том-то и дело, что никак. Если всё в таком вот будет виде, то никак не хочу. Мне и своих проблем хватает.
— Тебе-то?
— Мне.
— Это тебе, у которой папочка работает большим начальником, бабушка которой сдувает с тебя пылинки? Тебя-то на машине водитель папин возит. Тебе легко рассуждать. Щелк-щелк пальцами, и смотрите, нашей Линде всё готовенькое на блюде приносят.
Все ясно, Лидка, наверное, сошла с ума. Ее избила мама, и задела важные органы в мозгу, и только сейчас пошло осложнение.
— Лида, ты несешь несусветную чушь. Если бы ты подумала хорошенько, то вспомнила бы, о чем я тебе рассказывала. А насчет бабули — это ты зря. Бабуля часто покупает нам с тобой одинаковые подарочки. И сладости.
— Вот именно! Мне не нужны твои подачки! Подавись ими! Сука!
Лида вскочила с кровати и собралась выйти из комнаты, и, наверное, вообще из дома. Вдруг она резко повернулась ко мне и бросилась на шею со слезами.
— Прости меня, прости, пожалуйста. Я правда не хотела ничего такого сказать. Это само вылезло. Это я сука.
— Успокойся, Лида, — погладила я подругу по голове. — Это все нервы. Так бывает. Это пройдет.

глава 61

Я уже дома, вернулась от бабули. Не могу перестать думать о Лидке и о том, что она мне сказала. Про свою маму, да и вообще про всё. Мы с ней не поругались, она еще потом долго плакала. Наверное, многое накопилось у нее на душе.
Как жаль, что нельзя отмахнуться и вообще не вникать в некоторые мысли и моменты жизни. Вот раньше, когда я была маленькой, воспринимала людей как плохих и хороших, добрых и злых, красивых и некрасивых. Чуть повзрослев, стала вникать поглубже в человеческие образы, многое пришлось переосмысливать. А теперь вообще худо. Для чего мне нужно было узнать про Лидкину маму и ее двух хахалей? Ведь я теперь буду смотреть на нее другими глазами. Да, мамочка говорила про Лидину маму, что она та еще штучка и нечто наподобие, что и подразумевало ее нехорошее поведение. Но подразумевать, догадываться — это же совсем не то, что знать наверняка. Я многого не хочу знать, но приходится. И все эти углубленные мысли и эмоции могут переворачивать всё с ног на голову. Например, Лидка совершила плохой поступок: она напилась алкоголя. Это плохо, и я не должна ее жалеть, но после того как она почти полчаса проплакала у меня на шее, мне стало жалко ее. Не думаю, что в тот момент она обманывала. Мне стало жалко, что ее мама так к ней относится, что Лидке приходится во всем этом вариться, как картошке в супе. Выходит тогда что ж, Лидка не виновата? Виновата ее мама? Но нет, это же не может быть так. Ведь пиво с одноклассницей пила не Лидкина мама, а она сама. Я просто не представляю, чтобы мы с Катькой решили выпить пива или другого алкоголя. Хотя у Катьки тоже не всё гладко в семье и с мамой. Ох, всё это кажется таким запутанным.
С недавних пор в нашем городе комендантский час: с двенадцати ночи и до пяти утра. В это время никому нельзя выходить из своих домов, или только по специальным документам. Хоть я и мои родители и так не выходили из дома в такое время, всё равно как-то неприятно. Надя рассказывает, что на их многоэтажку и на другие, расположенные рядом, ночью наводят прожектором, проверяют. Она близко к окнам старается не подходить, но так тихонечко замечает. А еще недавно Надя нам поведала один, смешной на первый взгляд, случай.
— Представляете, в нашем доме живет самый настоящий идиот, придурок, — начала она свой рассказ. — Посреди ночи он вспомнил, что у него на балконе осталась клетка с попугаями, которых он забыл покормить вечером. И он, машинально взяв коробочку с их кормом, вышел на балкон. И тут же на него направили свет снизу, и кто-то громко прокричал: «Немедленно вернитесь в помещение!» Этот сосед остолбенел сначала от неожиданности, все же тихо вроде было кругом, а потом, когда понял, что это к нему обращаются, сразу повалился на пол и пополз к кухонной двери и закатился в квартиру. Это потом уже, на следующий день, мне рассказала другая соседка, что и как там происходило. Ну не идиот ли он? — возмущалась Надя. — Самый настоящий идиот. Из-за своих попугаев мог бы вообще инфаркт получить на месте.
Мы все — я, мамочка и бабуля — сначала захихикали, потом задумались и вздохнули.
А еще через несколько дней, когда мы с мамочкой и братиком были у бабули в гостях и пили чай, произошел такой разговор. Начал его дедуля.
— Да, на что уж я не сторонник переезда, но дело пахнет жаренным. Что толку отрицать очевидное? Хотелось бы, чтобы все стало как прежде, но, видимо, этому уже не бывать.
— Витя говорит, — раздался голос Вадима, — что к нему на стадион в ближайшее время солдаты приедут на постой. Они сейчас готовятся к их прибытию: палатки ставят, полевые кухни.
— С ума сойти! — Бабуля всегда очень огорчается, слыша такие разговоры. — Кто бы мог подумать?
— Никто не мог подумать, — бойко вмешалась в разговор Тася, — и что теперь делать? Ну так все случилось. Надо быстрее соображать, как нам быть. Пол двора уже почти уехали. Квартир много сейчас на продаже. С другой стороны, и эти прут сюда как ненормальные. Весь город захватили уже. Сейчас для нас хорошо, что они прут, нам бы продать повыгоднее хоромы надо.
— Хм, они, по-твоему, такие дураки? — усмехнулась мама. — Хорошо соображают, когда до денег доходит. Они же тоже понимают, что все бегут отсюда уже, вот и не торопятся, торгуются до копейки.
— Да, тянуть некуда. Мы с матерью долго думали и решили, что кому-то надо на разведку съездить к Тасиным родственникам. Поедет мать, я не смогу, и пусть, наверное, Витька. Рая, как ты думаешь, — обратился дедуля к маме, — на недельку он сможет вырваться? Может, меньше. Полетят на самолете, остановятся там у Тасиной родни, они не против, мы прощупали почву. Пару дней осмотрятся на месте и назад. Хочешь, Рая, ты с ними поезжай, мы тут за детьми посмотрим.
— Не знаю, я подумаю. Витька пусть едет с матерью, а я не знаю еще. Все равно не мне главное там зацепиться, а ему, чтобы на работу смог устроиться.
— Я как приеду туда, — сказала Тася, — сразу дояркой пойду. Мать говорит, люди нужны, а потом, при первой возможности, устроюсь медсестрой. Насчет детей, Рая, ты даже не переживай. Оформить их в школу — пара минут. Даже если и не сразу с учебного года.
— Это, конечно, все хорошо, но как быть с Надей? Она ни в какую не хочет переезжать, — вздохнула бабуля.
— Пусть остается! — выпалил Вадим. — В любой момент захочет — переедет. Главное, мы там устроимся, а она пусть потом явится к нам на все готовое. Допрыгается, что и квартиру потеряет такими темпами. Хрен знает, что дальше ждать. Эльмира тоже строит из себя царевну: «Это мой город, я тут всегда жила, бабушка тут похоронена».
Тася покачала головой.
— Как бы ее саму тут не похоронили.
— Тася! — посмотрела укоризненно бабуля.
— А что, неправда?
В нашем городе происходят разные беспорядки, разговоры вокруг тоже тревожные, не сулящие ни малейшего улучшения. А по телевизору говорят, что все в порядке, как будто ничего плохого не происходит. Сначала я внимательно смотрела новости, может быть, так я смогу лучше во всем разобраться? Но быстро поняла, что это бесполезное занятие. Когда кто-то задает вопрос про наш город, никто не отвечает вразумительно. Наоборот, говорят, что мол, это все сплетни и не надо этому верить. В Уцике жизнь идет своим обычным чередом. Но это неправда. Я же живу в этом городе.
Это все очень странно. Взрослые ругают детей за ложь, а сами обманывают друг друга и остальных.
Скоро начнется школа. У меня все готово, сумка с прошлого года, она еще хорошая, а тетради и другие принадлежности — все новое. Хм, ну да, конечно, тетради и должны быть новыми, нельзя же писать в старых тетрадях.
Немного соскучилась по Катьке, интересно, что у нее новенького? И по Незнайке.
— Мам, а если мы переедем, а Надя не захочет, она что, тут останется одна?
— Да, сама так выбирает.
— Но как же она одна? Без никого?
— Линда, ты же слышала, как я с ней ругалась, как мать ее уговаривает. Все бестолку.
— Жалко их с Лилечкой будет.
— А нас кто пожалеет? Если у этой дуры на поводу идти, сами дураками и останемся. И потом ей никто не мешает очухаться в один момент и передумать.
— А дядя Вагиф?
— Он с ней будет. У него тут родня вся, работа. Я не знаю, вообще-то, ему тоже происходящее не нравится. Но это уж пусть сами решают.
— Мам, ты думаешь, у нас получится переехать?
— Конечно! Переехать — не проблема, проблема — дом продать нормально, чтобы денег хватило там купить новый. — Мамочка немного призадумалась. — Да и с Сачком тоже проблема. Этот индюк хрен согласится на переезд.
— Ну, нужно его уговорить.
— Да на хрен его уговаривать, Линда? Пусть остаётся здесь со своей шваброй. Без него спокойнее будет, пусть с этим алкашом другие мучаются. Он и отца будет спаивать.
— Мам, но он же папин отец.
— Какой он в жопу отец?! Алкаш подзаборный, а не отец. Отец бы так себя не вёл, отец бы не притащил в дом эту потаскуху.
— Мам, но как же он один? — чуть не плачу.
— Нормально, во-первых, не один, а со своей Марией. Раз. Во-вторых, он и сейчас живёт сам по себе. Два. А в-третьих, ты вот плачешь, а мы ему безразличны.
— А где он будет жить, если мы продадим дом?
— Мне всё равно. Отец даст ему какую-то часть, и всё, пусть где хочет, там и живёт... Линда, как и твоей тёте, ему никто не запрещает передумать в любой момент, — решила успокоить меня мамочка. — Захочет, пусть едет с нами.
«Может, передумает», — подумала я про себя.
— Сейчас хоть на самолёте можно ещё улететь, на поезде уже страшно передвигаться. Вот, Тоня рассказывала вчера по телефону: у неё дядька старый поехал на поезде, так пять часов простояли, уже думал, дальше не пропустят, так и останется там в вагоне.
— А мы скоро переедем?
— Не знаю. Сейчас отец твой поедет с бабулей, посмотрят всё, но Витя сможет только через месяц поехать. Посмотрят и нам потом приедут, расскажут. Если всё нормально, надо будет потихоньку всем заниматься. Но я думаю, что всё будет хорошо, им понравится. И подальше от его потаскух.
Хотя я знаю, как ему не хочется оставлять тут свою проститутку, ничего, никуда не денется.

глава 62

В школе, кажется, ничего не изменилось, всё осталось прежним. Обнялись при встрече с Катькой.
— Кать, ты подросла, по-моему, немного, — улыбаюсь подруге.
— Ага, подрастёшь тут! Линда, я вообще удивляюсь, как я живой осталась, — смеётся Катька.
— А что случилось?
— Свадьба эта придурочная, ты же знаешь. В городе чёрт-те что, а они свадьбу играть надумали. Мать в долгах как в шелках теперь, никогда не расплатится. Только немного отдаст долг — надо новый брать на жратву.
— Что, совсем так плохо?
— Не то слово. Видишь, я во всём старье опять. Ничего нового не прикупили. Туфли ужасно жмут, аж пальцы выворачивает, но новые не предвидятся. Ботинки, правда, купили, но осенью и зимой в них буду ходить. И то это тётя мне подарила.
— Кать, не расстраивайся, это всё временно.
— Одно хорошо: эта дура теперь не с нами живёт. Переехала к мужу. Посмотрим, сколько она там протянет.
— Да пусть протянет подольше, — говорю я, — ты же не хочешь, чтоб она вернулась обратно.
— Упаси Господи!
В отличие от Катьки, Наида Эдуардовна выставляла себя на обозрение во всей красе. Новый костюм, никто не сомневался, что он новый и дорогой. Жирный макияж, килограмма три украшений, одних только цепочек целых три штуки, разнокалиберных по толщине. Ещё бы ей будку с верёвкой прицепить — и вылитая псина. Гав-гав. Правда, Наида Эдуардовна не гавкает, вернее, нечасто, всё-таки, а только подожмёт свой носик так, что на нём образуются складочки, как на спущенных колготках, и губки растянет в ниточку, и презрительно окинет взглядом всё вокруг. Будто недоумевает, мол, что я, такая прекрасная королевна, делаю в этом ужасном месте, как я сюда попала, кто все эти люди маленького роста вокруг? Хотя старшеклассники довольно подросшие, попадаются и высокие среди них. Несколько даже выше, чем Наида Эдуардовна.
Наша классная, как была размазней, так ей и осталась. Гонору много, а здравого смысла кот наплакал. Мне кажется, что многие учителя, наша классная в том числе, завидуют Наиде Эдуардовне, директору, конечно, и даже нашей вожатой. Товарищ Рена раньше все же не так себя выпячивала, а сейчас жирком обросла. Наглости и нахальства ей хватает, может спокойно и наорать, и обозвать почем зря. У нее даже внешний вид изменился, походка: ходит по школе так, будто капитан по палубе, высокомерно.
А мне, честно говоря, все равно. Некоторые мои одноклассники злятся, сплетничают про учителей или возмущаются, а что толку? Все недоразумения кончаются тем, что мама-птичка тащит им, учителям, в клювике какую-нибудь подачку, в зависимости от материального своего положения. Хотя, если речь идет об учителях, все стараются из кожи вон выпрыгнуть, лишь бы угодить. Хотя бы затем, чтобы не стыдно было такое подарить тихонечко.
Я помню, когда я училась еще в младшем классе, учительница наша на Восьмое марта складывала наши подарки на стол перед собой, которые нам родители велели ей подарить. Затем каждый подарок поднимала по одному и спрашивала: "Это кто мне подарил?". Какой-нибудь ученик поднимал руку, мол: "Это я". В ответ на это она одобрительно кивала, если подарок был хорош, или хотя бы неплох, а если не очень, то губки поджимала не хуже Наиды Эдуардовны. И что бы там ни говорили нам учителя, мол: "Нам от вас ничего не надо, лишь бы вы учились, нас не позорили", — все они любят подарочки и разные знаки внимания.
— Ах, да что вы, да что вы, — говорят они тогда сладким, медовым голоском, — ваш мальчик (или девочка) очень сообразительный, ему бы немножечко постараться. (Это обычно про безнадежных двоечников).
Или:
— Что-то ваша девочка последнее время съехала немного, может, что-то беспокоит ее? Знаете, в этом возрасте так бывает, но я уверена, все сейчас наладится. (Это уже про хорошистов).
Отличники и их родители, скорее по инерции, дарят учителям подарки или что-то другое, чтобы, не дай Бог, в учебе их драгоценного чада что-то пошло не так. Хотя наши отличники — липовые, и не отличники вовсе. Просто у их родителей возможностей побольше, им такой ребенок нужен скорее для статуса, чтобы родительскую гордость потешить, покрасоваться от случая к случаю. Скорее всего, даже не ребенком, а своим родительским талантом и воспитанием. Мол, вот я какой родитель, золотой прямо! Да и на таких детей обычно у родителей далеко идущие планы с детства. Не всегда, может, с детства, а с того момента, как для родителя эти планы становятся выполнимы. А что, в принципе, всех, наверное, всё устраивает.
Вообще-то мой папа или мама тоже при желании могли бы, как бы это выразиться, сотворить из меня круглую отличницу. Но, видимо, ни мне, ни им это совершенно не надо. Мне — потому что это всё глупо, на мой взгляд, а моим родителям... Не знаю, наверное, им всё равно. И в нашей семье почему-то так сложилось, что родителям больше нравится не хвастаться умной дочерью, а ругать глупую. Почему бы нет? В каждой избушке свои погремушки. Так ведь? Грустно, чёрт побери! Не от того, что я не отличница, мне начихать на это, грустно от другого. Я бы очень хотела, чтобы мои родители, нет, не совсем так, моя мамочка гордилась бы мной.
У папы на стадионе теперь живут солдаты. Их прислали к нам в город, чтобы они поддерживали в нём порядок: патрулировали, следили за обстановкой, пресекали мятежи повстанцев. Подразумевается, что эти солдаты должны помочь жителям Уцика, защищать их. Но, честно говоря, многие жители сами теперь против солдат. Всё смешалось в городе: коренные жители многие уехали, а те, что приехали на их место, кажется, и сами не прочь установить новые порядки и с пренебрежением относятся к солдатам. Непонятно, что именно происходит в городе: одни говорят так, другие — совершенно противоположное. А толком никто ничего не знает на самом деле.
Два дня назад мы как-то все вместе ехали на папиной машине с дядей Садиром. Он забрал нас из дома и должен был отвезти к Наде, но по дороге папа попросил заскочить ненадолго на работу. И вот когда мы уже почти подъехали к его работе, к входу, заметили, что недалеко, через забор перелезли две девушки и побежали прочь, в другую сторону. Папа тут же поспешил на стадион. Минут через двадцать он вернулся. Мама спросила:
— Что случилось? — ведь было сразу понятно, что что-то произошло там внутри.
— Да, шлюхи! — в сердцах коротко ответил папа, но потом, чуть успокоившись, добавил: — Эти девки надоели уже, постоянно их от солдат отгоняем, ни стыда ни совести у них. Прямо сами к ним лезут, напрашиваются.
Дядя Садир тоже решил высказаться:
— Честное слово, что за люди? Хоть за волосы их от солдат оттаскивай!
Вот это да! Меня потрясло увиденное. Что же это такое происходит? Там живут солдаты, и к ним через забор пролезают разные девушки. Как же так? Их все видят! Разве им не стыдно? И что они потом говорят, когда их спросят: «Что вы тут делаете?» Надо будет обязательно рассказать об этом Катьке.
Дома я пыталась прислушиваться к разговорам родителей, чтобы постараться наконец-то разобраться в происходящем в городе. Но, по правде сказать, и они мало что понимали. По крайней мере, мне так казалось.
— Вить, ну что там, солдаты-то что говорят? Что происходит? Им же объяснили всё, рассказали. Что дальше будет?
— Рая, им ничего не объяснили, направили сюда и всё, без объяснений. Сказали делать так-то и так. Скажут патрулировать — патрулируют, скажут бежать — побегут, стоять — будут стоять.
— Ну что ты болтаешь? Как, совсем ничего не говорят?
— Говорят, что и все. Можно подумать, им там много чего разъясняют.
— Ну а ты сам как думаешь?
— Рая, ты дура, что ли? Чего тут думать? Солдаты у меня на работе теперь живут, тебе этого мало? В городе стреляют, меня подсаживают сволочи разные, уже в открытую.
— Да, это я знаю, Витя. Я про то, что со стороны-то, может, чего подробнее скажут. А начальство их что говорит?
— Исполняют приказ.
Незнайка заболел, не ходит в школу. А накануне нам удалось немного поговорить с ним. Я не говорю ему о том, что мы хотим уезжать из города. Ведь это ещё не решено на сто процентов, и с домом пока неясно. Да и так, настроение по этому поводу не очень. Но всё же нам пришлось затронуть эту тему, дело в том, что мы с ним нечаянно стали свидетелями разговора двух старшеклассниц в коридоре.
— Нина, это кошмар! У нас во дворе такое рассказывают, говорят, дядя Генна в больнице. Он от нас через три двора живёт. Просто шёл вечером, и там компания то ли бандитов, то ли повстанцев что-то выясняли, и его задели.
— Чёрт знает что такое, хоть на улицу не выходи...
Мы с Незнайкой переглянулись. Он, чтобы поддержать меня, чтобы я не расстраивался, улыбнулся мне. А я, совершенно неожиданно для себя, вдруг выпалила:
— Знаешь, а я ведь ничего в этом не понимаю. Пыталась понять, но не получается. Почему многие уезжают, если они ничего не сделали плохого?
— Это нормально, Линда, не надо переживать об этом. Так всегда бывает. В начале всё вроде бы ясно и понятно, есть белое и чёрное. Это не только здесь, это всегда и везде. А потом проходит немного времени, и всё смешивается между собой. Нет уже ни белого, ни чёрного, а только серое.
— Спасибо, что объяснил.
— Нет, это не объяснения, это мои мысли. И не более. Главное, чтобы ты не думала о плохом.
Я улыбнулась в ответ Незнайке.
— Жизнь продолжается, всегда и везде. Это главное, — сказал он.
— Да, это главное.
Тем временем дома у нас случились большие перемены. Вернее, не совсем у нас дома, а именно с тетей Любой. Мамочка больше не хочет ездить к ней. Мамочке удалось прочитать, что же такое было написано на листке у тети Любы, с которого она заговаривала воду перед тем, как растопить в ней воск. Просто тетя Люба один единственный раз забыла перевернуть этот листок текстом вниз, как она делает обычно и всегда. И мама поняла, что это простая молитва, довольно распространенная.
— Линда, ты только представь, — говорила она мне потом, — я думала, там слова какие-то важные, заклинанье, а это она обычную молитву прочитает на воду, и всё. Я тоже так могу. Сама буду вас очищать теперь.
Да, теперь мамочка зла на тетю Любу, она как будто прозрела в одно мгновение, как она сама заявляет.
— А сколько денег она с меня захапала! Вот же стерва, обманщица! И вообще, ее расклады — вранье.
— Мам, я тебе говорила, что она про Надю неправильно сказала.
— Знаю, доченька. Вот мать твоя дура была. Знаю почему, это она мне и делала гадости всякие. Чтобы я к ней ходила как придурочная, деньги ей отваливала. Всё, хватит, теперь эта лавочка прикроется! Пусть других дур ищет.
— Мам, ты сама ее всем расхваливала на работе.
— Дура, дура была. Вот же сучья порода, это она мне сама и делала. Ну, тварина, берегись теперь! Пусть все твое говно тебе же и вернется. Чтобы сколько денег ты у меня захапала, столько тебе на лечение пошло, и еще в сто раз больше! Говна кусок! Сама даже печенькой ни разу моих детей не угостила. Крахоборша!

глава 63

На самом деле, у меня давно стали возникать подозрения насчет тети Любы, и о некоторых из них я говорила маме. Но говорила, скорее, завуалированно, не настаивая на них. Например, о том, что довольно часто гадания и предсказания тети Любы не совпадали с действительностью, не сбывались. С другой стороны, я по-своему была привязана к тете Любе, верила ей и даже была очень благодарна за то, что она помогает мамочке. Вот и сейчас, когда я согласна с мамиными доводами, на душе было тревожно. А вдруг без помощи тети Любы мы не справимся, вдруг наши враги смогут причинить нам зло без ее защиты? Об этом я и спросила мамочку.
— Мамочка, я переживаю, как мы без очищения теперь? Вдруг это плохо на нас повлияет? — Мои опасения были понятны, ведь мама и сама говорила, что папины любовницы и все другие делают нам плохое, колдуют нам.
— Эта крахоборша, — мама повернулась в мою сторону, она мешала макароны в кастрюле, — еще пожалеет, что связалась со мной. Не надо думать, что она сильная. Эта тетя Люба. Я сейчас очень жалею, что отдала ей столько денег. И ведь она мне даже чай ни разу не предложила. А скольких я к ней привела! Сколько же она еще и на моих знакомых обогатилась. Я тоже дура, конечно, надо было сразу догадаться. Думала, у нее сила есть могущественная, заклинания старинные. Она же мне сколько раз повторяла, что ей сила от бабки ее досталась. И что, мол, знания семейные, колдовские. Вот же комедиантша! А тут я глядь — хорошо, что успела посмотреть, — это же простая молитва. Тьфу на ее силу! Еще неизвестно, читала ли она вообще что-то или просто рот открывала. Сука подзаборная!
— Ты ее хвалила.
— Не напоминай, прошу тебя.
— Я к тому это, что, может, она все-таки что-то делала нам полезного. Ты говорила, что тебе лучше становилось.
Мамочка помолчала немного, видимо, обдумывая мои слова, потом сказала:
— Это Бог, Линда, мне помогал. Он все видит. Пусть все мои враги сдохнут, сколько они мне гадостей сделали.
У бабули в семье горе: Вадим подрался с дедулей. По пьянке. Как обычно, Вадим напился с друзьями. Они собираются своей компанией либо за двором на лавочке, либо идут к кому-то из них в сад, если у них никого нет дома в этот момент. Пили они, значит, пили. Это мне потом бабуля рассказала всё подробно. Сначала она позвонила маме, об этом сказала по телефону, а уже спустя пару дней, мне. А потом, после их пьянки, у Вадима пропали деньги в кармане. Это Вадим уже дома обнаружил, когда вернулся. Ну, как Тася об этом прознала, сразу истерику закатила, стала возмущаться. Пришёл на крик дедуля, она ему рассказала, что у Вадима пропали деньги. Дедуля просто озверел. Кричал на Вадима, называл его тунеядцем, ничтожеством. А потом заявил:
— Иди к своим дружкам, которые у тебя, олуха такого, деньги украли, и скажи, чтоб немедленно вернули.
— Ты к моим друзьям не цепляйся, — возразил ему Вадим, — это тебя вообще не касается.
— Как это не касается? Это твои, что ли, деньги были? Мать тебе их дала, чтоб ты съездил, купил мяса и кур.
— Мать дала, не ты.
— Охренел, сука, это мои деньги! Тебе же жрать на них купить хотели.
— Я вас не просил.
— Значит так: сейчас же иди к дружкам и без денег не возвращайся. Они сейчас там смеются, наверное, над тобой.
— Никуда я не пойду, — не соглашался Вадим.
— Пойдёшь! Иначе вышвырну тебя, как паршивого кота, за шиворот.
— Попробуй!
— Попробую!
Вот так всё и произошло. Бабуля сильно плакала потом:
— Это ж надо: родного отца, родного сына… Надо как можно скорее убираться отсюда, бежать, спасать Вадима.
Это мы разговаривали с бабулей, а мама мне сказала сразу же после телефонного разговора с ней:
— Допрыгались, идиоты. Скоро Вадим их прибьёт! И поделом, не хер было так баловать сучёныша.
Спустя некоторое время бабуля с папой поехали к Тасиным родителям, полетели на самолёте. Бабуля приготовила им огромные сумки разных гостинцев. Надеюсь, что всё сложится удачно. Это очень волнительно. Все ждём с нетерпением их возвращения, строим разные планы. Сачок упрямо отказывается переезжать.
Когда бабуля с папой были в отъезде, к нам в гости пришла Надя с Лилечкой. Я обрадовалась её визиту. Мы обнялись, я поиграла с Лилечкой. Надя показалась мне задумчивой, несмотря на её хорошее настроение. Надя помялась немного, затем обратилась к мамочке.
— Рая, я скажу напрямик: не надо совершать непоправимых ошибок.
— Ты о переезде? — сразу догадалась мамочка, в отличие от меня.
— Да, о нём.
— Моё мнение тебе хорошо известно.
— Моё тебе тоже.
— Зачем тогда сейчас снова начинать бесполезный разговор?
— Почему бы не начать? Я хочу, чтобы ты поняла, какую ошибку вы все совершаете. Скажи честно, ты ведь из-за Витьки переехать хочешь? Только из-за него, я-то знаю.
— Нет, не только. И ради детей тоже. Что их завтра будет ждать здесь?
— А что их будет ждать там? Вы живёте в городе, в своём доме, тут климат, тепло, фрукты, овощи. Жизнь налажена.
— Была налажена, Надя. Была. Сейчас всё не так, как раньше.
— Ты пожалеешь, Рая, ты очень пожалеешь. Но возврата назад не будет.
— А ты пришла меня пугать?
— Нет, убедить.
— Ты думаешь, меня надо убеждать? Не надо. Ты врёшь, ты всё врёшь сейчас. Тебе не хочется здесь оставаться одной. Ты вот сказала сейчас, что, мол, я из-за Витьки, так я не отрицаю. Это так. Но не только из-за него, нет, послушай меня, пожалуйста, — мама подняла руку, заметив, что Надя хотела ей возразить, — дослушай. Ты остаёшься даже не из-за Вагифа, дай Бог ему здоровья. Ты остаёшься из-за Ляпишева, этого паскудника вонючего. И из-за этого козла ты и ребёнка своего оставишь здесь, в неизвестности. Да, может, всё тут наладится, может быть. А может, нет, что если нет? Тебе насрать на всех, кроме самой себя, лицемерка ты, вот ты кто.
— Ну спасибо, — Надя, кажется, сильно расстроилась после маминых слов. — Ты за меня не решай.
— Ты за меня тоже. Ни за меня, ни за моих детей.
— Вот именно, детей! В какую дыру ты их толкаешь? Коровам сиськи дергать? Кем там Линда станет, дояркой? А ты? А Витька? Это после стадиона то! Ты в своем уме! Все вы знаете! Теперь с Таськой не разлей вода? Смотри, подружки нашлись! Забыла, как ты ее за серьги чуть не убила? Она тоже дура недоделанная, куда она вас всех тащит? Сережками, тряпками хвастается, воображает! А куда она их там носить станет, в сарай, в коровник?
— А здесь куда? На кладбище, может быть?
— Все, я поняла, с тобой бесполезно разговаривать!
— Я тебе так с самого начала и сказала, — усмехнулась мамочка.
Вот и поговорили. Я было подумала, что Надя обидится и уйдет к себе домой, но она осталась и продолжала пить чай.
— Не хочу сейчас ругаться, — сказала она, — и так все хреново.
— Мы и не ругаемся, — согласилась мамочка.
В школе у Катьки тоже новости невеселые. Ее сестра, та, которая недавно вышла замуж, уже успела пожаловаться маме Катьки на свою новую жизнь. Говорит, что родители мужа — придурки, тупицы и жадные твари, если дословно. Что они замучали ее своими придирками и жалобами. Ее свекровь сетует, что та не умеет готовить и вести домашнее хозяйство, и собралась учить ее уму-разуму.
— Вот же корова! — злится на нее Катька, на сестру. — Я так и знала! Линда, я же говорила! Я же говорила, правда?
— Правда, — пытаюсь успокоить подругу, — ты правда говорила, что так и будет.
— Вот же сволочь! Ладно, она вернется одна, но если еще и придурка прихватит с собой своего, я вообще уйду из дома. На хрена мне чужой мужик в квартире?
— Не паникуй раньше времени. Я не думаю, что он тоже с радостью побежит к вам в семью. Как твоей сестре там плохо и неуютно, так же и ему будет у вас. Все непривычное, ко всему надо привыкать, все на виду. Это не так просто, я думаю.
— Это ты так думаешь, как все нормальные люди. А он же дебил, понимаешь? Дебил! Ладно, — глубоко вздохнула Катька, — не будем паниковать. Не хочу на них свои нервы тратить. Их и так почти не осталось.
— Вот и молодец! А как твой Чингиз поживает? — пытаюсь направить мысли Катьки в другое русло, отвести их от опасной темы.
— Не знаю еще, я летом не ходила туда. А сейчас пока тоже. Что-то желания особого нет.
— Ах, да, — спохватилась я, — спросила и не подумала как следует. Сейчас и на стадионе все контролируют.
— Мы и так в последнее время в 18-й школе занимались, в спортзале. Она от стадиона не так далеко.
— Теперь припоминаю, ты говорила.

глава 64

Бабуля с папой наконец-то вернулись. Мы очень ждали их возвращения. В аэропорт за ними поехал дедуля с Вадимом, а мы все встречали их у бабули дома. Тася приготовила плов и бутерброды: одни со шпротами, другие с помидорами и сыром. Еще "Столичный" салат. Тася парила по дому, словно довольная бабочка. Еще бы, если все сложится, как она надеется, она будет счастлива. Мы переедем и будем жить рядом с ее родителями. Вадим больше не будет видеться со своими друзьями-алкашами. Последнее время Тася часто говорит, что ей никогда не нравился Уцик, она в нем несчастна.
Только Надя не приехала, сказала, что неважно себя чувствует. После бурной и радостной встречи мы чинно и послушно приготовились слушать важные новости. И бабуле, и папе там понравилось.
— Я довольна, — сказала бабуля, — Тася, спасибо твоим родным. Все твои родственники пришли к нам. — Бабуля с папой останавливались в доме у Тасиных родителей. — С сестрами твоими познакомились, с племянниками. Они все были рады нашему приезду и сказали, что еще больше обрадуются нашему переезду.
— Они мне звонили, — сказала Тася, — мы разговаривали. И сегодня, пока вы обратно летели, привет вам передавали.
— Им тоже передавай в следующий раз.
— А как там с работой? — нетерпеливо спросил Вадим. — Сейчас говорят, везде трудно найти хорошую.
— Тебе-то что беспокоиться? — недовольно ответила ему Тася. — Так же шить будешь шапки и шубы, там это знаешь как нужно, там же холода, мороз, не то что здесь. Можешь на подработку устроиться в совхоз, работа всегда бывает.
— Еще не хватало! И что я там буду делать? Навоз чистить?
— Никто не заставляет! — отдернула его Тася. — Я же сказала, шить будешь. На всякий случай. Это не конец света, там тоже люди живут, и шьют, и животных разводят. С машиной вообще легко будет подработать. В селе всегда кому-то что-то надо подвезти, увезти, подкалымить.
— Она права, Вадим, — поддержала Тaсю бабуля.
— А что насчет квартиры? — поинтересовалась мамочка.
— Тебе Витя потом расскажет подробно, он договорился там. Если все получится, ему сказали, жилье выделят.
— Я расскажу потом, Рай. Это все надо обсудить неторопясь, дома.
— Хорошо.
Было интересно послушать о поездке и впечатлениях бабули и папы. Мы ещё долго разговаривали, прежде чем дедуля отвёз нас домой.
Чуть позже я услышала, как папа сказал маме:
— Рай, мне предложили работу, но не в том селе, где Таськина родня, а рядом, в соседнем, примерно в трёх часах езды. Им нужен учитель физкультуры, у них постоянно с этим проблема, и плюс ещё секции вести, дополнительный доход. Сказали, что если я соглашусь, то со временем переведусь в администрацию по спортивным делам. Они говорят, что такой человек, как я, — находка для них. - Папа довольно усмехнулся.
— А что насчёт жилья мать говорила?
— Ну ты дослушай, твою мать! Я же всё по порядку рассказываю.
— Ладно, ладно, не ори, рассказывай.
— В общем так: если я соглашаюсь, нам дают жильё, и мы там будем спокойненько жить. Дом хороший, большой.
— Ты видел его?
— Да, я туда ездил, на месте всё смотрел, обговаривал. И пока я там работаю, мы в нём живём. Плюс ещё они сказали, дрова бесплатно будут выделять.
— Дрова?
— Да, Рай, там печку топить надо. Но дом хороший, и до школы пять минут ходьбы. Еще заверили, помогут освоиться на месте, что надо — помогут. А забыл сказать: дом и ещё огород вокруг. Тоже приличный по размеру.
— Как наш сад?
— Нет, меньше.
— Ну а ты сам что думаешь?
— Я не знаю. Есть ещё вариант в самом городе попробовать устроиться. Там жильё подороже, конечно, но город. И уже с работой посложнее. Своих хватает спортсменов. Я, правда, сильно не интересовался. Но там, знаешь, какая система? Я так думаю: можно попробовать, потом устроиться в администрацию, а там уже и дальше. В селе-то помогут насчёт этого, в городе сложнее. И те деньги, что за дом, неплохие по тем меркам. Мы можем сразу купить и своё жильё, дом подобрать. Но раз дают от школы, то можно эти деньги будет сохранить. А дальше они пригодятся, когда определимся.
— Я тоже подумала, Вить, что главное начать, главное — отсюда уехать, а если даже нам не понравится, переедем после в город или к Таськиным родителям поближе.
— Да, там уже освоимся. И твои родители рядом будут. Знаешь же, как все разлетаются, даже родные: одни туда, другие сюда.
— Так легче. Хотя... — мамочка на секунду задумалась, — и хорошо, что не совсем рядом будем с моими.
— Таськины родные тоже живут в селе, а не в районном центре. Им до районного центра ещё час, по-моему, добираться, но всё равно близко. Я уже поузнавал всё.
— Молодец, — похвалила его мама.
— Только, Рай, знаешь, погода там не как у нас.
— Ничего, я даже люблю зиму.
— Говорят, зимой там холодно.
— Но люди же живут.
— Живут.
— Ну и всё.
— Эх, — вздохнул папа, — я бы поближе, конечно, хотел, южнее.
— А кому ты там нужен? Южнее. Там-то хоть понятнее теперь. Вон, смотри, как хорошо: и работа, и жильё.
— Это да.
— А то возьмут другого кого-нибудь.
— Тоже правильно... Ты меня, конечно, прости, Рая, — папа проглотил кусок бутерброда и продолжил, — но твоя мать, конечно...
— Что случилось? Она тебя обижала там?
— Нет, в этом плане всё нормально было. Она хорошо относилась ко мне. И про тебя говорила только хорошее, и постоянно интересовалась, как у меня дела. Насчёт этого ничего не могу сказать плохого.
— Тогда что?
— Здесь, за столом, начала про Вадима ворковать: мол, машину ему, чтоб полегче было, шить будет, они с отцом помогут. И там тоже всё переживала, как её сынок воспримет? Взбесила прямо! Я, значит, бегаю как ишак, кручусь, всё узнаю, а этот прихлебатель на всём готовом будет опять. Что ж он сам не поехал? Побегал бы, попрыгал, поспрашивал. Нет, ему воспитание не позволяет. За него всё мать узнает, обо всём договорится.
— Ну, можно подумать, это новости для тебя? Ты что, не знаешь, что этот пройдоха не своими ногами везде ходит, на чужом горбу всегда выезжает... А как Тасины родители, что они из себя представляют?
Папа пожал плечами и скривил губы.
— Да так, ничего особенного, работяги.
— Что, будем потихонечку готовиться?
— Придётся. Всё равно на работе одно говно. Там с людьми пообщался, прямо приятно: «Вы, — говорят, — специалист, мы ценим таких людей, у нас не хватает специалистов». А здесь, эх, — папа махнул рукой.
На следующий день в школе рассказала всё вкратце Катьке.
— Кать, мы, наверное, будем уезжать тоже.
— Жалко, Линда. Но ничего не поделаешь. Мы бы тоже хотели уехать, но некуда. У нас все родственники здесь живут. И мы самые нормальные из них, — усмехнулась Катька.
— Будешь приезжать ко мне в гости на каникулы?
— Хотелось бы. Будешь мне писать?
— Ещё спрашиваешь? Конечно!
— Адрес мой знаешь. Потом напишешь мне и пришлёшь свой, новый.
— Ага. Да, Катька, я вообще-то не завтра ведь уезжаю. Даже не знаю когда, может, и не скоро совсем.
— Но всё равно, заранее, чтоб не забыть.
Как хорошо, что мы подсуетились заранее! В городе творятся страшные вещи, повстанцы пытаются свергнуть правительство и действуют всё агрессивнее. Теперь и в нашем доме часто слышна стрельба и взрывы, правда, вдалеке, но всё равно на душе тревожно. И страшно.
Хожу в школу как обычно, мама будет увольняться с работы, у папы на работе, по словам мамочки, чёрт ногу сломает. Но несмотря на всё это, мамина ревность к папе не поугасла. Она часто находит повод устроить скандал и обвинить папу в изменах.
— Теперь ему вообще лафа, Линда, — говорит она, — делай что хочешь, такая неразбериха на работе, произвол. Вот этот ****ун и гуляет там направо налево. Напоследок, наверное, хочет от души на****оваться. Ха, ничего, скоро он попляшет! Я ему всё припомню. Линда, эта проститутка тоже, говорят, собирается уезжать.
— Татьяна Григорьевна? — уточняю я.
— Да. Надеюсь, ей там пусто будет. Ох, сколько она крови моей попила! Чтоб она своей захлебнулась!
— А куда, мам, не знаешь?
— Вроде в Краснодарский край, в район какой-то там. Твой папаша, наверное, туда рвался из-за неё. Из-за потаскухи своей. Хрен им теперь! Посмотрим, как она запоёт там, паскуда. Никому не нужна будет. Такого дурака, как твой отец, нигде больше не найдёт.
Вечером подмела в бане, сняла высохшее бельё, немного прибралась в саду, было уже около десяти, и вдруг я услышала, как папа сказал, обращаясь к Сачку:
— Ты точно решил?
— Я же сказал, — ответил тот недовольно.
— Ладно, решил так решил. Оставайся! Я дом продаю, я тебе говорил, что насчёт денег? Ты же понимаешь, у меня дети, семья, сами не устроены, на чужом месте. Это всё сложно. А ты будешь жить с Марией, у ней, так же?
— Так.
— Тебе проще, ты устроен. Пенсия, жилье, живи в свое удовольствие! Что вам еще надо? Давай так сделаем: я тебе дам немного денег, когда дом продастся, все-таки твое жилье. Но вообще-то это мамин дом, ты же понимаешь?
— Что ты от меня хочешь? — повысил голос Сачок.
— Ничего не хочу. Хочу, чтобы и ты ничего от меня не хотел. Договорились? Продам дом, дам тебе немного денег. Остальное мне: контейнер надо нанять, вещи, мебель перевезти, грузчиков. На новом месте устроиться. Там знаешь, какие квартиры дорогие, да и дома. Пока на работе, пока документы, детей оформить. Много расходов и трат предстоит. Я даже не знаю, с этими расходами останется ли мне что-то на руки... В общем, договорились?
— Договорились.
— Вот и чудесно, — папа казался довольным. — А ты в любой момент, как надумаешь, сразу к нам, насовсем. Будет куда приехать. Адрес я пришлю, и через Надю всегда на связи. Ее адрес и телефон соседки тебе напишу, оставлю. Если что, обращайся к ней, она сразу со мной свяжется.
— Хорошо.
Надо поговорить с Сачком и Марией, — подумала я, — попросить их позаботиться о Полосике и Эмме. Если честно, я уже много раз плакала, думая о нашем с ними расставании. Жалко, что их нельзя взять с собой. Сачка тоже жалко, но ведь папа сказал, что он сможет приехать к нам в любой момент, если передумает. А мы будем его ждать.
В школе все теперь тяп-ляп: сократили уроки на десять минут, многие ученики часто отсутствуют на уроках, вернее, пропускают школу. Наверное, боятся. А те, кто ходит в школу, стараются после уроков быстрее добраться до дома. Никаких больше библиотек, магазинов лишний раз. Хотя мне все же приходится покупать по пути некоторые продукты. Людей на улице стало значительно меньше, все стараются вести себя осторожно, тихонечко.
Я знаю, что мои родители готовятся к переезду, но меня мало посвящают во все эти дела. Папа допоздна остается на работе, сейчас там сложная обстановка, надо за всем следить. Мама понемногу перебирает наши вещи, не только дома, но и в саду, в сарае. Что-то перестирываем, что-то заранее складываем в коробки или завязываем в тюки, в простынь. Дни в целом похожи один на другой, однообразные.
Скоро Новый год, наконец-то что-то хорошее. Правда, папа снова не хотел ставить елку, но на этот раз совсем по другой причине.
— Рая, на хрена она нужна, эта ваша елка! Дети же не маленькие уже. Лучше я ее на работу отвезу, и игрушки.
— Зачем? — опешила мама, я тоже.
— Солдатам поставлю. Им вроде как домашний праздник будет, уют, приятно.
— Придурок ты долбанутый! Солдатам, значит, надо приятное делать, а родным детям не надо? Ты ее покупал, елку? Хер, конечно. А игрушки? Хер! Смотри какой шустрый, мало того что елку, еще и игрушки. Ты вообще что ли чокнулся?
— На хрена нам елка? Лишний мусор.
— Заткнись! — рявкнула мама. — Еще раз заикнешься об этом, сам пойдешь с солдатами праздновать. Хотя ты, наверное, только рад будешь. Еще и сучку свою не забудь.
Мама принялась громко резать лук.
— Нет, ты только подумай, — не успокаивалась она, — елочку ему отдайте. Все нормальные люди в дом тащат, а он из дома, даже у детей готов забрать последнее.
Спасибо огромное, мамочка, за то, что храбро отстояла нашу елочку.
Папа последнее время кажется злым и раздраженным. Ругается, чертыхается сквозь зубы, придирается ко мне при малейшем удобном случае, оскорбляет маминых родственников. Он считает, что бабуля должна отдать маме часть денег за проданный дом, когда найдутся покупатели на него. Ведь мама — ее дочь, и бабуля обязана позаботиться о ней.
— Рай, я не пойму, на что твоя мать рассчитывает? Ты скажи ей, что я отцу отдам, половину. И еще ему оставлю денг на жизнь. Это, вообще-то, мой родной отец, она же должна понимать. Пусть представит, что ты одна с детьми. У меня свои сейчас расходы большие.
— Вить, ты такой крахобор, что никто не поверит, что ты отцу половину дашь, — усмехается мама.
— Это не их собачье дело! Пусть не суют свой нос в мои дела и мой кошелек. Они что ли кормить-поить нас там будут? Почему этому вы****ку все — твоему брату и его жене, а родной дочери — шиш с маслом? Оборзели совсем! Вадиму, значит, там и хоромы купят, и его машинки перевезут, швейные, и машину ему отец даст в безвозмездное пользование. Он не сдохнет от счастья такого? Здоровая скотина зажравшаяся.
— Он может быть скотина, но и ты тоже. Я до сих пор не знаю толком, сколько ты получаешь, какая у тебя зарплата? А я твоя жена.
— Какая ты, на хрен, жена? Хожу как попрошайка. Если бы сам себе не стирал и не гладил вещи, можно было бы милостыню идти просить. Засранка ты, а не жена.
– А ты знаешь, что рубашки стирают и гладят нормальным мужьям? А таким, как ты, ничего делать не хочется.
– А ты и не делаешь.
– Закрой свой поганый рот!
– Что, нечего сказать? Выдра!
– Чтоб ты сдох!
Худо-бедно, но Новый год мы всё-таки отпраздновали: приготовили салатиков, пожарили мясо с картошкой. Как и прежде, с утра нас поздравила бабуля. Они приехали с дедулей и с подарками для всех нас. Надя с дядей Вагифом поздравили нас накануне. Папа в этот момент был на работе, вот и хорошо. Мы прекрасно посидели без него. Мамочка рассказала им про историю с ёлкой, про то, что папа хотел забрать её от нас и отдать солдатам. Дядя Вагиф осуждающе покачал головой.
– Это совсем некрасиво. Дети должны радоваться, тем более сейчас, в такое время. Надо, наоборот, стараться им праздник устроить, а не лишать их его.
– Вагиф, и с этой скотиной я живу всю жизнь. Он мне всю душу вымотал.
– Тогда почему уезжаешь с ним? Не боишься, что он там станет ещё хуже? – быстро спросила Надя.
– Не начинай, – мама посмотрела на неё осуждающе.
– Наденька, правда, не надо портить праздник. Рая взрослая женщина и сама знает, как лучше для неё и её семьи. Человек должен сам до всего доходить. Ты видишь ситуацию так, она – по-своему. Вы обе правы. Спорить об этом бесполезно.
– Спасибо, дорогой Вагиф, – поблагодарила его мамочка.
– Пусть потом не плачется! – выпалила Надя.
– Даже если она и будет плакаться, ты ей поможешь, ты её сестра. Скажи ей об этом. И тогда она поедет с лёгким сердцем.
Мама растрогалась, да и Надя, кажется, тоже.
– Рая, я всегда помогу тебе.
— Спасибо, сестренка. Ты тоже, и ты, Вагиф, всегда можете на меня рассчитывать. И если что, приезжайте сразу к нам, не тяните.
Мама и Надя обнялись. Я давно их не видела такими. Это было приятное зрелище.
Дядя Вагиф и Надя подарили мне целую стопку новых книг и кулек с конфетами, и братику. Уже потом, в комнате, я рассматривала эти книги и вдыхала запах страниц. С удовольствием скоро примусь за их чтение. Странно слышать, что все говорят о нашем переезде, хотя он еще не случился. И неизвестно, когда случится. Может, скоро, а может быть, и нет.

глава 65

После Нового года прошло несколько дней, я как ни в чём не бывало занималась своими обыденными делами. Жаль, что каникулы подходят к концу и снова надо готовиться к школе. Повстанцы лютуют, постоянно слышу новости о новых взрывах в городе. Люди очень боятся, что же будет дальше. Вроде и успокаиваешь себя, как можешь, но всё равно страшно. Когда мама или бабуля обращаются к Наде, что, мол, посмотри, что творится, разве это не повод уехать, она часто отвечает на это:
— Мой папа всегда говорил: если суждено умереть от кирпича, свалившегося на голову, это произойдёт где угодно. Кирпич свалится на тебя в любом месте и городе.
Мамочка на это усмехается, что кирпич — это Ляпишев. И Надя очень хочет, чтобы он шандарахнул её снова по башке.
Дома всё будто стало холодным, безжизненным. Может, из-за погоды?
— Мам, у нас в школе будет физра, можно я возьму синий пакет для формы?
— Какая физра? — видимо, мамочка не сразу поняла мой вопрос, так как думала о чём-то своём в этот момент.
— Ну, у нас в школе физра в первый день.
— А... Там посмотрим, — ответила как-то неопределённо мама.
А на следующий день она с утра ушла по делам, сказала, ей нужно забрать кое-какие документы с работы. Вернулась уже к обеду, не скрывая своей радости.
— Линда, ну всё! Всё!
— Что всё, мам?
— Мы не стали тебе говорить заранее, чтобы обрадовать, но мы переезжаем.
— Когда? — удивилась я.
— Скоро, вот с работы забрала бумаги нужные. И со школы твоей.
— Со школы?
— Да, со школы. Ты больше не пойдёшь туда. После каникул ты пойдёшь уже в новую школу.
«Переезжаем? Когда? Другая?» — кувыркались мысли в голове.
— Через три дня приедет контейнер за вещами. Мы оставим самое необходимое, что возьмём с собой, остальное в контейнер. Через восемь дней мы улетаем, билеты папа купил заранее.
— Но как...?
— Понимаю, ты очень рада, я тоже.
— А бабуля?
— Мы до отъезда поживём у неё несколько дней. Квартиру надо освободить через пять дней, мы уже всё оформили.
— Её купили? Кто?
— Не знаю, семья какая-то приезжая. Нам ещё повезло с этим. Дед нас отвезёт в аэропорт. Поживём у матери два-три дня, так и удобнее будет для нас.
— А Сачок? — по горлу перекатывался маленький комок жалости, сжимая его.
— А что Сачок? Линда, не переживай за него, он знает, что может в любое время к нам приехать. Мы же не бросаем его на произвол судьбы. Он уже в курсе... Ты рада, доченька?
— Очень, — улыбаюсь я через силу.
На самом деле я, конечно, рада, мы этого долго ждали, надеялись. Но даже когда долго ждёшь какого-то события, когда оно случается — это всё равно неожиданно. И волнительно. Жаль, что я не смогу попрощаться с нашим классом, хотя, может, это и к лучшему. А вот насчёт Катьки обидно, хотелось бы увидеть её перед отъездом, поговорить с ней о многом. Но я ей позвоню обязательно, и мы поговорим, потом напишу ей и пришлю адрес.
Незнайка. Как быть с ним? Защемило в глазах от слёз. Он так ничего и не узнает, только потом, конечно, когда увидит, что меня долго нет в школе. Наверное, он обидится, что я уехала вот так неожиданно. Милый Незнайка, не обижайся, пожалуйста, — мысленно попросила его, как будто он мог услышать меня, — я сама узнала об этом только что. Не думай, пожалуйста, что не сказала тебе нарочно. Я бы так не поступила, никогда. Что же делать? Можно, конечно, попросить Катьку сказать ему об этом, но нет, я не стану этого делать. Попробовала представить себя на месте Незнайки. Что, если бы Незнайка уехал вот так неожиданно и ничего не сказал? А потом ко мне в школе подошёл бы Заур и сказал: «Мол, не обижайся, Линда, Незнайке пришлось срочно уехать». Не знаю, успокоило бы это меня или огорчило ещё больше? Что ж, видимо, ничего не поделаешь, надеюсь, Незнайка сможет простить меня когда-нибудь.
Через три дня к нашим воротам подъехал большой контейнер, такая машина. Соседи, которые уже ждали его приезда, начали перетаскивать в него наши вещи, мебель, коробки, книги, посуду, связанные тюки и мешки. Хоть мы и решили брать с собой немного вещей, только самое необходимое, всё равно получилось порядочно сумок, чемодан и два рюкзака.
Потом мы прощались с Сачком, я плакала, он меня успокаивал, потом неловко вложил мне в руку фиолетовую бумажку, двадцать пять рублей, я заплакала ещё горче.
— Сачок, спасибо, это так много.
— Линда, ты хорошая девочка и никого не слушай. Ты самая хорошая девочка из всех, кого я знал.
— Спасибо, Сачок, — слёзы ручьём текут из моих глаз, — Сачок, почему ты не хочешь поехать с нами?
— Я приеду, Линда, не плачь, я обязательно приеду.
— Скоро?
— Скоро.
Слава Богу, мне становится гораздо легче от его слов.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Мы крепко обнимаемся с ним, потом с Марией.
— Позаботьтесь, пожалуйста, о Полосике и Эмме.
— Не переживай ты так, ничего с ними не случится, — уверяет Мария.
Теперь мы живем у бабули, правда, совсем недолго. Скоро мы полетим в новую жизнь. У бабули я узнала еще одну ошеломившую меня новость: оказывается, Лидка и ее семья тоже переезжают с нами. Лидина мама, тетя Оля, не захотела расставаться с бабулей, говорит, что бабуля ей лучше всякой родни. Поэтому они тоже продают, вернее, уже почти продали свой дом и полетят все вместе потом. Бабулин дом тоже продался, но они будут жить в нем еще две недели, дедуле и бабуле надо собрать кое-какие документы. Они сначала поедут к Тасиной родне, их распределят там до тех пор, пока они не купят себе жилье, а мы поедем сразу в Дождинку, это такое село. Дождинка... Может быть, там бывает много дождей? В этом селе нас будут уже ждать, приготовят жилье к нашему приезду. Папа сразу пойдет на работу, я — в школу. Надеюсь, что там все будет хорошо. Очень жду встречи с новым, но и побаиваюсь одновременно.
Пока мы живем у бабули, в моей прежней школе уже начались занятия. Катьку я предупредила, мы с ней созванивались два раза. Больше не будем. Первый раз мы долго разговаривали, клялись не забывать друг друга, писать, плакали. Во второй раз больше молчали, как будто я уже переехала, а Катька осталась, и мы стали далеко друг от друга. В тот момент мне подумалось: хорошо, что я не стала ничего говорить ей о Незнайке.
За день до отъезда, после обеда, на пороге бабулиного дома неожиданно возник мой одноклассник, тот, который жил по соседству с бабулиным двором, но мы с ним, в целом, мало общались. Поэтому-то меня так удивил его приход. Я была в соседней комнате и не сразу сообразила, о чем идет речь.
— Здравствуйте, а можно Линду? Я принес книгу, это ее, наша учительница просила ей передать. Я со школы, ее одноклассник, — торопливо добавил он.
— Да, да, конечно, сейчас я ее позову. Линда! — бабуля крикнула в сторону комнаты, — к тебе пришли. Спасибо, что принес.
Я вышла на крылечко.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — я все еще была под впечатлением от неожиданного его прихода.
— Это книга, — он протянул «Трубку Мегрэ», — тебе.
— Она не моя, — говорю растерянно, взяв ее в руки.
— Я знаю, но теперь твоя... Линда, ты бы не могла выйти за двор, тут рядом, десять метров. Там, там тебя ждут.
— Кто?
— Сама увидишь.
— Могу, конечно, — как все это странно, как будто происходит не со мной, а с кем-то другим.
Мы выходим с ним со двора, и я сразу вижу Незнайку.
— Это он, — поясняет одноклассник очевидное. — Ну, я пойду, счастливой тебе дороги, Линда.
— Спасибо большое, — улыбаюсь ему на прощание.
— Линда, — обращается ко мне Незнайка, голос его дрожит, — я не мог не прийти.
— Спасибо, это очень хорошо, что ты пришёл.
— Правда?
— Да, я не могла сказать тебе сразу. Это всё произошло неожиданно.
— Понимаю, я понимаю, Линда. Я пришёл в школу, а тебя нет, а потом все стали говорить, что ты уехала. А потом Машка всё разузнала у девочек, у Кати, что ты ещё не уехала, а здесь.
- Передавай ей привет, Маше. И спасибо. Я уже скоро уеду. Я не хотела, чтобы ты обижался на меня.
— Я не обижаюсь, Линда, я, наоборот, очень рад. Это хорошо, что ты уезжаешь. Так мне будет спокойнее за тебя, — кажется, Незнайка едва сдерживает слёзы.
А мне почему-то хочется смеяться, улыбаюсь и ничего не могу с этим поделать. Ну что я за человек такой?
— Спасибо за книгу.
— Не за что, её ты точно сможешь прочитать. Не то что деревянную.
— Она тоже интересная, деревянная, — снова улыбаюсь.
Что он подумает обо мне? Улыбаюсь как дурочка, и ничего в голову не лезет, как назло. А я ведь так много хотела сказать ему на прощание.
— Я всегда буду помнить тебя, Линда, — Незнайка нерешительно дотронулся до моей руки.
Потом тихонечко сжал ладошку, притянул её к своему лицу, и поцеловал. Я очень хочу плакать, хочу сказать ему, что буду скучать и помнить его всегда. Но вместо этого киваю головой и молчу.
— Линда, всё будет хорошо. Не переживай ни о чём, если бы я только мог отправиться за тобой...
— Но как ты здесь? В городе неспокойно.
— Я справлюсь.
Тут мы заметили, что со двора выезжает машина бабулиного соседа.
— До свидания, Линда.
— До свидания, Дима.
— Однажды я приду к тебе.
— Я буду ждать.
Вот так мы попрощались с Незнайкой, с Димой. Ещё до самого вечера он стоял у меня перед глазами, в голове плавали его слова, вызывая приливы нежности и смущения. Я снова и снова вспоминала его взгляд, как он смотрел на меня, что говорил, как поцеловал мою ладонь. Первый поцелуй. Поцелуй расставания.
День нашего отъезда. С утра царит суматоха и неразбериха. Мы снова и снова перекладываем вещи из одной сумки в другую, проверяем, ничего ли мы не забыли. К нашему багажу добавились ещё большие сумки с канистрами. Всего их было шесть, пластиковых канистр.
— Мам, что в них? Зачем мы их вообще берём с собой?
— Линда, потише, в них спирт.
— Зачем?
— Папе сказали, что спирт там очень ценится. Это чистый спирт, его разводят водой, и получается водка. А там за бутылку много чего можно сделать.
— За бутылку? — не совсем понимаю, о чём речь.
— Да, там мужики, говорят, любят выпить как следует, и вот им можно платить за работу водкой.
— За какую работу?
— Ну, не знаю, помочь что-то сделать. Дрова натаскать, обменять на что-то. В общем, много чего.
— Да, это правда, — вмешалась в разговор Тася. — Вадим тоже спирт возьмёт с собой, мы уже заказали.
Скоро дедуля повёз нас на самолёт. Многие соседи вышли нас проводить, с Лидкой и девочками я попрощалась заранее. С Лидкой было прощаться даже забавно.
— Линда, прощай, прощай.
— Пока, Лидка.
— Ах, как же я тут без тебя-то буду? Целых две недели, — рассмеялась Лидка.
— Ты уж постарайся.
— Постараюсь.
Сначала Лидка очень грустила из-за своего Эльдара, написала целую кучу писем ему на прощание.
— А он читать-то хоть умеет? — подшучиваю над ней.
— Умеет!
— А я вот сомневаюсь, такой балбес, ему бы у динозавров поучиться.
— Почему не у обезьян? — усмехается Лидка.
— До обезьян ещё дорасти надо.
Потом у Лидки настроение гораздо улучшилось, и мы с ней стали строить разные планы на будущее, мечтать о том, как пойдём в новые школы, какие будут у нас учителя, какая погода, да и ещё о многом.
В аэропорту дедуля ждал вместе с нами, когда объявят о посадке. Бабуля, Вадим и Тася остались дома: мы и так скоро снова увидимся с ними, да ещё вдобавок, вещи едва-едва поместились в машину. С Надей мы виделись четыре дня назад, она была грустная и даже раздражённая. Избегала тем о нашем отъезде и упрёков в адрес родителей и бабули. Но всё-таки под конец не выдержала.
— Зря, ох как зря, вы всё это затеяли.
— Надя, не говори под руку перед дорогой! — недовольно сказала мама.
— Вот увидите, вы ещё все локти кусать будете. Попомните мои слова.
— Ты что, решила пересраться напоследок с нами? — мама громко поставила миску с творожниками на стол.
— Ничего я не решаю, к сожалению. Это вы всё решаете.
— Наденька, прошу, не надо сейчас об этом, — попросила бабуля.
— Ладно, счастливой вам дороги.
— Спасибо, — буркнул Вадим.
Когда мы ждали в аэропорту, дедуля с папой оставили нас ненадолго, чтобы договориться о канистрах со спиртом, чтобы их беспрепятственно пропустили в багажное отделение. Честно говоря, мне эта идея с канистрами не нравилась с самого начала. Я очень переживала: вдруг что-то пойдёт не так, и спирт разольётся или загорится? Что, если из-за этих канистр наш самолёт взорвётся в воздухе, а мы все погибнем? Этот вопрос не давал мне покоя.
— Рая, Рая! — вдруг мы услышали знакомый голос.
Это Надя и дядя Вагиф решили проводить нас и приехали в аэропорт. В руках у дяди Вагифа был букет гвоздик, его он подарил маме.
— Раечка, это тебе. Желаю вам счастья на новом месте. Будь сильной, дорогая, на женщине держится вся семья.
— Спасибо, Вагиф, — очень растрогалась мамочка.
Надя крепко обняла нас с братиком.
— Линда, твои родители дураки, но ты, когда подрастёшь, возвращайся ко мне.
Объявили наш рейс, мы все засуетились, стали снова прощаться и обниматься друг с другом. Я оглянулась и увидела, что Надя плачет, а дядя Вагиф что-то тихо говорит ей, видимо, утешает.
А вот и наш самолёт.

 глава 66

Мы уже неделю живем в Дождинке. Папа здесь ходит на работу, он работает учителем физкультуры в моей школе. В Дождинке только одна школа на все село. Хорошо, что она рядом с нашим домом. Первые два дня после нашего приезда я плакала, нет, даже рыдала, так мне здесь не понравилось. Все вокруг серое и коричневое, дома все деревянные, много снега и очень холодно. Два магазина, только два. В одном продают продукты, но их очень мало, маленький ассортимент, а в другом — хозяйственные товары, одежду и обувь. Из обуви в основном галоши и резиновые сапоги. Еще мы не сразу разобрались с печкой, ее нужно было топить дровами, а мы не умели. Хорошо, что нам помог новый папин знакомый, дядя Степа. Сначала я думала, что дядя Степа — пожилой человек, взрослый, но, как оказалось, он не такой и старый, просто выглядит так: седой, заросший и в морщинах. Ходит дядя Степа всегда в одном свитере, темно-красном, и брюках, нет, штанах. На брюки это мало похоже. В целом, он мне нравится, мне он кажется неплохим человеком. Дядя Степа многому нас научил: как топить печку, как удобнее и легче расчищать снег, как набирать воду из колонки в большую железную канистру- флягу и как потом ее затаскивать на крыльцо, а потом и в дом.  Нужно перекатывать донышком, чуть наклонив, тогда и усилий прилагается гораздо меньше.
Еще дядя Степа натаскал нам разной еды: соленого сала и квашеной капусты. Тут не такая квашеная капуста, как была у нас в Уцике, тут она более хрустящая, и в нее добавляют ягоды — клюкву. Вкусная и капуста, и сало.
Да, сначала я очень расстроилась и плакала, но потом, в один момент, все переменилось. Когда я посмотрела в окно и подумала: «Тут так красиво!» И снег кажется теперь мягким и пушистым, он так красиво блестел на солнышке, а не холодным и зябким. И дрова в печке весело потрескивали, словно подбадривая меня: «Не грусти, Линда, мы неплохо уживемся с тобой». И тут из магазина вернулась мамочка и, улыбаясь, поставила на стол сумку, а в ней — бутылки лимонада и шоколадные пряники. Мы с братиком сразу все и попробовали. Пряники были очень мягкими и таяли во рту, у нас в Уцике не было таких вкусных пряников, там они в основном были маленькие и жестковатые. А эти — прям огромные и с начинкой внутри. «Жить можно», — вздохнула я, довольная.
А потом к нам пришли гости — наши новые соседи — и принесли мясной пирог в подарок.
— Мы ваши новые соседи, а вы наши, — улыбнулась тётя Таня. — Давайте дружить, мы к вам с миром пришли и пирог принесли.
— Заходите, заходите, — засуетилась мама.
Тётя Таня пришла вместе с дочкой, она была на год старше меня. Это я вскоре узнала, её звали Оксана. Мы с ней сразу разговорились, как будто знали друг друга сто лет, и подружились.
— Мы в этом доме живём, — сказала Оксана, показывая из окна на соседний дом, — хорошо, что рядом.
— Да, хорошо.
— Будем в гости друг к другу ходить, — обрадовалась Оксана. — А через три дома живёт Ленка, она твоей одноклассницей будет. А в конце улицы Толик, он тоже из твоего класса.
— Ты их знаешь? — интересуюсь.
— Конечно, знаю! Мы тут все друг друга знаем. Мы с мамой хотели сразу к вам прийти в гости, ещё вчера, но папа сказал: «Дайте им вздохнуть спокойно, освоиться». А вы откуда?
— Из Уцика.
— Я даже не знаю, где это. Далеко отсюда?
— Да, далеко. Это южнее.
— А-а-а, а тут летом у нас тоже жарища и комаров полно. Ты завтра в школу?
— Да.
— Вот и хорошо, я зайду за тобой утром. Мы с восьми, я без пятнадцати приду, ладно?
— Ладно, — обрадовалась я.
Это хорошо, что Оксанка мне поможет в первый день, покажет школу, мой класс. Всё равно ведь переживательно всё это.
— А у тебя там, в Уцике, до школы далеко было?
— Да, по сравнению с этой школой очень далеко, — улыбаюсь я, — если тихим шагом, то все полчаса.
— Здорово! А здесь и пяти минут много. Я как-то время засекала, быстро шла, за одну минуту двадцать шесть секунд дошла. Только сменку не забудь.
— Сменку? — «Что это такое, сменка?» — удивилась я.
— Да, сменку.
— А что это?
— Ты не знаешь? — настала Оксанина очередь удивляться. — У вас разве не было в школе сменки?
— Нет.
— Хм, это обувь. Нужно взять с собой обувь, в которой ты будешь ходить по школе. Когда мы завтра придем в школу, то в раздевалке надо будет переодеть сменку, а сапоги оставить под лавкой, под шубой.
— Это тапочки?
— Ну, нет. Туфли можно. Некоторые прямо колготки передевают: верхние, теплые, снимают и на обычные колготки босоножки надевают.
— Но, — я растерялась, — мы не взяли моих туфель. Я думала, тут холодно, мы взяли только сапоги и домашники.
— Ну, — задумалась Оксанка, но лишь на секунду, — у меня что-нибудь найдется.
— Постой, — озарило меня вдохновение, — а кроссовки пойдут? У меня для физкультуры кроссовки есть. Мы взяли форму и кроссовки.
— Отлично, подойдут!
— А ничего, что я и на физру в них, и в школу буду ходить?
— Ничего, у нас так многие ходят.
Уф, хорошо, что вопрос со сменкой улажен. Не хотелось бы опозориться в новой школе сразу же в первый день.
— А как ты учишься? — интересуется моя новая соседка.
— Не очень, честно говоря.
— Ну ничего, у вас классная хорошая, Валентина Викторовна.
— Да, я виде;лась с ней сегодня. После обеда ходила в школу познакомиться с ней. Мы поговорили минут пятнадцать. Она спешила куда-то, опаздывала. Сказала, что завтра мне всё объяснит подробно и с классом познакомит, и чтобы я не переживала ни о чем. У нас завтра как раз её урок первым в расписании. Она мне понравилась, но сначала показалась резковатой, что ли.
— Не обращай внимания! Это она такой кажется, а сама мировая. Она к нам сюда лет пятнадцать назад тоже как вы приехала, но она, правда, замуж вышла за дядю Колю. С тех пор здесь живет, учительницей работает. Как твой папа тоже. У нас с физрой постоянно проблемы, никто не хочет сюда ехать преподавать. Биологии тоже долго не было, три месяца в прошлом году.
— А сейчас?
— Сейчас есть. Училка новая, молодая. У неё тут родня дальняя, у них и живет пока. Не знает покамест, останется насовсем или уедет.
На следующий день Оксана зашла за мной, как и обещала, без пятнадцати восемь.
Школа в селе Дождинке очень отличалась от моей прежней школы в Уцике. Во-первых, в раздевалке были лавки — длинные скамейки, расположенные рядками, над ними крючки для верхней одежды, а под скамейки, как я уже знала, ученики ставили свою обувь и переобувались в сменку. Предупреждённая заранее, я с самодовольным видом тоже переобулась в кроссовки. Во-вторых, на первом этаже в закуточке располагались три раковины, чтобы ученики могли помыть руки или сполоснуть тряпку для школьной доски. Туалет, не знаю как для мальчиков, но для девочек был хороший и просторный, кабинки с дверьми. Это очень радует, потому что ходить в туалет на виду у всех очень неприятно и стыдно. Оксанка сразу повела меня в мой класс и перезнакомила чуть ли не с половиной учеников.
— Это Линда, она моя соседка... Это Линда, моя подруга...
Странно, хоть в моей новой школе многое разительно отличалось и казалось диковинным, но я не чувствовала неловкости или смущения. Мне было даже интересно, любопытно и приятно-волнительно. Некоторые ребята, особенно мальчики, пожимали мне руку в знак приветствия, другие улыбались, были и те, кто просто сдержанно кивали головой.
— Линда, скоро звонок, — сказала Оксанка, — надо готовиться, мне пора. На перемене встретимся.
— Конечно, Оксана, спасибо тебе, ты и так тут пронянчилась со мной.
— Не говори ерунды, — фыркнула моя соседка, — ничего я не нянчилась. Любому человеку надо помочь в новой обстановке. Тем более соседям, — широко улыбнулась Оксанка.
Скоро раздался пронзительный звонок, начался мой первый урок в новой школе. Интересно, как там сейчас Катька? А Незнайка? Сегодня же напишу Катьке письмо и всё ей расскажу.
Если описать этот день одним словом, мой первый день в новой школе, я бы сказала — гладко. Ни хорошо, ни плохо. Как будто обычный день, без переживаний, без ликования. Познакомилась с одноклассниками, с классной руководительницей, с другими учителями. Оксанка проведывала меня каждую перемену, на третьей она уже порядком поднадоела. В хорошем смысле. Потому что мы неплохо проводили время с моими новыми одноклассницами, нам удалось даже немного посплетничать про других учителей и старшеклассников. И с мальчиками тоже всё складывалось нормально, некоторые мне улыбались, некоторые пытались произвести на меня хорошее впечатление, наверное, я им понравилась. Так что — гладко и удобно. Меня ничего не смущало, не злило и в то же время не особенно радовало или забавляло.
Хрум-хрум, — скрипит снег под ногами, я возвращаюсь домой. Открываю калитку, прохожу по тропинке к крылечку, поднимаюсь на три ступеньки ввысь, отряхиваю на пороге сапожки от снега и открываю входную дверь. Сначала я попадаю в сени, в Уцике я бы сказала на веранду, просто потому, что не знала о существовании сеней. Теперь знаю. А затем через другую дверь я вхожу в дом. Дом и правда большой и просторный, деревянный. Три изолированные комнаты и одна смежная, кухня, а вот прихожая отсутствует. Сразу как переступаешь порог, то оказываешься на кухне, посредине которой большая печка. На кухне еще три двери, которые ведут дальше в комнаты: справа и слева — в изолированные. Та, что справа, — моя, слева — братика, а та, что посередине, ведет в другую смежную комнату. Пройдя через нее, попадаем в комнату моих родителей. А ту, что смежная, я называю коридором.
Сейчас в нашем доме из мебели: три железные кровати, две тумбочки, большой стол, три стула, две табуретки, пара шкафов, плита на кухне. Это мебель, которая была здесь, она, по-видимому, казенная, я так думаю. Как сказали папе, после того как придет наш контейнер с вещами, и мы расставим свою мебель, эту мы можем сложить в сарай, если она станет больше не нужна.
Я с нетерпением жду наш контейнер, в нем много моих вещей, очень нужных, сейчас бы они пригодились. Хотя бы мои туфли, в них будет гораздо удобнее переобуваться в школе. Еще письменный стол, полочки для книг, да и сами книги.
— Мам, тебе нравится здесь? — после школы мы обедаем с мамой и братиком.
— Да, мне нравится. Здесь можно вздохнуть наконец-то спокойно, нет этих сук рядом. Заметила, Линда, как твой отец поник? Я очень рада этому. Пусть теперь побудет в моей шкуре, плохо без проституток ему здесь живется.
Хоть мама и утверждает, что якобы папа поник, я этого не заметила. Они здорово ладят с дядей Степой, проводят вместе много времени, часто даже выпивают. Правда, теперь папины посиделки происходят в основном на нашей кухне, и дядя Степа — хороший рассказчик, он знает много интересных историй, может быть, поэтому мама не очень злится на папу за его выпивки.
Да и тот факт, что сейчас папа работает в школе, не позволяет ему сильно предаваться своему пагубному пристрастию. Дядя Степа рассказывает нам о окружающей нас природе, о том, как много можно насобирать в лесу грибов и ягод, сколько разной живности водится вокруг и о том, что порой к жилищам людей подходит близко настоящий лесной медведь.
— Да что вы такое говорите, Степа? — Не верится мамочке, что это может быть правдой. — Вы шутите, наверное.
— Ничего я не шучу, Раиса. Вам любой подтвердит мои слова. Так что вы осторожнее выходите из дому, а то глядишь, медведь подкрадется какой-нибудь и напугает.
— После таких слов-то вообще страшно выходить на улицу, особенно вечером.
— Раиса, а как же по-тяжелому, если припрёт, то? — смеётся своей шутке дядя Степа.
Мама в ответ на это лишь вежливо улыбается. Туалет, или, как говорят в селе Дождинка, — нужник, находится на улице, недалеко от дома. Как раз про него и вёл речь дядя Степа. Интересно, как он выражается — «по-тяжелому». А если пописить, значит, «по-легкому». Мы в Уцике обычно говорили — «по-большому» и «по-маленькому». Если попробовать развить эту тему дальше, может быть, в каждом городе говорят по-разному, например, где-то — «по-громкому» или «по-тихому», или «по-холодному» и «по-горячему». Фу, о чём я только думаю!
А ещё папа неплохо прижился в нашей школе. Другие учителя, вернее, учительницы, очень любезны с ним. Я часто слышу их весёлые разговоры, когда прохожу мимо учительской. Ещё я несколько раз замечала, как учительница химии, Вера Петровна, смотрит на папу восторженным взглядом. А Анна Александровна, географичка, как-то раз спросила его при всех:
— Как мы без вас только справлялись здесь, Виктор Сергеевич?
Папа, в ответ на эти слова, счастливо и великодушно одаривал окружающих своими щедрыми улыбками. Конечно, я не стала рассказывать об этом мамочке, не хочу портить ей настроение. Наверное, рано или поздно она всё же узнает об этом, но не от меня. И лучше поздно, чем рано. Как можно поздно.
Последующие дни моей учёбы показали, что я, в общем-то, неглупая девочка и многое схватываю на лету. Тем более учителя объясняют все понятно, разъясняют. Многое, кроме математики. Тут мне сложно разобраться, что к чему, хотя пытаюсь изо всех сил.
Оксанка наведывается ко мне в гости почти каждый день: то она забежит лишь на минуточку, поинтересоваться, как мои дела, что нового, то, устроившись на кровати в моей комнате, начинает рассказывать местные сплетни или свои жизненные перепетии.
У Оксанки есть еще младшая сестренка, Светочка, она учится во втором классе. Ее папа, Борис Тимофеевич, работает в совхозе. Мама, тетя Таня, работает на почте. Еще с ними живет Оксанкина бабушка по папиной стороне, баба Нина. Баба Нина постоянно ходит в платочке не только на улице, но и дома. Оксанка говорит, что она верующая, молится и читает разные заговоры.
Когда я рассказала об этом маме, она сильно удивилась.
— Надо же, не ожидала такого от них.
— Какого такого, мам?
— Мне это очень не нравится, Линда.
— Мам, ну Оксанка говорит, что она вроде верующая, а значит, она наоборот, по-доброму должна все делать.
— Не скажи, Линда, не скажи, — не соглашается со мной мама. — Знаю я этих верущих. Она тебе что-нибудь предлагала?
— Что?
— Ну, не знаю, поесть, попить?
— Нет, сама лично нет, но я ем иногда у Оксанки, чай пью.
— Ты смотри, Линда, поосторожней с ними.
— Хорошо, — решила не спорить с мамочкой.
Не хотелось бы, чтобы родители или бабушка Оксанки оказались нехорошими людьми, с ними приятно и легко общаться. Пожалуй, со всеми, кроме бабы Нади, она какая-то себе на уме. Улыбается хитренько, шурит глазками, при этом говорит то вроде хорошее.
— Линда, — обращается ко мне мама.
— А?
— Как там наш папа в школе?
— Нормально, — пожимаю плечами. — А что?
— Ничего, просто решила поинтересоваться.
— Все нормально, мама.
— Хорошо... Линда, подбрось дров в печку, что-то прохладно становится.
— Сейчас, мамачка.

глава 67

В Дождинке очень холодно по сравнению с Уциком, сейчас на улице минус пятнадцать градусов. Никогда раньше я не носила варежек, а теперь — за милую душу. Еще одеваю сверху на колготки теплые рейтузы, теплые носки и тонкий вязаный свитер под школьную форму. Стоит только пройтись хотя бы пять минут по улице, как у меня сразу краснеет от мороза лицо, а потом уже дома, когда я раздеваюсь и снимаю с себя всю эту одежду, у меня оказываются холодными ноги. Вообще, если немного зазеваться, то можно с легкостью замерзнуть до смерти в такую погоду. Папа недавно отморозил себе ухо: оно у него увеличилось в размерах и посинело, было страшно. Дядя Степа говорит, что с морозом шутки плохи, и когда выходишь во двор, нужно хорошо одеваться, чтобы все важные и неважные части тела были в тепле. Я с ним согласна. Мороз действительно — штука опасная.
Я очень удивилась, когда Оксанка спросила меня, пойду ли я на дискотеку в субботу в пять вечера.
— На дискотеку?
— Ну да, она у нас каждую неделю.
— А где?
— Да в школе, конечно!
— В нашей школе?
— Да. Правда, бывает еще в клубе, но там не по неделям, а объявления смотреть надо. Еще к нам приезжают разные концерты, ну, те, кто концерты нам показывает. Артисты, во!
— А какие?
— Разные. Недавно вот хор какой-то приезжал, пели песни народные.
— Ты ходила?
— Да.
— И как тебе?
— Скучно, но так понравилось. Парнишки там такие были, парочка прямо картиночки.
— Они тоже пели?
— Да, и пританцовывали. Ух, тра-та-та! — Оксанка стала слегка пританцовывать по комнате.
— Тебе прям туда, к ним дорога, талант!
— Да ну их! Новые еще приедут. Вот тогда вместе пойдем, сама посмотришь на них.
В комнату заглянула мамочка.
— Девочки, будете чаю?
— Ой, да, тетя Рая, с удовольствием! Тетя Рай, а можно Линда на дискотеку в субботу пойдет со мной?
— На какую дискотеку? — недоуменно посмотрела на нее мама.
— На нашу, школьную. Да там дядя Витя, ой, простите, Виктор Сергеевич тоже будет, охранять нас будет. Там обычно мужчины-учителя дежурят с нами, следят за порядком.
— Ну, не знаю, — мама обдумывала полученную от Оксанки информацию.
— Да вы не беспокойтесь, мы всего-то на два-три часика, рядом же с домом. Пять минут. Ну, пожалуйста, пожалуйста, тётя Раечка.
— Ладно, — всё же нехотя разрешила мама. — Ты тоже там будешь?
— Да, да, — закивала головой Оксанка. — Я за Линдой зайду и приведу её обратно. Да вы у моей мамы спросите, мы все туда ходим, это же школа. Иногда и Светка со мной идёт, и ничего.
— Хорошо, — сказала мама уже гораздо увереннее, — раз так, то идите.
Всё-таки мамочка потом уточнила у папы про эту дискотеку, и он подтвердил, что да, он будет там дежурить, и что такие мероприятия проходят в нашей школе, притом почти каждую неделю, за редким исключением.
Для меня это было нечто совершенно новое. Да, в Уцике мы устраивали нечто подобное, но не дискотеки. Например, чаепития с классом и нашей учительницей, классным руководителем. Тогда мы приносили из дома какую-нибудь еду или сладкую выпечку, одалживали в буфете стаканы и чайник с кипятком. Потом включали музыку на магнитофоне, но не громко, и вот, в принципе, и всё. Мы пили чай, тоже танцевали, но не мальчик с девочкой, а просто все вместе посреди класса. Когда наше мероприятие заканчивалось, мы быстренько наводили порядок в классе и расходились по домам. Такие события случались с периодичностью раз в полгода примерно. И никогда вечером, всегда днём. Мы заранее обговаривали все с учителями, и нам разрешали не прийти на два-три последних урока, а вместо них мы и наслаждались нашей нехитрой пирушкой. Некоторые ребята всегда уходили домой и не оставались со всеми, мы не настаивали на их присутствии, ну мало ли какие дела или обстоятельства бывают у каждого. Так что всё заканчивалось тогда, когда примерно заканчивались наши уроки. Вот так у нас было в Уцике, а как будет в Дождинке, я ещё не знала, только предполагала благодаря Оксанкиным рассказам. Мне очень хотелось пойти на дискотеку, это так по-взрослому.
Да, пойти-то мне, конечно, хотелось, а вот в чём? Все мои вещи: платья, юбки, кофты и всё такое — ехали в контейнере. А те вещи, что были у меня с собой, хм, из них мало что подходило к этому случаю. Оксанка, конечно, предложила мне свою помощь, поделиться подходящими для меня вещами. Но, честно говоря, я не любила надевать чужие вещи и одалживать свои. Я никогда так не делала и не хотела начинать. Моя мамочка мне всегда говорила, что нельзя носить чужие вещи и нельзя одалживать кому-то свои. Мало ли что может произойти. Человек может неосознанно подцепить что-то плохое с чужих вещей или отдать что-то своё другому вместе со своими вещами. Она права.
Но тогда в чём же мне отправиться на дискотеку? Я спросила совета у мамочки по этому поводу, и она в два счёта решила этот вопрос. Оказывается, мама прихватила с собой своё чёрное платье, вроде ничего особенного, но оно мне очень нравилось. Чуть выше колен, прямой покрой юбки с небольшим разрезом сзади, строгий верх, воротник-лодочка и с вшитыми красиво подплечниками. Вот мамочка и предложила мне пойти в нём. Я обрадовалась и сразу примерила его на себя. Замечательно! Мама сказала, что она совсем и позабыла о нём и думала: зачем она его вообще брала? Но вот как чувствовала, теперь оно мне пригодится. А насчёт туфель, ну что ж, пойду в сапожках, вроде на дискотеку можно. Хорошо бы, конечно, всё-таки в туфельках, тем более у меня они такие красивые: чёрные, бархатные. Но и ладно, это не конец света.
Оксанка мне все уши прожужжала с этой дискотекой: какая там музыка, какие там будут ребята, некоторые чуть постарше тоже приходят, но их все знают и не стоит переживать. В школе все ведут себя прилично.
Прошло совсем немного времени с нашего переезда, а как сильно всё изменилось! Совершенно изменилось. Я почему-то думала, что перемены будут входить в мою жизнь неспешно и плавно, чтобы я могла к ним привыкнуть. Какое там! В этом я очень ошибалась. Происходящее подхватило меня словно волна в океане и принесло к новому берегу, вышвырнуло на сушу и сказало: «Дерзай!» или «Осваивайся!», что-то в этом духе.
Сколько удивительных вещей открылось мне за это время: печка, дрова, мороз, клюква, фляга, колонка, сени, сменка, а вот теперь дискотека. Если подумать, я должна была растеряться, опешить, обдумать всё как следует. Ничего подобного! Вот печка, вот дрова, бери их и в топку. Да и не забудь про заслонку. Пара дней — и я управлялась с печкой не хуже любого заправского кочегара.
Для того чтобы быстро и легко разжечь печку, нужно соорудить нечто вроде вавилонской башни: сначала на дно положить бумагу, сверху на неё небольшие щепочки, следом дрова поменьше, а потом уже и покрупнее. А когда печурка разгорится, подбросить в неё уголь. Он дольше горит и даёт тепло.
Хожу сама за водой, благо что колонка почти рядом с нашей калиткой. «Так, Линда, вот это колонка, подставляешь под неё флягу или ведро, нажимаешь на рычаг — и вуаля, вот она, водичка! Только смотри осторожнее, не то брызги не смешно подшутят над тобой, напор-то большой».
А ещё новая школа, одноклассники, учителя, столовая. Да, насчёт столовой для меня это было открытием. Оказывается, здесь ученики полноценно питаются в столовой: на определённой перемене разные классы приходят в столовую, и там уже на столе ждёт их сытный обед. Об этом позаботились дежурные. У нас-то в Уцике «дежурный» — это так, пустой звук. А здесь, в Дождинке, — какая-никакая ответственность. Например, дежурные стоят в коридорах, следят за порядком, также накрывают в столовой. Для этого их отпускают с уроков чуть пораньше, минут за десять-пятнадцать. Вот оно как! Каждую неделю дежурство передаётся из рук в руки, вернее, из класса в класс: с седьмого в восьмой, с восьмого в девятый и так далее. Может, для кого-то это и кажется всё обыденным и привычным, а мне всё было внове. Хм, для Лидки тоже, наверное. Ведь они уже приехали к Тасиным родственникам, и наверняка Лидка пошла в новую школу.
У Тасиных родственников не у всех есть телефон, только у её родителей. А вот нам повезло в этом: в том доме, который нам выделили, телефон имеется. Мы уже созванивались с бабулей. Необычные ощущения. Ведь раньше, разговаривая с ней, из моего окна был виден наш сад, а теперь всё по-другому. Мы пока поговорили с бабулей быстро-быстро, всё-таки у них много событий, чужая родня, хоть и Тасина. Наверное, им надо обустроиться как следует. Сейчас они в срочном порядке ищут себе жильё. А скоро бабуля с дедулей должны приехать к нам в гости, посмотреть, как мы устроились на новом месте. Скорей бы, очень многое хочется рассказать бабуле!Мы, кстати, звонили и Наде, разговаривали с ней по межгороду. Она спросила мамочку:
— Ну что, как вы там?
— Все хорошо. Витя работает, Линда в школе уже освоилась, все довольны.
— Ну-ну, посмотрим, как вы дальше запоёте.
— Главное, чтобы ты не запела. О нас не переживай.
Надя все никак не может простить нам нашего отъезда. Считает, что мы поступили очень глупо, променяв Уцик на Дождинку. А я считаю, что в любом случае надо думать о хорошем.

глава 68

Я расстроена. Очень-очень. Не знаю, как описать своё состояние. Смущена? Нет, подавлена, это ближе. Подавлена и расстроена. А всё дело в Оксанкиной бабке, в бабе Нине. Я вообще не хочу называть её баба Нина. Отныне она для меня бабка Нина. Противная и злая бабка Нина. И правильно, что Оксана называет её бабкой за глаза. Правильно!
Сначала всё шло как обычно, хотя, если учесть, что живём мы здесь недавно, то "обычно" можно сказать с натяжкой. Ну да ладно. Я была в гостях у Оксанки, мы поели "хворост", попили молока, посплетничали о Сашке, он нравится Оксанке. Сашка уже закончил школу и сейчас, не знаю, то ли отучился где-то в училище, то ли учится заочно, мне это, честно говоря, совсем не интересно, но работает он в совхозе, подрабатывает. Лентяй, на мой взгляд, и какой-то безалаберный человек. Так вот, разговаривали мы у Оксанки в комнате. У неё маленькая комнатка совсем: две кровати, на одной спит она, на другой — её бабка. Ещё в комнате есть небольшой шкаф, на нём зеркало, как книжка, и шифоньер. Всё, да больше ничего там и не поместится. А Света, её сестрёнка, спит в зале, в гостиной. Вот ещё одно различие: мы в Уцике говорили — гостиная, а здесь говорят — зала. Но суть одна и та же. Сидим, разговариваем, Оксана перед зеркалом причёсывается, и тут я замечаю, что на шкафчике этом пепельница стоит хрустальная, в ней клочки волос и крестик. Оксана, видимо, заметила мой взгляд и решила пояснить:
— Это мой крестик, а волосы бабкины. Она собирает все наши волосы и в печке сжигает.
— Ууу, — ответила я что-то невразумительное из вежливости. Надо же было как-то отреагировать на это.
— А крестик мой, — продолжала тем временем Оксана, — а у тебя есть крестик?
— Есть, у мамы где-то, я его не ношу.
— Ааа, а тебя крестили?
— Да, — я улыбнулась, припоминая, что в день моего крещения мы с Вадимом застряли в лифте. Я хоть и была маленькая, но запомнила. Вадим — мой крёстный, а Надя — крёстная. Вот к ней то мы и направлялись, чтобы забрать её из квартиры и поехать всем вместе в церковь. Вадим нажал нужную цифру, двери лифта закрылись, и всё, приехали. Ни туда ни сюда. Но мы ничуть не испугались с Вадимом, даже наоборот, стали смеяться и шутить. И двери скоро открылись, лифт заработал. — Да, я крещённая, меня в Уцике крестили, когда я ещё маленькая была. В церкви.
— А меня бабка крестила.
— Какая бабка? — не поняла я.
— Наша. Моя бабка, баба Надя, она и Светку крестила.
— Сама?
— Да.
— А где?
— Здесь, на кухне.
— Как, — удивлялась я все больше и больше, — а разве так можно? Вроде же крестят священники. Меня священник крестил.
Оксанка пожала плечами.
— Не знаю, можно, наверное. Бабка притащила тазик из бани, крестик свой взяла и мне потом дала мой, сказала: «Везде носи».  Усадила меня на стул, потом на колени, читала молитвы разные над головой, потом обливала мою голову перед тазиком.
Я хотела возразить Оксанке, что, на мой взгляд, это довольно сомнительное крещение. Но промолчала, не стала вообще никак комментировать ее слова. Но считала, что все это очень странно. Даже как-то опасливо, если хорошо подумать. Но думать я об этом не стала, постаралась абстрагироваться от Оксанкиных слов и переключить внимание на что-то другое. Например, на кошку. Я подумала: эта тема очень личная и интимная, что ли, получилась, сокровенная. Подумаю об этом уже дома, подумаю как следует и расскажу маме. Другое дело — кошка, тема безобидная и милая.
— Оксан, а сколько лет вашей Мусе?
— Да уже пятый пошел год. Гулящая такая, зараза. Опять нам недавно котят принесла, четыре штуки.
— А где они? Вы их раздали?
— Нет, бабка потопила в ведре. Она уже второй год от нее топит.
«Ну это уже слишком! Тварь!» — чуть не вырвалось у меня с языка. Внутри будто огнем полыхнуло на внутренности.
— Потопила? — голос у меня осип, как будто я вправду орала и сорвала его.
— Да. В ведре. Куда их девать-то?
— Они умерли?
— Да, а для чего-то их топить тогда, Линда? — улыбнулась мне Оксанка.
Я сделала вид, будто нужно в туалет, и вышла на воздух. Больше всего мне захотелось броситься прямо через забор к нам в дом. И никогда больше не видеть ни Оксанку, ни ее чертову поганную бабку. Но пришлось вернуться к Оксанке и вести себя как ни в чем не бывало. И дальше выслушивать ее сплетни, делать вид, что мне интересно, и смеяться ее шуткам. Так я выдержала примерно полчаса, затем сказала, что мне нужно домой, помочь маме.
Лишь открыв входную дверь и оказавшись у нас на кухне, я наконец-то смогла вздохнуть спокойно и зареветь. Я ревела и ревела, когда раздевалась, когда мыла руки и рассказывала обо всем маме. Когда потом я пила чай, я тоже ревела. Потому что у меня перед глазами стояли ни в чем не повинные маленькие котята, они смотрели на меня и просили взять их на ручки.
«А как же Муся? — думала я. — Надеюсь, ее котят топили не на ее глазах? Она же все чувствовала!» А еще мне сразу представились Эмма и Полосик, как они там? Не голодные ли?
— Мам, она живодёрка! — сказала я, успокоившись.
— Да, Линда, живодёрка. Я тебе сразу про неё и говорила, я почувствовала.
— Мам, маленьких котят... Как же так можно?
— Суки они, Линда. Чтоб они сами в ведре захлебнулись.
— Ненавижу её!
— Будь с ней осторожна, — предостерегла мама.
— Да я её вообще видеть не хочу! Больше не пойду туда!
— Не так всё просто, Линда. Они наши соседи.
— Ну и что? Хочется плюнуть этой бабке в лицо!
Мама тяжело вздохнула.
— Теперь ты понимаешь, Линда, что я чувствовала всё это время? Ты сама видишь, какие бывают люди, на что они способны. Это только одна бабка, а сколько таких меня окружало раньше со всех сторон? Сучьи потроха, твари, суки всякие. Вот так же и нас хотели уничтожить, как этих котят. Сами-то они в платочках ходят, прикрывают свой срам. Только Бог всё видит. — Теперь мы плакали вдвоём с мамочкой.
На кухне стало сумрачно, жарко, а на душе — горько и паршиво.
Вечером, лёжа в кровати, снова вспоминала события прошедшего дня. Мне очень жалко мамочку, ей тут не по себе. Теперь-то мне это понятно. Она очень отличается от всех, от других женщин. Чем? Не знаю, может, характером? Или поведением? Не знаю. После мама сказала мне:
— Линда, я, научённая горьким опытом, могу тебе сказать, что они только и ждут, чтобы мы сорвались.
— Кто, мам, соседи?
— Все. Соседи, Надя, Татьяна Григорьевна, эта проститутка, все вокруг. А мы должны быть умнее.
— А как, мам?
— Мы должны быть умнее, не реагировать никак. Как будто нам всё равно. Понимаешь?
— Да, — ответила я, впечатлённая мамиными словами, но это было не совсем правдой.
— Они ждут, что мы будем плакать, кричать, ругаться. А мы не будем. И тогда знаешь что?
— Что, мамочка?
— Тогда это они будут плакать и кричать. И заливаться слезами. Поняла?
— Да, мамочка. Я поняла, — обнимаю её крепко.
«Всё будет хорошо», — говорю сама себе. Постараюсь не плакать и держать себя в руках. Постараюсь ради мамочки. Я должна сделать так, чтобы ей стало полегче, чтобы она не расстраивалась. И бабке этой я не буду плевать в лицо, а просто буду сдержанна с ней. Потому что быть милой я не смогу при всём желании. Тем более желания нет и в помине. Мама права, от этого никуда не деться: от соседей, от бабки, от школы, от печки. Если не топить печку, мы замёрзнем очень быстро, её нужно топить каждый день. Значит, каждый день нужно проживать дальше, общаться, дружить, сплетничать. Вся Дождинка — это одна большая печка, в которую я должна подкидывать дрова, чтобы над нами не смеялись, чтобы нас уважали, чтобы однажды заплакали другие, а не я.
Ведь Оксанка всего лишь ребёнок, её так воспитали её родители, её бабка. И разве со мной Оксанка злая, недобрая или жадная? Нет, наоборот. Она старается поддерживать меня. И это хорошо. За это я должна быть ей благодарна и не обращать внимания ни на что другое. Даже на её семью. Её мама тоже довольно мила со мной, она часто приходит проведать мою маму. Они разговаривают, шутят, смеются. Это тоже хорошо. С Оксанкиным папой я почти не общаюсь, он малоразговорчивый человек. Вечно сидит себе на крылечке или в сарае и курит. И так он может просидеть целый час. С моим папой он тоже нормально общается, он приглашал его в их баню попариться, попить пива. Это тоже хорошо. Что же тогда получается, что вся семья Оксанки хорошая? Ну, не считая эту бабку. Получается так. Значит, всё нормально? Тогда почему мне было так больно? Душевно больно. Может быть, всё дело в том, каким тоном Оксанка сказала мне про этих котят? Как будто это нечто само собой разумеющееся. И почему мама и папа Оксанки разрешили покрестить их дома, Оксанку и Светку? Согласились с этим. Или в этом нет ничего такого? Может родители не верят в Бога и им всё равно? Они просто посчитали это бабкиным бзиком? Нет, тут что-то не так, подсказывал мне внутренний голос. А вот что именно, я ещё не знала.
Суббота, пять часов вечера, мы уже в школе, на дискотеке. Как тут шумно! На втором этаже играет музыка.
Мы с Оксанкой расходимся по нашим классам, для начала, чтобы снять верхнюю одежду. Потому что раздевалка закрыта, а ученики переодеваются каждый в своём классе. Там же можно причесаться или поправить одежду. Девочки помогают друг другу навести марафет.
— О, Линда, здорово, что ты пришла! — обрадовалась Ленка Маринская, та, что живёт недалеко от моего дома, моя соседка по улице. — Оксанка сказала, что ты придёшь. Молодец!
Я, кстати, сижу с ней за одной партой. Видимо, Валентина Викторовна посчитала, что раз мы соседи с Ленкой, то мне так будет проще. Ну что ж, спасибо ей за это, за понимание, но Ленка та ещё болтушка. Строчит как пулемёт. И совсем редко, видимо, когда она сама устаёт от своей болтовни, она наконец-то замолкает минут на двадцать. Поднакопит сил и снова: тра-та-та. Устаю от неё. От её болтовни.
— Линда, здравствуй! Рады приветствовать тебя в нашем бедламе, — заулыбался Генка Самохин, длинный и худой как жердь.
— Я тоже рада в нём оказаться, — улыбаюсь в ответ.
— Да отстань ты от неё! — раздался из коридора голос Толика. Следом показался и он сам.
Кажется, я нравлюсь Толику, это тот самый одноклассник, который живёт в конце нашей улицы. Толя Уткин. Но, как можно предположить, называют его Утка.
— Эй, Утка, тебе-то что? Не с тобой же талдычим, с Линдой.
— Ты как прицепишься, Мох, хрен отвяжешься от тебя.
— Уткин, это что за выражение! Ещё раз услышу, будешь у меня весь месяц в классе дежурить после уроков! — сделала ему замечание Валентина Викторовна.
— Сорри, Валентина Викторовна, Мох кого хочешь выведет из себя.
— Линда, ты как, освоилась тут? — поинтересовалась наша классная. — Тут всё просто: сейчас идёте в холл, там музыка и танцы.
— И никаких уроков! — улыбнулась Маша Рябинкина.
— Никаких, — согласилась Валентина Викторовна.
— Лена, — обратилась я чуть позже к Маринской, — а почему здесь Валентина Викторовна?
— Это сегодня, учителя тут с нами на дискотеках дежурят по очереди, — охотно стала разъяснять мне Ленка, — сегодня её очередь. А Сергей Анатольевич и Альберт Евгеньевич почти всегда с нами. Они ходят, проверяют. Сегодня с нами ещё твой папа будет.
— Понятненько.
Сергей Анатольевич ведет уроки труда у мальчиков, а Альберт Евгеньевич — наш сторож, еще, по-моему, и завхоз. А еще он муж Ульяны Николаевны, учительницы младших классов.
В холле уже было довольно много танцующих учеников. Ко мне тут же подлетела Оксанка.
— Линда, ну как тебе? — Оксанка сразу же стала пританцовывать. — Давай, танцуем, веселимся!
Сначала робко и несмело, а потом все уверенее и увереннее я тоже стала танцевать, смешавшись со школьной толпой. Ничего сложного: слушаешь музыку, подпеваешь про себя или беззвучно шевеля губами и делаешь разные энергичные движения. Справилась. Минут через двадцать зазвучала какая-то медленная песня, и толпа сразу рассеялась, освобождая место танцующим парочкам.
«Господи, хоть бы меня никто не пригласил!» — пронеслось в голове. Этого нельзя допустить. Кажется, и Уткин, и Мох подозрительно поглядывают в мою сторону, и еще какой-то мальчик, постарше. Что же делать? Глупая, возьми себя в руки! Ну даже если тебя и пригласят, откажешься, и все. Делов-то! Нет, нет, не хочу, чтобы меня приглашали. Зачем вообще включили такую музыку?
— Хочешь попить водички? — раздался возле уха голос Ленки.
— Да, — машинально отвечаю, не раздумывая, еще и киваю головой.
— Пойдем, — махнула рукой Ленка.
Мы спускаемся на первый этаж и идем к раковинам. Немного освежаю лицо и делаю пару глотков прямо из-под крана.
— Жарко, да? — спрашивает Ленка.
— Да, очень.
Неужели Ленка заметила мое растерянное состояние и решила таким образом помочь мне? А может, дело в другом? Незаметно присматриваюсь к ней. Ленка — полноватая девочка и не очень симпатичная, если честно. Близко посаженные маленькие глазки, чересчур пухлые губы, широкие щеки. Да и сама какая-то бесформенная, квашня одним словом. Может быть, ей тоже неловко, и она таким образом прячется от мальчиков? В классе над ней часто подшучивают: то выхватят из рук тетрадку, обмахиваясь ей как веером. На что Ленка сильно злится и возмущается. Или скажут ей что-нибудь наподобие:
— Ленка, на башке пенка, что в бане смыть забыла?
В общем, ерунду какую-то. Я бы на такое и внимания не обращала, а Ленка очень обижается, чуть ли не до слез.
Наверняка мало у кого возникает желание пригласить ее на медленный танец, ни у кого, если точнее. А Ленка же все понимает, она же не дурочка. Вот и сейчас, возможно, она ушла оттуда, чтобы не расстраиваться или не обнадеживать себя. И меня прихватила. В любом случае я ей благодарна, сегодняшним вечером она моя спасительница. А этот предлог — попить водички, освежиться — я могу теперь использовать сколько угодно. Так-то!
Мы еще разговаривали с Ленкой, когда я заметила папу: он шел в нашу сторону.
— Ты как? — поинтересовался он.
— Нормально.
— Веселитесь, девочки, — кажется, у папы хорошее настроение.
Оксанка вовсю флиртовала со своим Сашкой. Глядя на нее, я вспомнила Лидку. Интересно, может быть, она сейчас тоже на дискотеке в своей новой школе? Не так давно разговаривала с ней по телефону, ей вроде нравится на новом месте, и школа тоже. Но, конечно, по телефону не поговоришь как следует обо всем. Договорились встретиться на каникулах: или она ко мне приедет на пару дней, или я к ней, вернее, к бабуле. Но скорее всего, поеду я.
Бабуля с дедулей совсем недавно купили новый дом, наконец-то! Тася очень хотела жить рядом с родителями, но все никак не получалось подыскать такой: поблизости домов не оказалось. Купили подальше, почти на другом конце села. Зато дом хороший, как сказала мне бабуля: четыре комнаты, большая кухня, коридор, просторные сени. Еще есть сарай, баня, колонка через два дома. Я за них рада, вернее, за бабулю. Мне кажется, ей было все же неуютно у Тасиной родни. Они решили жить вместе в этом доме, как и в Уцике. Тетя Оля, Лидкина мама, тоже присмотрела себе жилье, правда, поменьше и похуже. Через несколько дней и они оформят документы. Мне бы очень хотелось, чтобы мы купили свой дом. Хоть здесь и неплохо, но все же свое жилье — это совсем другие ощущения.
После дискотеки пила с мамочкой чай, делилась новыми впечатлениями.
— Мам, там так громко было, до сих пор в голове бум-бум.
— А как папа?
– Нормально, он в школе остался, там ещё не все разошлись. Мы ушли пораньше с Оксанкой, – замялась я.
На самом деле мы ушли оттуда не только с Оксанкой, но и с Сашей. Эта парочка проводила меня до дома и отправилась дальше по своим делам. Оксанка сказала, что они немного прогуляются по улице. Честно говоря, не знаю, как бы мама отнеслась к такому повороту событий. Хоть и Оксанка честно исполнила своё обещание, зашла со мной в дом и громко заявила:
– Вот, тётя Раечка, привела вашу Линду, как и обещала.
– Спасибо, Оксаночка. Зайдёшь?
– Нет, спасибочки, я побегу.
– Ну хорошо, хорошо, осторожнее, на улице темно.
– Хорошо. До свидания, тётя Раечка.
– До свидания, Оксаночка.
Сашка в это время стоял на улице, недалеко от нашего дома.

глава 69

На следующий день к нам приехали бабуля с дедулей. Как же я по ним соскучилась!
— Бабулечка! — кинулась к ней в объятия.
— Внученька моя золотая, Линдочка, — бабуля нацеловала мои щёки. — Как вы тут устроились?
Когда все немного успокоились, начали делиться новостями друг с другом. Жаль, что контейнер ещё не приехал. Если бы он уже приехал, то сейчас всем было бы гораздо удобнее и уютнее. В коридоре бы стоял широкий диван, кресла с журнальным столиком, мягкие стулья. И кроватей бы всем хватило. У нас их четыре, они широкие, на них удобно спать, и ещё есть раскладушка. Не говоря уже о нашей посуде, вещах, занавесках. Но всё равно было решено, что они останутся у нас ночевать. Я лягу спать с братиком, в его комнате, а бабуля с дедулей будут спать на моей кровати, у меня в комнате. Неудобно, но что поделать? Переночуют, а завтра поедут обратно. И наговоримся всласть. Да и им некуда спешить: на работу не надо, дел срочных тоже никаких. Хотя, конечно, Тасе скоро рожать, хлопот хватает. Вся работа по дому сейчас на бабулиных плечах.
— Бабуля, а когда Тася уже родит?
— Да что-то задерживается по срокам, запаздывает.
— Наверное, маленький хочет родиться в своём доме, — шучу я.
— Наверное, — улыбается бабуля. — Уже совсем скоро.
— А как там Лидка?
— Хорошо у неё всё, уже успела матери нервы потрепать. В новой школе с учительницей какой-то не поладила.
— Как?
— Не знаю, Линда. Потом она тебе сама расскажет, мне Ольга сказала. Она переживает за дочку, говорит, непутёвая растёт. — Бабуля взяла ещё кусочек сала. — Вкусное.
«Знала бы она про Эльдара!» — думаю про себя.
— А как у тебя в школе? — спрашивает бабуля.
— Нормально, — пожимаю плечами.
— У вас здесь не так всё устроено, как в нашем селе, наше больше. Честно говоря, не нравится мне тут. Мы с отцом пока ехали — ни одной живой души, берлога, а не село.
— Только две машины проехали, — уточнил дедуля, — навстречу.
— Ну знаешь, мам, тут у Вити работа.
— Можно и в другом месте поискать работу.
— Можно, но не сейчас. Только привыкать начали толком.
— И нравится тебе здесь, Рай? — Бабуля смотрит выразительно на мамочку.
— Нравится! Ты не лезь ко мне. Лучше своим сыном занимайся.
— Эх, Рая, опять ты за своё.
— Вот и оставь меня в покое, — попросила мама.
Через некоторое время бабуля спросила:
— Скоро родится ребенок, вы приедете? Отца за вами пришлем, он отвезет и туда, и обратно.
— У Линды школа, Витя работает.
— Но на выходные хотя бы. В любой день.
— Посмотрим, — мама поджала губы. — Не все вокруг вертится возле Таси. Людям жить надо еще.
— А детей можно на каникулы будет забрать?
— Я же сказала, посмотрим.
— Хорошо, Рая, не надо злиться.
— Никто и не злится.
— Хорошо.
Я знаю, что мамочка переживает по поводу покупки жилья. Ей не нравится здесь, хоть она и заявляет обратное. Но больше ее беспокоит тот факт, что мы до сих пор не приобрели себе никакого собственного жилья. У папы есть деньги, и здесь, в Дождинке, на них мы можем купить очень хороший дом, и еще останется. Но папа не хочет, заявляет, что зачем тратить деньги, если есть дом и так. И мол, не нужно действовать сгоряча. Надо еще подумать как следует, присмотреться. Но мама ему возражает, что мы можем купить дом сейчас, а если что, и продать его потом и переехать куда захотим.
— Вить, — ну ты же не маленький, сам подумай, — просит его мама.
— Не надо торопиться. Чего тебе не хватает? Может быть, они нам этот дом и так дадут потом.
— Придурком был и останешься, — злится мама. — Хрен с маслом тебе дадут, а не дом.
В понедельник я с утра отправилась в школу. Мы все проснулись пораньше, я заранее попрощалась с бабулей и дедулей. Было грустно с ними расставаться, но ничего не поделаешь. Я давно заметила, что когда люди прощаются, тяжелее тому, кто остается. Потому что, возвратившись домой, он будет ощущать отсутствие уехавшего человека, и понадобится несколько дней, чтобы снова привыкнуть находиться без него, особенно если тебе было хорошо и уютно с этим человеком, как мне с бабулей. А тому, кто уезжает, тому все же полегче, потому что он в дороге, он видит новые места, новых людей и новые события. И как бы он ни грустил о прощании, ему все-таки приходится реагировать на происходящее вокруг. Время для уехавшего идет так же, как раньше, иногда даже кажется, что быстрее, когда у него много дел в дороге. А тому, кто остался, ему кажется, что время будто идет теперь медленнее, чем прежде, или вообще остановилось на месте.
— Мам, ты не рада, что у Таси скоро будет малыш? — спрашиваю у мамы уже после.
— Мне все равно! — По тому, как быстро ответила мамочка, понимаю, что это не так.
— Ты обижаешься на нее?
— На Тасю не совсем. Больше на мать.
— Почему? Она же приехала к нам.
— Вот именно! Спустя столько времени! И даже не хотела оставаться ночевать. Все ей надо было быстрее домой поехать. К своему ненаглядному Вадиму. Видите ли, Тасе там сложно, о ней нужно заботиться. Как будто о ней мало заботились до этого!
Вздыхаю, грустно за маму. Хотя мне казалось, что бабуля была очень рада повидаться со всеми нами.
— А мне показалось, что она соскучилась по нам. Она даже плакала.
— Линда, поплакать две минуты — это легко. На показ. Если бы она на самом деле переживала…
— Ты думаешь, она не переживает?
— Нет. Не переживает. И я не думаю это, а знаю.
Неужели мама права? Бабуля не переживает за нас? Мне не хочется в это верить.
— Линда, у Таси есть муж, но несмотря на это они трясутся над ней, как над куском золота. А меня обвиняют. Ты же сама слышала, как бабуля говорила мне: «У тебя есть муж», — в смысле, что я не нуждаюсь в такой помощи. Лицемерка хренова! — Мамочке неприятно, я понимаю. — А разве когда я была беременна, она помогала мне?
— Но.., — попыталась было возразить я, что когда мама была беременна братиком, бабуля помогала ей, приносила нам еду, делала соки маме из фруктов и овощей, но мама не дала мне закончить фразу.
— Нет, Линда, не спорь. Я знаю, что ты сейчас скажешь: то, что делала твоя бабуля, это в порядке вещей. Если бы она и в малом не поддерживала меня тогда, на кой черт вообще нужна мать?
Мамочка подошла ко мне поближе и произнесла:
— Я знаю, я знаю, Линда, что ты понимаешь меня. Тебе тоже обидно. Я вижу тебя насквозь. — Сказав это, мама накинула на себя пальто и вышла на улицу, чтобы снять постиранное белье.
«Я вижу тебя насквозь», — эти слова ещё долго звучали в моей голове. Что она хотела этим сказать? Что она видит? Мне было не по себе.
Вечером перед сном я думала о Незнайке, жаль, что он не рядом. Наверное, поэтому мне приснился сон про него.
Большое полуразрушенное здание, раньше здесь работали люди. Сейчас их осталось очень мало, они ходят в грязных комбинезонах и перекладывают с места на место какие-то предметы, железяки. Вдруг я оказалась внутри, несмотря ни на что, мне не было страшно. Я чего-то ждала, всё время чего-то ждала. Оглядевшись по сторонам, заметила знакомый силуэт — это он, Дима. Вот он подходит ко мне, улыбается, протягивает руки. Хочу пойти к нему навстречу, но не могу. Я не могу пошевелиться. Люди начинают двигаться всё быстрей, звучат громкие звуки, как будто на пол падает что-то тяжёлое. Я понимаю, что должна немедленно что-то сделать. Но что? И что это появилось в руках у Незнайки? Канистра. Смотрю на него, он по-прежнему улыбается. Оп, и канистра уже у меня в руках. Начинаю разбрызгивать её содержимое вокруг — это бензин. Да, едва лишь заметив эту канистру, я поняла, что в ней и для чего она.
— Я должна это сделать?
Незнайка кивает головой.
— Но почему?
— Ты знаешь почему.
Да, я знаю. Я должна сжечь это здание, оно старое и обветшалое. Или я сделаю это сейчас, или, понадеявшись, что оно разрушится само, мне придётся долго ещё находиться здесь. Люди меня не услышат, они не замечают меня, им всё равно. И никто мне в этом не поможет.
— Ты сможешь, — говорит Незнайка.
— Смогу, — соглашаюсь с ним и чиркаю спичкой. Струйки огоньков заискрились, весело разбежавшись в разные стороны. Пуф, пуф, — заполыхали вокруг стены, полы, вещи.
А теперь мне надо уходить отсюда как можно скорее и больше не возвращаться. Но как же он, Незнайка? Он же остался внутри.
— Дима! — кричу я что есть мочи.
Что я наделала? Собираюсь бежать обратно и спасать Незнайку, но тут вижу его в окне.
— Линда, я не погибну, это не мой сон. Здесь всё твоё.
Эта правда, с ним ничего не случится, — осознаю я. Разворачиваюсь и ухожу прочь.
Просыпаюсь от странных звуков. Сквозь сумерки комнаты вижу, что в окно стучит птица. Тихонечко то ли царапает, то ли долбит клювом стекло. Мне это не нравится, говорю ей:
— Уходи! Это не твой дом. Оставь меня.
Птица умолкла, потом прислонилась мордочкой к стеклу и сказала:
— Уходи, это не твой дом!
Как же жутко! Вмиг перехватило дыхание, кажется, сейчас задохнусь. Помогите, кто-нибудь, — шепчу я и окончательно просыпаюсь. Теперь по-настоящему.
Слышу маму, она на кухне растапливает печку. Что-то тихонечко напевает себе под нос.
— Доброе утро, мам.
— Доброе, доченька.
В школе Валентина Викторовна пыталась осторожно расспросить меня о прошлом: откуда мы приехали, как нам там жилось, чем занимались. Ещё спрашивала о том, как я сейчас себя чувствую, как учителя, коллектив и всё такое. Понимаю её любопытство, но у меня совершенно нет охоты исповедоваться ей. Отвечала в общих чертах и приврала, если честно. Сказала, что учиться нравится, мечтаю стать хорошисткой, все в классе чудесные ребята, и я безумно рада такому повороту судьбы. Вроде поверила.
Записалась в сельскую библиотеку, и, вопреки моим ожиданиям, она оказалась очень даже не дурна. Много разных книг, отсортированы как следует, по буквам, удобно, чистенько. Познакомилась с библиотекаршей, было приятно с ней пообщаться. Зинаиде Ивановне, наверное, правда хотелось подобрать мне книги по душе, поэтому она немного пораспрашивала меня, что нравится, какие авторы интересуют и всё такое. И никаких лишних и личных вопросов, всё по делу.
— Линда, ты не стесняйся, у меня дома тоже много книг. Я люблю читать, как и ты, поэтому с удовольствием берусь снабжать тебя интересной литературой.
— Спасибо большое, Зинаида Ивановна, но тут я заметила ещё много книг, которые я не читала.
— Ну, будем считать это планами на будущее. Договорились?
— Договорились.

глава 70

Я видела из окна, нечаянно, как Оксанка целовалась с Сашкой. Дело было под вечер, на улице смеркалось. Они стояли чуть за сараем, поэтому из Оксанкиного дома их вряд ли бы было заметно. Я сразу же отпрянула обратно. Ужас!
Через пару минут Оксанка появилась на нашей кухне, розовощекая, счастливая.
— Тетя Раечка, я к Линде проведать.
— Проходи, Оксаночка, она в комнате.
Оксанка расселась на моей кровати, подобрав ноги, и заявила:
— Мы тут с Сашкой сейчас пообнимались маленько возле дома.
— Я заметила, не специально, — буркнула я, не хотелось притворяться.
— Он такой дурачок. Идиот, одним словом. Приперся недавно, в дверь барабанит, поддатый. Оксанку, мол, позовите, я к ней пришел.
— И что?
— Ну ничего, я вышла к нему, потискал меня и все, потом к себе пошел.
«Ничего себе! Охренеть!» — пронеслось в моей голове. И она так просто заявляет об этом?
— А как же твоя мама, родители?
— А что родители?
— Ну ты же сама сказала, он поддатый.
— Он почти всегда такой. Они с ребятами часто закладывают за воротник.
— Но он же совсем молодой еще.
— Ага, молодые то и ого-го по этому делу!
— Ну и что, родители знают, ну, что вы обнимаетесь там?
Я понимаю, что это совершенно не мое дело, и это не простое любопытство, просто сама вся эта ситуация мне кажется неправдоподобной. Такого не может быть, не должно.
— Знают, конечно! Мама нас несколько раз видела и папа.
— И... ничего не сказали?
— Нет, мама просто мимо прошла, улыбнулась нам и всё. А папашка мой и вовсе старается не замечать ничего такого.
— Да уж, — всё-таки не сдержалась я, — да уж.
— Да что, Линда, сейчас немного денёчков пройдёт, и твоя очередь настанет.
— Какая очередь?
— С мальчиками дружбу водить, не хороводы же.
— С какими?
— С разными, с теми, кто понравится тебе, кому ты понравишься.
"Тупая идиотка!" — обозвала Оксанку про себя.
— Не думаю, что так и будет.
— Будет! А куда ж ты денешься? Вон, Сашка говорит, ты Лёхе нравишься сильно, это его друг, хороший. Он на дискотеке на тебя глаз положил...
Лёхе? Я не ослышалась? Это не тот ли Лёха, который однажды пристал ко мне, когда я выходила с книгами из библиотеки?
— Эй, девочка, что мне посоветуешь прочитать? — спросил этот детина, загораживая вход.
Я хотела просто молча пройти, обойти его, но он не пускал.
— Ну что ты молчишь? Может, вместе что-нибудь почитаем? Я не совсем дурак ещё.
— Пропустите, пожалуйста, — вежливо попросила я.
— А если нет, что тогда?
Ну, это уже слишком. Я сделала вид, что вроде бы отступаю на шаг назад, а сама в это время со всей силы толкнула его в грудь. От неожиданности он попятился назад и немного покачнулся. Этого времени мне с лихвой хватило на то, чтобы выйти наконец-то на улицу и гордо удалиться восвояси.
— Ох, посмотрите на неё! Какая силачка! — сказал мне вслед Лёха, но вроде бы беззлобно.
"Пусть знает, с кем связался!" — кровь пульсировала в теле. Но на самом деле дело происходило днём, немного поодаль я заметила на улице двух женщин, поэтому-то и провернула такой пердимонокль. Этот Лёха достаточно большой и твердолобый, поэтому я всё-таки предпочитала бы не встречаться с ним больше. И по возможности избегать.
— Оксана, давай сразу договоримся: никакой Лёха и никто другой меня не интересует. Я не собираюсь ни с кем дружить и обниматься.
Оксанка вытаращила глаза от удивления.
— Почему?
— Потому. Просто без причины.
— Ладно, — недоуменно пожала она плечами, — дело твое. Но Леха нормальный парень, я и Сашке сказала, что поговорю с тобой о нем и уговорю.
— Не надо ни разговаривать со мной, ни уговаривать, — я начала злиться не на шутку. Не хватало еще, чтобы мама услышала наш разговор.
— Хорошо, хорошо, не буду, — примирительно сказала Оксанка. — А мы вот с Сашкой неплохо ладим уже второй год.
— Второй год?
— Да, до него у меня был Павлик, но это так, по-детски.
— По-детски?
— Да, даже не целовались толком. А с Сашкой все серьезно, мы и поженимся потом.
— А где он сейчас? - имею в виду Пашу.
— Уехал в город.
Проводив Оксанку, я стала сравнивать ее с Лидкой. Вроде похоже, а вроде нет. Эльдар тоже старше Лидки, тоже такой же балбес. Лидка с ним тоже, хм, дружила. Но Лидке бы и в голову не пришло обниматься с ним посреди всего двора, зная, что рядом мама и братья. С другой стороны, Оксанка заявляет, что у них с Сашкой все серьезно, и поженятся они, когда она школу закончит. Может быть, поэтому ее мама и папа так относятся к этой ситуации? Так благосклонно. Но все равно, в любом случае, такое поведение Оксанки мне не нравилось. И вы только послушайте, как легко и без капли смущения она рассуждает обо всем этом. Да! И главное! Она сказала, он пришел поддатый. Выпивший. Это уже не в какие рамки. Понимаю, что ничего не понимаю. Ничего и ни черта. Интересно, что бы сказала моя мамочка, узнай она об этом? Ей бы тоже это категорически не понравилось. Она бы стала возмущаться! Но... они наши соседи. Что бы она сделала? Запретила мне общаться с ней? Пожаловалась ее родителям? Но они и так в курсе. Это мы приехали к ним, и ничего уже не исправить. По крайней мере, сейчас.
Утром, в школе, ко мне подошел Мох.
— Линда, ты придешь в субботу на дискотеку?
— Не знаю, до нее надо дожить.
— Ну а если придешь... — видимо, сбился с мысли Мох, потому-то я не поняла, что он хотел этим сказать. Видимо он тоже. — Я имею в виду, если ты пойдешь, все-таки, — выделил он последние два слова, — я мог бы тебя проводить потом.
Глядя в его растерянное и страдальческое лицо, мне захотелось громко рассмеяться, но я сдержалась.
— Если я всё-таки пойду, я буду возвращаться или с Оксанкой, или с моим папой.
— Ладно, понял. Но если что, я всё-таки буду ждать.
— Кого?
— Тебя, после дискотеки.
— Зачем?
— Что проводить, если никто не пойдёт с тобой.
— Зря, — ответила я, направляясь в класс.
Первым уроком была география, её ведёт Анна Александровна. Учительница рассказывала о чём-то у доски, я пыталась внимательно внимать её словам, пока ко мне не обратилась Ленка.
— А что Мох хотел от тебя?
«Надо же, какая глазастая!» — мелькнула мысль. Врать ей не буду, скажу как есть.
— Да, так, насчёт дискотеки разговаривали.
— О чём именно? — не унималось Ленкино любопытство.
— Проводить хотел.
— А ты?
— Я не хочу, я против.
— Ты ему об этом сказала? — голос Ленки отчего-то противно задрожал.
— О чём?
— О том, что не хочешь.
— Сказала.
— А он?
— Он меня услышал. Лен, что с тобой? — я наконец-то перевела взгляд с доски на Ленку и увидела, что моя соседка и по улице, и по парте жутко расстроена и кажется, вот-вот заплачет.
— Он мне нравится.
— Кто? Мох?
— Да, — вздохнула Ленка. — Очень.
Понимаю, что спрашивать «А ты ему?» — довольно глупо, так как ответ очевиден.
— Не знаю, что и сказать. Грустно. - Понимаю, что для Ленки слышать всё это было больно, но я ни в чём не виновата. Более того, я не давала ему никакого повода. Тут уж ничего не попишешь.
Тася родила мальчика, назвали Андреем. Вадим на радостях пил целую неделю, ушёл в запой, как потом рассказала мамочка.
— Этот козёл нажрался как свинья, хорошо, что не поехали сразу к ним, они там все пересрались друг с другом. Таська даже из роддома хотела к родителям идти с ребёнком. - Настроение у мамочки отменное от таких новостей.
— Тебе бабуля сказала?
— Нет, Ольга, — это Лидкина мама, теперь всё понятно, от кого мамочка узнала все эти подробности. — Она мне сама позвонила, ты в школе была, мы с ней почти час проговорили. А мать-стерва ничего не сказала — потом, мол, тебе расскажу, небольшие проблемы. Ха, интересно, что бы она сказала, если бы я ей позвонила и заявила: «Приезжайте за нами, едем к вам, у вас же такое долгожданное событие — Андрюша родился». Посмотрела бы я на её морду тогда.
— Мам, но мы поедем к ним? Я бы хотела посмотреть на маленького.
— Поедем, Линда, поедем. Может, на этих выходных.
Но на этих выходных мы никуда не поехали, потому что приехал наш контейнер, наконец-то! Выгрузить вещи нам помогли соседи, дядя Стёпа и Сергей Анатольевич, учитель по труду. Папа потом угостил или расплатился с ними двумя бутылками водки. Вернее, разбавленным самогоном до состояния водки. Надо было всё расставить по местам, разложить вещи, отгладить и повесить занавески, на это ушло много времени и сил. Поэтому поездка к бабуле была перенесена.
Господи, какое же счастье спать в своей кровати, делать уроки за письменным столом, развесить в шифоньере одежду, повесить на окна красивые занавески и тюль. Мне кажется, что занавески сразу преображают комнату, ещё палас. Палас придаёт комнате мягкость, уют.
Думаю, что папе нравится то впечатление, которое он производит на здешних женщин, хотя я всё же больше сужу по нашим учительницам. На самом деле, папа обходителен с ними, галантен, улыбается, может пошутить. И это, правда, смотрится очень мило. Например, наша географичка проходу ему не даёт, не то чтобы донимает, нет, но при каждой встрече рот у неё от широкой улыбки разъезжается на целый километр в стороны.
— Добрый день, Виктор Сергеевич, не правда ли, сегодня за окном чудесная погода?
— Доброго дня и вам, погода действительно чудесная, впрочем, как и ваша улыбка.
— Да что вы, Виктор Сергеевич, я сегодня полночи глаз не сомкнула, проверяла тетради несносных моих учеников.
— Я уверен, вы наговариваете на себя, Анна Александровна, у такой умной учительницы не могут быть несносные ученики, уверен, они в вас души не чают, — сказал и чуть наклонил голову, прямо как гусар.
— О, как же вы любезны, сразу видно воспитание. Спасибо... — голос учительницы стал гораздо тише, кажется, она сражена наповал.
Глупая гусыня! Хотя папа тоже чересчур уж старается завоевать уважение окружающих, как он говорил недавно маме. На улице уже был вечер, мы только-только разложили по местам вещи, папа выпил самогонки с нашими помощниками-грузчиками и сейчас выпивал очередную рюмку.
— Знаешь, Рая, они тут все такие...
— Какие?
— Мелкие, что ли.
— Это ты про Стёпу? — съязвила мамочка, ведь рост у того был знатный.
— Нет, я не про это.
— А про что? — прикрикнула на него мамочка. — Говори нормально!
— Ну, мелкие они, понимаешь. Разговаривают про коров, про сено, про выкройки разные. Женщины — про солёные огурцы. Вон недавно одна принесла в учительскую пирожки и сало, день рождения отметить, и самогонки. И вот они с этими пирожками все нервы вытрепали.
— Тебе?
— Ну, а кому, Рая?
— И как они тебе их трепали?
— «Съешьте пирожок, только у неё такие пирожки, какие они вкусные! А я делаю их так, а я вот так. А ваша супруга как их делает?»
— Ну и что? Переломишься, что ли, если ответишь?
— Не переломи;сь! Дело же не в этом!
— А в чём? — громко спросила мама.
— Мне не понравились пирожки, они невкусные совсем были.
— Идиот! — вздохнула мама. — Что ты от меня-то хочешь?
— Ничего я не хочу, Рая. Они… — папа тоже вздохнул. — Мелкие.
— Да я поняла всё, — усмехнулась мама. — Если ты не забыл, я тоже с тобой живу здесь. Мелкие они, — передразнила его мамочка, — и что теперь? Никуда не денешься от этого. Надо знать, чего ты хочешь, Витя, думать о детях. Тут не надо свой говеный характер показывать.
— Я и не показываю, я думаю о вас.
— Вот и правильно, молодец, — похвалила его мама.
— Рая, я постараюсь всё для вас сделать, даже буду жрать эти сраные пирожки.
— И хвалить их при этом.
— Да, и хвалить буду. Ты права, ты такая умница! Я добьюсь их уважения, я заставлю их, — воодушевился папа. Ему бы сейчас пьедестал, хихикнула я.
— Не надо никого заставлять, ты ослинная задница! Надо смотреть по обстоятельствам.
— Знаю, это я так выразился…
Целый день шёл снег. Мне нравится чистить от него тропинки к дому, к сараю и туалету. У нас для этого есть большая лопата с плоским наконечником. Или насадкой, не знаю, как правильно. Этот наконечник лёгкий на самом деле, прикладываешь его к снегу, и вперёд: снег сам в него будто и складывается. Потом смахиваешь собранное в кучки.
У нас в классе учится Мызникова Валентина, толстая для своих лет девочка. Хотя быть толстой, наверное, не очень хорошо ни для каких лет. Она отличница и зануда. Дело в том, что она приходится родственницей нашей классной по мужу, и поэтому, если происходит то, что хоть чуть её не устраивает, она сразу же начинает визжать своим писклявым голосом:
И вот, когда уже почти наступил тот момент, когда все дружно возненавидели бы Мызникову, "та-дам!" - день контрольной работы, или самостоятельной, или диктанта, или ещё какой-нибудь не менее значимой. И Вальке прощается всё, абсолютно всё! Мы начинаем смотреть на неё глазами, полными надежд и подхалимства. Валька, немного нас помучав, скорее для фасона, всё же незаметно помогает своим бестолковым одноклассникам пережить эту катастрофу, за что мы ей благодарны.
А ещё она время от времени снабжает нас любопытными сплетнями, которые слышит дома, об учителях, или нечто такое особенное, связанное со школой. Например, недавно мы узнали от неё, что Галина Сергеевна, учительница по физике, напилась на своём дне рождении до такого состояния, что вечером, вернее, уже ночью, собралась идти в лес за грибами. Хорошо, что это заметил её сын и вернул мамку обратно, иначе она бы попросту замёрзла в лесу в такую-то погоду. Если бы добралась до леса, скорее всего, она бы просто упала в близлежащую яму или кювет. Кстати, о кюветах: о них я тоже узнала здесь, в Дождинке. У нас в Уцике их так не называли, может быть, назвали бы канавами?
Конечно, такая новость про Галину Сергеевну немало нас позабавила, парочка смельчаков из нашего класса даже осмелились намекнуть ей об её ночных похождениях.
— Галина Сергеевна, а что, грибной сезон уже открыт?..
Или:
— Галина Сергеевна, вы как большая специалистка по грибам...
Мы, конечно, держались изо всех сил, чтобы не засмеяться или хотя бы не хихикнуть, не показать вида. А вот Галина Сергеевна держалась молодцом, надо отдать ей должное.
– Эх, Михаил, всё бы вам потешаться над вашей бедной учительницей, – и улыбается.
– А ты, Сергей, надеюсь, потешив своё юношеское самолюбие, теперь сможешь на следующем уроке найти ему достойное применение.
Ну, после этого и мы можем себе позволить улыбнуться в ответ. Забавно!
Хотя ни черта это не забавно, это ужасно. Учительница, допившись до белой горячки, собирается идти в лес за грибами зимой, в минус двадцать пять.
– Лен, а что это с Галиной Сергеевной, она что, пьёт? – осторожно решила поинтересоваться я попозже у своей соседки.
– Как кобыла!
– Ого! И все в курсе?
– Все, она алкоголик запойный. Но её жалеют, у неё сын больной, а муж и другой сын погибли.
– Жуть!
– Да, они утонули в речке, правда, давно. А тот сын, который остался, у него с головой не в порядке.
– Она, наверное, поэтому и запила, – произношу сочувственно.
– Не знаю, но она давно уже пьёт. Два года назад скандал был в школе, она со старшеклассниками двумя бухала в классе. Когда узнали, ей пригрозили, что уволят. Она обещала исправиться. А знаешь, кто настучал?
– Нет, откуда?
– Одна старшеклассница тоже, девка, она за одним из них бегала, страшная как оглобля. Вот в тот день они то ли поругались, то ли он её бросил совсем, она и пошла из злости и наябедничала. Хотя все знали про это, просто глаза закрывали. Те два старшеклассника неплохие были ребята, и ничего такого не творили, не буянили. Тихо пили с физичкой и всё. Часок от силы. Ну, раз та девка нажаловалась, надо было меры применять.
– Но как же она тогда...? – засомневалась я.
– Что?
– Ведёт уроки.
– А, это, ну, насчёт физики она башковитая, хорошо в ней шарит и объясняет нормально. – Честно говоря, да, с этим не поспоришь, – Да и привыкли уже все.
– Понятненько.
Снова звонила Надя, она сказала мне, что скучает по всем нам.
– Надя, ну, может, вы с Лилечкой приедете к нам, поживем все вместе. И дядя Вагиф тоже. Хоть ненадолго, – упрашиваю я Надю, понимая, что у дяди Вагифа своё дело, работа. – Сами посмотрите, что и как. Или не обязательно к нам, можно к бабуле.
– Нет, Линдочка, нет...
Папа переживает за Сачка, спрашивал у Нади, нет ли от него каких-либо вестей?
– Он звонил один раз только, я тебе уже говорила. Спрашивал, как вы, доехали ли? Я ответила, что всё у вас в порядке, доехали хорошо, и всё, после этого он не звонил.
Недавно мне пришло два письма: одно от Катьки, другое от Эльнары. Эльнара, конечно, ещё тот писатель! Ошибок миллион, и почерк — как каракули у пятилетнего ребёнка. Но всё равно приятно. Правда, меня очень смутил тот факт, что письма были вскрытые. Вернувшись из школы, я обнаружила их лежащими у нас на крылечке, под навесом. Они были воткнуты между рамой за маленький гвоздик. Их явно принёс почтальон и оставил таким образом, но почему не постучал? Ведь мама всё время находилась дома с братиком. Может быть, почтальон не хотел, чтобы мама заметила вскрытые письма? А заложив их за гвоздик, можно было бы подумать, что они отсырели от снега или от такой погоды, мол. Не понимаю, если честно. Но что-то подсказывает мне, что письма были вскрыты сознательно кем-то из работников почты. А если подойти к этому с другой стороны, если, допустим, на почте вскрыли письма, прочитали их, то потом бы заклеили обратно, чтобы скрыть следы своего преступления. Хм, странно, всё очень странно.
Эльнара писала, в общем-то, ни о чём серьёзном, так, как обычно пишут в письмах: привет, как дела, много о погоде и мало о школе. Другое дело Катька, эта вовсю ругала школу и учителей, возмущалась по поводу своей сестры и жаловалась на жизнь.
«…В городе стало только хуже… Эта тварь высосала из мамы все соки, ненавижу… Наша классная совсем озверела, может, у неё климакс?..» А потом вдруг: «Я постоянно передаю Незнайке от тебя приветы, когда от тебя приходят весточки… Рассказываю ему о тебе…» Что? Идиотка ненормальная! Какого хрена? Разве я тебя просила об этом? — вулкан негодования и злости клокотал в моей душе, грозясь вырваться наружу. Надо ей позвонить! Сейчас же! И попросить не лезть в мои дела! Разве хоть в одном своём письме я спрашивала её о нём? Нет, ни в одном. Разве я просила её передавать приветы или рассказывать что-то обо мне? Нет, не просила. Тогда какого черта это всё?
— Мам, можно мне позвонить Катьке? — я настроена решительно.
— Вот ещё, напиши письмо, зачем деньги тратить?
— Мне очень нужно.
— Что такого случилось, что ты не можешь написать ей об этом? — мама подозрительно посмотрела на меня.
Действительно, я повела себя глупо. Дура, дура! — ругаю себя мысленно.
— Да это так, мам, хотела ей рассказать про школу.
— Так напиши.
— Да, ты права. Я напишу.
Мало того, что я разозлилась на Катьку, так еще и выставила себя в дурном свете перед мамой. Даже если бы она мне разрешила позвонить, что бы я ей сказала, Катьке? "Не лезь в мою жизнь, не разговаривай с Димой?" Нет, я бы так не сказала, хотя бы потому, что после моей бурной и подозрительной, на мамин взгляд, просьбы позвонить Катьке, мама бы внимательно прислушивалась, о чем я буду с ней разговаривать. Ну дура ли я? Еще какая!
И Катьке я ничего не отвечу на это. Иначе станет только хуже. Я не знаю, какие причины движут Катькой, когда она передает Диме приветы от меня. И о чем она вообще ему рассказывает? Не знаю и не хочу знать. Лучше промолчу, может быть, она только и ждет моей реакции. А так ей самой рано или поздно надоест копаться в чувствах других. Или не надоест? Все стало не так, как раньше. Все очень изменилось. Катька тоже.

глава 71

Я всё-таки не выдержала и рассказала маме об Оксанке, о том, что видела, как она целуется с Сашкой. Подумала, что ведь это будет продолжаться дальше, и невозможно будет делать вид, что я не замечаю их бесконечно.
— Мам, я недавно выглянула в окно, нечаянно совсем, а там Оксанка была, она там... была не одна. И она там, они там... в общем, целовались с ним.
— Я знаю, я тоже их видела не один раз.
Слова мамы прозвучали как гром среди ясного неба, от неожиданности я растерялась.
— Линда, у них вся семья поганая, гнилая.
— Мам, я не специально их видела.
— Мне можешь не говорить об этом, даже не захочешь их видеть, всё равно в глаза лезут. Эта малолетняя гадость уже вовсю хвостом крутит перед мальчиками.
И что же теперь мне делать? Я-то думала, что мама удивится, как-то среагирует на это, но она, оказывается, и так всё знала.
— Я же с её матерью попыталась на эту тему поговорить.
— Да? — тут я снова удивилась сверх меры. — Когда? И что она?
— Ты в школе была, она заходила, её мать. Мы чай попили с ней, поговорили. Я хотела почву прощупать. Но, как я и предполагала, она сама давно в курсе.
— В курсе чего?
— Своей дочери.
— Она тоже видела её?
— Не только видела, но ей, кажется, это совершенно нормально. Я спросила её: «Что, мол, Оксанку на днях видела, и вроде парнишка тут с ней был, мол, у вас гости?» А Танька мне ответила: «Нет, мол, это Оксанкин ухажёр». Тогда я сделала вид, что очень удивилась, и сказала: «Да, детишки растут не по дням, уже как взрослые прямо себя ведут». Ну, намекаю этой корове, а она хоть бы хны, лыбится как дурочка, ага, мол. А потом из неё самой, как из порванного мешка, горох посыпался, всё выложила как на духу. Хотя... — мамочка задумалась, — может, и наврала. Сказала, что они поженятся, что этот Сашка любит её дочь, станет вскоре её мужем, что он и к ним прекрасно относится. Прошлым летом помогал им на сенокосе, помогал картошку копать. В общем, по её мнению, золото, а не парень.
— А по-твоему? — улыбнулась я.
— А по-моему, он кусок говна.
Я так и думала, мамочка видит людей насквозь.
— Я тоже так думаю. — Как же я была рада, что мамочка не ругает меня за этот случай с Оксанкой, слава Богу!
Даже наоборот, ей, как будто, доставляет удовольствие обсудить со мной эту щекотливую, на мой взгляд, тему. А я только и рада!
— Линда, у нее мать — по****унья, — ошарашила меня мама снова.
— Ты думаешь?
— Знаю. Ты когда у Оксанки дома была, не в этот раз, а до этого еще. Танька сюда приперлась, принесла травы какой-то вонючей, мол, в чай класть ее. Я ту траву выбросила в туалет потом, там ей самое место.
— А я и не знала.
— Да из головы вылетело, к нам потом контейнер пришел почти сразу.
— И что тетя Таня?
— Мы с отцом твоим и она сидели все тут, на кухне. Отец твой, сволочь пердатая, поддал в тот день, ну, уже под вечер. Приперлась Танька, расселась и давай твоему отцу глазки строить.
— Что?
— Да ты послушай. Она же знает, что он спортсмен, мол, и на стадионе работал, и начала тут говорить, мол, располнела, мне тоже надо спортом заняться. Говорит, спина у нее побаливает, вот бы и массаж ей не помешал. Твой папаша-****ун сразу распушился весь от радости такой ****ской и давай вокруг медом все обсирать. Говорит ей: «Танечка, ты права, массаж — верное средство, вот я знаю в этом толк». Мол, какие-то мышцы надо приводить в порядок и тра-та-та. Так эта паскуда, прям на моих глазах, на этом вот стуле стала своей жопой ерзать, мол, ах, спина моя, вот тут, мол, побаливает. И знаешь, что сделал твой отец? — мама выразительно посмотрела на меня.
— Нет.
— Он сделал ей массаж.
— Как?
— Вот так вот, сволочь подзаборная! Мол, вроде слегка так, показал только, где именно ее спину вонючую ****скую надо массировать. Потом глянул на меня, понял, что я его суку прибью после ее ухода, и стушевался. Мол, я как врач тебя говорю, Таня. Ой, Линда, ты бы эту тварь видела здесь, у этой сучки потасканой так рожа светилась от удовольствия.
— Но… —  не знала, что сказать. — Это отвратительно!
— Не то слово!
— А ты молчала?
— Нет, я потом ей сказала: «Вот дома и расскажи мужу своему, где тебя массировать надо».
— А она?
— Засмеялась и сказала, что от этого бирюка ничего хорошего не дождешься… И знаешь, что я поняла, Линда? Меня как озарило.
— Что?
— Эта сука изменяет мужу. Всю жизнь.
После всего услышанного я просто молча сидела на стуле. Потом посмотрела на него…
— Нет, она не на этом стуле сидела, я, к слову, так сказала, образно. На этом месте, а стулья теперь наши. Те — в сараи. Так вот, Линдочка, как ты сама понимаешь, я уже предполагала, что услышу от нее насчет Оксанки.
— С виду так не скажешь про тетю Таню.
— Лицемерка.
— А что папа?
— Я с ним разругалась тогда. Этот козлина прощения просил, говорил, не имел ничего такого в виду.
Мамочка подбросила в печку полено.
— Кстати, Линда, будь с ними осторожнее. Это те ещё суки. И старайся не есть ничего у них.
Как же интересно получается: я-то думала, что удивлю мамочку своими словами, а вышло так, что это она меня удивила. Да ещё как! Очень плохо, что тётя Таня оказалась такой вертихвосткой, нет, ещё мягко сказано — такой стервой. Теперь понятно, в кого у неё такая доченька. С самого начала Оксанка очаровала меня, да что там, и тётя Таня тоже, вроде такие милые, гостеприимные, внимательные. Но потом постепенно я стала разочаровываться в них, а теперь просто признаю их факт существования. Как наших соседей. Буду относиться к Оксанке как... как к, ну, своему хобби, что ли. Перебирают же люди марки, открытки, спичечные коробки. Так и я буду вести себя с Оксанкой отныне. Она — мой спичечный коробок, не более. Его интересно разглядывать, переставлять с места на место, вот так и с ней, что ни говори, интересно общаться, выслушивать всякие сплетни. Решено, она — моё хобби. Только не стоит к ней привязываться и восхищаться.
Я поделилась своими мыслями с мамочкой.
— Мам, я не буду воспринимать Оксанку всерьёз больше.
— А что там воспринимать-то? Молодец. Она нехорошая.
— Мам, ну всё-таки, знаешь, вот она же с самого начала хорошо ко мне отнеслась. В школе мне всё показала, на дискотеке. И мама её тоже принесла нам пирог, да и много чего приносила. И ласково так, по-доброму разговаривала. Как ты думаешь, они к нам хорошо относятся?
— Нет, конечно, они нас ненавидят.
— Но почему? — Вот так новость!
— Потому что они сволочи, Линда. Вот и всё. Ты думаешь, они к нам чего приходили?
— Ну... познакомиться.
— Хрена с два! Ты ещё не понимаешь.
— А почему тогда?
— Потому что им тут скучно, Линда. Они как пауки в банке здесь. А тут мы, да ещё под боком, развлечение как в цирке.
— Ты думаешь?
— Конечно! Вот они и прибежали к нам. Разнюхать всё как следует. Да ещё накормить нас всяким говном! Я тоже хороша, сразу не сообразила, бдительность потеряла. А потом поняла всё про них.
Да уж, вот так так. С этой стороны я не могла и подумать.
— И Оксанка эта, змея маленькая, поганькая, что ты думаешь, в тебя вцепилась? Ей с тобой интересно просто, новые впечатления. Ты ей много чего рассказываешь. Она же потом, не только она, они все сплетничают про нас. И все, что мы им говорим, обсуждают с другими, мусолят нас, как пес косточку.
— А как теперь быть?
— Никак не быть, Линда. Не надо обращать на это внимание. Они нам колдуют с первого дня, я уверена. Они еще свою жопу нам покажут, не сомневайся! Вот тогда и подумаем, как быть. Сейчас мы ничего сделать не можем.
— Это для нас страшно, мамочка?
— Что?
— Их колдовство?
— Нет, не страшно. Если ты начеку, то не страшно. Только верить им ни в чем не надо. Не поддаваться им. Ты что думаешь, эта Танька же хотела рассорить нас с Витей.  На, подавись! — мама вытянула вперед руку с фигой. — Это ты, сука, со всеми перессоришься. Я как услышала, что ее Таня зовут, прям так и подумала: ничего хорошего не жди.
Грустно, конечно, очень грустно. Оксанка мне нравилась...
Мы едем к бабуле, за нами недавно приехал дедуля. Сейчас вечер субботы, вернуться планируем завтра вечером. Буду рада повидаться со всеми.
Как только мы переступили порог бабулиного нового дома, перед глазами сразу возник Вадим, кажется, он изрядно пьян.
— О, гости дорогие приехали! О, родственнички наши родные, проходите скорее.
— Не пугай людей с порога, — прикрикнула на него Тася.
— Моя сестренка не из пугливых, — сказал Вадим. — Правда, сестренка?
— Правда, — ответила мама. — Всем привет!
Мы дружно начали приветствовать друг друга и обниматься. Тут я заметила бабулю, в этот момент она как раз выходила из дальней комнаты. С ума сойти, как же она похудела! Я же виделись с ней совсем недавно. У нее осунулось лицо, под глазами — темные круги, халатик какой-то дурацкий. В Уцике она очень редко ходила по дому в халате, разве что после бани, а так, в основном, у нее для дома были разные домашние платья, симпатичные. Моя бабуля как будто состарилась лет на десять. А вот Вадим, кажется, наоборот, поправился, Тася похорошела, хотя она недавно родила маленького. Дедуля вроде бы выглядит как прежде.
Андрюша совсем крошка, такой же была и Лилечка сначала. Бабуля говорит, он очень беспокойный, часто капризничает, тяжело засыпает. Тася считает, что его сглазили.
— Говорю вам, так и есть. Нам же многие завидуют, ещё бы: приехали на всё готовое, дом такой отгрохали себе, машина. Мы и корову уже купили, и курей мать дала. А чего ждать-то? Надо обустраиваться быстрее.
— А Вадим чем занимается? — поинтересовалась мамочка.
— Пока ничем, водку только жрёт, скотина.
— Тася, ему привыкнуть надо. Время надо.
— Вы его не защищайте, сынка своего, — Тася рассерженно глянула на бабулю. — Дозащищались уже, тряпку вырастили, а не мужика.
«Это что-то новенькое», — подумала я. Конечно, Тася и раньше спорила и даже ругалась с бабулей, но чтобы вот так вот, злобно... Такую Тасю я видела впервые. Хотя, я очень хорошо помню ее приключение с горшком.
— Моя мать тоже говорит: вы его избаловали, — продолжала тем временем Тася. — Ему давно уже пора повзрослеть. И знаете что? Вы лучше не лезьте в это дело. Вы только хуже делаете, не надо его оправдывать.
— Я не оправдываю, — обиделась бабуля, — я просто говорю, что человеку нужно привыкнуть к новому месту.
— Тем более к такому говёному! — раздался из комнаты голос Вадима.
— Вот видите! — Тася сверкнула глазами на бабулю. — Любуйтесь теперь на своего сыночка!
— А что ты на мать напираешь? Она не при чём здесь. Это вообще-то на её деньги ты такие хоромы купила и корову свою вонючую. На хрена она вообще нам сдалась? Если бы не мать с отцом, где бы ты сейчас была? У своей мамаши? Вали, посмотрим, как ты там в прихожке и спать, и срать будешь в ведро.
— Заткнись! Тебя забыла спросить!
— Потише, Андрюшу разбудите, — попросила их бабуля.
— Если бы не я, — снова сказала Тася, — неизвестно, что бы с тобой было сейчас в Уцике. Ненавижу этот город, не город, а проклятье!
Несмотря на этот неприятный и эмоциональный инцидент, через некоторое время мы все вели себя друг с другом добродушно и довольно пристойно.
Вадим, оказывается, затопил баню, и нам предложили как следует попариться в ней. Сам Вадим и его домочадцы уже успели искупаться, все, кроме дедули. Сперва в баню отправились мы с мамочкой, но париться не стали: ни я, ни мама не любим горячего пара. Следом за нами в баню отправились папа с братиком и дедулей. Вадим к этому времени пожарил шашлык на мангале, на своём участке. Теперь, наверное, надо говорить «на огороде», так все тут говорят. В Уцике я бы сказал «в саду».
Немного погодя мы все, рассевшись за столом, включая Лидку и всю её семью, неплохо проводили время: ели вкусный шашлык, салаты, картошку, сало, пили компот, взрослые — самогонку, о многом разговаривали. Ещё бы, столько перемен!
Я удивилась, что новый дом бабули был двухквартирным, то есть сцепленным с ещё одним домом. Одна половина — бабулина, другая, через стенку, — их соседей. Уже потом я узнала, что там живёт тётя Катя со своей парализованной мамой. Она, тётя Катя, через некоторое время присоединилась к нашему застолью.
— Линда, тебе нравится тут? - интересуется у меня Лидка.
— Тут, у бабули? — усмехаюсь.
— Нет, тут вообще. У себя.
— Не особо. А тебе?
— Мне вообще не нравится. Захолустье какое-то.
— А как у тебя в новой школе дела?
— Хреново, точнее, хорошо. Хреново хорошо. Хреново, что там одни мудаки, а хорошо, что там одни мудаки.
— Ясно, ты у нас теперь философ?
— Ещё какой! — улыбается Лидка.
— Подружилась с кем-то?
— С Женькой. Моя соседка. У нас тоже дом двухквартирный, она за стенкой у нас живёт с матерью. Кстати, она в моём классе. А у вас двухквартирный дом?
— Нет, у нас отдельный. Отдельная изба.
— Это лучше, чем с соседями.
— Не знаю, Таська вон нарадоваться не может на тётю Катю. Все уши прожужжала, что бы она без неё делала.
— Твои тут ругаться стали часто. Бабулю твою измучили всю.
— Догадываюсь.
— Она к маме приходит в гости часто, жалуется на них.
"А тётя Оля потом моей маме на них", — подумала я про себя. Но не стала развивать эту тему с Лидкой. Как-то тут всё ещё неопределённо у них, непонятно, ходишь вокруг как по болоту. Что бабулю измучили, так это очевидно, достаточно лишь взглянуть на неё. Таська стала злюкой, тоже заметно за километр. Вадим пьёт, ну он, впрочем, и в Уцике пил. Просто здесь на него возлагались большие планы. Как видно, все они провалились. По крайней мере, пока.
Лидка пододвинулась ко мне поближе, мы с ней сидели на маленьком диванчике в дальней комнате.
— Ты знаешь, что они ей говорят? Вернее, Тася. — Лидка понизила голос до шёпота.
— Кому?
— Твоей бабуле.
— Конечно, знаю! Блин, Лидка, я же живу в доме у этой твоей Женьки и подслушиваю через стенку! — вскипела я неожиданно для себя. — Прости, я просто злюсь из-за бабули. Мне её так жалко, ты не представляешь.
— Я понимаю, не переживай. Твоя бабуля говорит маме, что, мол, эта Таська её со свету сживёт скоро.
— Что?
— Ага, она к ней придирается во всём.
— Как это? В чём?
— Да во всём, говорю же. Например, твоя бабуля берёт веник, хочет подмести пол, Таська выхватывает: «Я сама подмету, вы не так метёте, пыль остаётся, Андрюша потом задыхается».
— Вот сука!
— Ага. А ещё, твоя бабуля плакала, когда рассказывала: она в баню пошла помыться, после неё Таська пошла, потом залетает в дом, кладёт перед бабулей на стол две шпильки, ну, твоя бабуля ими волосы закалывает, шишку делает...
— Да, — киваю головой в нетерпении.
— И говорит, нет, орёт: «Заберите свои шпильки и больше не оставляйте там! Я знаю, вы мне колдуете, плохое делаете!»
— Охренеть! А что бабуля?
— Да ничего, ты же её знаешь, она мягкая. Говорит: «Что ты, Тасенька, как можно?» И всё в таком духе.
Эта сволочная Таська мою маму сто раз обвиняла, что, мол, она помешанная на колдовстве, а сама! Тварь!
— Мне кажется, — говорю тоже шёпотом, — у них ничего не наладится. Только хуже будет.
— Моя мама тоже так говорит. Она даже твоей бабуле предлагала жить у нас.
— Что?
— Да, говорит: «Хоть отдохнёшь немного от всего этого сумасшедшего дома».
— А Вадим что?
— Он это сейчас маму свою обласкивает, слышала?
— Да.
— А потом будет сам на неё орать, Таськины слова повторять. Когда протрезвеет немного.
— Козёл!
— Да у них хуже стало. Про шпильки это вообще недавно, неделю назад, в прошлую пятницу, по-моему. Моя мама сказала: «Рая приедет, поговорю с ней тихонечко об этом, с глазу на глаз». Завтра твоя мама к нам в гости пойдет, посмотреть, как мы живем, и сама понимаешь, мама ей всё расскажет.
— А если с ней бабуля пойдет тоже?
— Ну… не знаю. Придумает что-нибудь. У твоей бабули давление большое, скачет.
— Кошмар, просто кошмар! Вот бы забрать её к нам. Надо поговорить об этом с мамочкой.
— Таська тут силу почувствовала, — сказала Лидка, — её тут родни навалом. Все нашушукивают.
— Ещё бы.
На следующий день я познакомилась с родителями Таси. Они решили проведать свою дочь и внука, ну и нас заодно. Не знаю, понравились ли они мне или нет, я ещё не могу определиться в этом. В целом, нормальные. Оба маленького роста, неторопливые, разговаривают тихо. Может быть, одеты они были так, или сам их внешний вид, но выглядели они незапоминающимися.
Мама так и не смогла пойти в гости к тёте Оле, но она сама пришла к бабуле на следующий день, и пока все были заняты разными делами, в том числе общались с Тасиными родителями, ей удалось немного поговорить с моей мамой наедине, правда, недолго. Если бы я не знала о планах тёти Оли, я бы тоже не обратила на это внимание, но так как я была в курсе, то незаметно наблюдала за ней и мамочкой.
Ближе к вечеру, часов в пять, мы, попрощавшись со всеми, поехали к себе в Дождинку. В начале десятого благополучно добрались до неё. Дедуля сразу же поехал обратно, хоть мы и предлагали ему переночевать у нас.
— Завтра с утра Вадиму машина нужна будет, он вроде бы договорился соседей отвезти в райцентр, подкалымить.
Уснули мы только часа в два ночи, так как у всех нас было много эмоций от поездки, и всем хотелось высказаться. Первым начал папа.
— Нет, ты слышала, Рай? Вадиму нужна машина, — возмущался папа дедулиными словами. — А что ещё этому сучёнышу нужно? Вот же урод!
— Я слышала, вы****ок паршивый. Они все вы****ки. Твари, мать хотят в могилу загнать. Мне Ольга всё про них рассказала. А ещё знаете кто? — заинтриговала всех мамочка.
— Кто?
— Катя, их соседка.
- Таська же ей вроде жопу лижет.
- А она Таську терпеть не может! Я ей наш телефон дала, она ещё позвонит.
- Ну, ты, Рай, времени даром не теряешь! - восхищается папа.
- А то! Матери моей там сейчас погано, Таська всех замордовала.
- Мудачка! - обозвал её папа, имея в виду Таську.
- Пусть теперь почувствует всё на своей шкуре, без дочери. Пусть Тася насрёт ей на голову окончательно. А я ещё понаблюдаю за всем этим свинством.
— Эта соседка, её, говорит, Таська наглая. Пару раз помогла ей управиться по хозяйству, так она потом хотела Катю припахать как лошадь, как само собой разумеющееся. Ну, та её быстро на место поставила!
На следующий день, при первой возможности, я попросила маму:
- Мамуль, давай бабулю возьмём к себе пожить... и дедулю.
- Линда, ты с ума сошла, что ли? - возмутилась мама. - Куда её брать? Сюда? Мы сами тут на птичьих правах ещё живём. Да и даже если возьмём её, думаешь, она нам спасибо скажет? Не скажет. Она будет каждую минуту о своём сынке думать ненаглядном, как он там без неё. Да ты и вспомни, - мама потрясла руками от избытка чувств, - вспомни, как они меня презирали, как они меня обсирали все дружно. Ты же помнишь! Я - непутёвая дочь, Вадим - святой! Я же её предупреждала! Сколько раз! И что теперь? Опять оказаться в говне? Говорить, какой хороший у неё сын? Или забрать её, чтобы он с Таськой там жил в доме большом в своё удовольствие? А мы тут, как идиоты.
- Я просто подумала... - хотела я было объяснить, что мне жалко бабулю, что она ужасно выглядит теперь.
- Нет, Линда, это не выход. Поверь, я знаю, что говорю. В гости пусть приезжает, а жить - нет.


глава 72

Я думала, что, когда мы переедем из Уцика, наши жизни изменятся к лучшему. Хотя бы потому, что мы будем в безопасности. Начнётся новая глава, новые люди и события. Наверное, и мамочка так думала, да и все остальные тоже. А что же происходит сейчас на самом деле? Мне не то что не нравится в Дождинке, скажем так — терпимо. Я помню свой страх в Уцике, он постоянно был рядом, особенно в последнее время. Да и город… он сильно изменился за очень короткое время. Прежнего Уцика больше не существует, как и прежних нас. Теперь я жительница села Дождинки, ученица местной школы и читатель местной библиотеки. Жалею ли я? Нет. Как говорит моя бабуля, нужно время. Немного времени, и ты привыкнешь ко всему.
Не буду лукавить, мне хотелось бы иного, с одной стороны. А с другой, ведь всё могло оказаться гораздо хуже, чем есть сейчас. Поэтому я не унываю, не буду унывать. Правда, мне очень жалко бабулю, она сейчас на первом месте моего беспокойства, на втором — мамочка. За бабулю я переживаю из-за Таси, в основном. Потому что, не будь Таси, она смогла бы более-менее справиться с Вадимом, но с Тасей она не справится. Тем более сейчас, когда в мире появился маленький Андрюша. Хоть мама и говорит плохо про бабулю, я всё равно очень переживаю. Мамочка говорит, что бабуля заслужила этого, мол, так ей и надо! Пусть теперь она поймёт всё сама! Какой, мол, Вадим гадёныш. Ах, если бы можно было бабуле понять это без ущерба для её здоровья! А она очень плохо выглядит, она нездорова. Я думаю, что и мамочка не хочет, чтобы бабуля поняла всё до такой степени, что… легла бы в могилу.
Чего хочет моя мамочка от бабули? Наверное, любви, заботы. В том понимании, как это понимает она, мама. Как бы мне ни хотелось признаваться в этом, да, может показаться, что бабуля любит больше Вадима, чем мамочку. От этого мама и страдает?
А мамочку я жалею, потому что ей трудно здесь. Если я хожу в школу, на дискотеку, сейчас буду ходить на волейбол (я записалась), то она никуда не ходит. Да и куда тут пойдёшь? В тайгу? Ей не хватает солнца не только за окном, но и вокруг. Надеюсь, что когда придёт весна, а потом лето, ей станет лучше. А ещё папа: он не очень поддерживает её, выпивает, ругается. Постоянно настраивает маму против её родственников. В последнее время он стал обвинять мамочку в том, что это из-за неё мы здесь. Он хотел переехать поближе к Уцику и в город, а не в село. А мама обвиняет его в том, что он крахобор, что до сих пор мы не купили собственный дом.
Мне хочется видеть хорошее, я пытаюсь увидеть его изо всех сил, но не выходит. Только разве по мелочам: вкусный пряник, пятёрка, полученная на уроке, красиво падающий снег за окном. Но разве это считается хорошим? И сколько должно быть этого хорошего в жизни человека, чтобы сказать: «Да, этого хватает»? Или: «Не хватает»?
Недавно я стояла в огороде и наблюдала, как с неба падали снежинки и тихонечко, аккуратно ложились на снег. Снег, кругом снег. Если посмотреть на снег, когда на него падает свет от уличного фонаря или свет из окошка, он безумно красиво блестит, переливается, как настоящее сокровище, алмазы. Красиво бы было сшить платье из такой вот ткани и пойти в нём на бал. И танцевать, кружиться под звуки нежной мелодии, улыбаться всем вокруг и испытывать огромное счастье. Настоящее, а не надуманное.
Я хочу видеть хорошее, быть хорошей и чтобы все вокруг были хорошими тоже. Разве я прошу многого? Хм, наверняка. Но для чего тогда был создан этот мир? Для счастья.
Я чувствую себя счастливой, когда читаю книги. Они моё спасение, как хорошо, что они есть на свете.
Вот уже три раза ходила на волейбол, на тренировки. Здесь, в Дождинке, есть стадион. Не совсем, правда, стадион: трибуны, деревянные лавочки (правда, только с двух сторон) и футбольное поле. Сейчас он весь завален снегом, но летом можно тренироваться на нём. Наверное, и весной, и осенью тоже. Этот стадион принадлежит админастративному руководству, ну, это они там решают про мероприятия и проводимые на нём соревнования. Местное руководство подчиняется райцентру, а те — городу. Так вот, так как спортивная жизнь в Дождинке должна быть и быть хотя бы сносной, на стадионе есть футбольные и волейбольные секции. Тренировки по волейболу проводятся в нашей школе, в спортзале. Футбол когда как: мальчики могут и на улице позаниматься, и в спортзале. Футбол теперь ведёт мой папа, волейбол — Марина Борисовна.
Марина Борисовна — женщина средних лет, маленького роста, с густыми каштановыми волосами, которые она неизменно заплетает в косу. Сама она с Дождинки, но долгое время жила в городе, а потом вернулась. Правда, у нее было что-то со здоровьем, она проболела довольно долго, и все тренировки были приостановлены. Сейчас возобновились. Но, насколько я знаю, и школа, и руководство недовольны ею как тренером: она малоинициативна, малоподвижна и часто на больничном. В эти секции ходят в основном школьники, иногда к ним присоединяются ребята постарше, но лишь для того, чтобы сыграть какой-нибудь дружеский матч, больше в шутку, несерьезно. Потому что ведется график посещения, и относиться к этому надо со всей долей ответственности.
Волейбол у нас три раза в неделю, с четырех до полшестого. Но мы частенько задерживались почти до шести. Оксанка тоже ходит на волейбол. Мне нравится, но что-то подсказывает мне, что скоро Марина Борисовна опять заболеет. Она только и делает, что сидит на стуле с обреченным видом и, по-моему, даже не хочет с нами разговаривать. За всю тренировку от нее можно услышать лишь три-четыре фразы, не более:
— Девочки, потише, не надо так шуметь.
Или:
— Света, ну кто так бьет? — скажет и глубоко вздыхает.
Так что на тренировках мы скорее сами по себе. Но все равно, какое-то разнообразие.
На последней моей тренировке случилось неприятное. Оксанка не смогла прийти, приболела. Я пошла одна. Сначала все шло как обычно, потом я заметила краем глаза, что в коридоре замоячил Сашка. Уже перед самым концом занятий. Ну ладно, мало ли какие у него дела могут быть? Тренировка закончилась, переодеваемся и расходимся по домам. Выходим всей гурьбой на улицу, а дальше — в рассыпную. Сашка пошел за мной следом.
— Линда, — слышу, зовет меня.
— Оксанки нет, она болеет, — быстро и недовольно говорю ему и прибавляю шаг.
— Я знаю. Линда.
— Что?
"Может, они поругались?" — подумалось в тот момент. Передавать ей ничего не буду, пусть даже не просит.
— Линда! — обращается ко мне в третий раз Сашка. — Поговорить надо.
— О чем? — Неужели о Лехе? Пусть только заикнется, сразу пошлю его к черту!
— Ты мне нравишься.
Что?! Нравлюсь ему? Вот же придурок вонючий!
— И что? — Надо сразу решить этот вопрос раз и навсегда. Здесь и сейчас!
— Ничего. Ты мне нравишься.
— И что дальше?
— Давай с тобой дружить.
— Нет, не давай.
— Почему?
"Потому что ты долбанный мудак!" — очень хотелось ответить.
— Потому что ты мне не нравишься нисколько. И никогда не понравишься! — стараюсь вложить в свой голос все омерзение, которое чувствую к нему.
— Я же неплохой.
— Мне похрен, какой ты, — это уже переходит все границы, честное слово.
— Ну, может, ты все-таки подумаешь.
— Иди ты к черту! Сейчас, завтра и всегда.
Я даже не стала говорить ему про Оксанку, потому что и так все было понятно. Глупо было думать, что после моего упоминания о ней он почувствует стыд и раскаяние. И, кроме того, он мог сказать про нее что-то такое, что мне пришлось бы скрывать от нее, чтобы не делать больно. А я не хочу этого. Мне и так хватило с лихвой!
"И что же мне теперь делать?" — спрашиваю у стен, хотя знаю ответ. Молчать. Я не скажу ничего Оксанке. Сегодня они поругались, завтра помирились, а я останусь виноватой. Нет уж, идите вы на хрен оба!
Хорошо, что Оксанка приболела и до конца недели не появлялась в школе. А то мне пришлось бы разговаривать с ней, а эмоции были еще свежие и неспокойные. А так, за это время они устаканились и остались пусть и в недавнем, но прошлом.
В сельском магазине очень маленький выбор: хлеб, чай, кабачковая икра, макароны. А чтобы пряники, печенье, конфеты какие-нибудь, это привозят редко. Овощей вообще нет никаких. Это потому, что жители Дождинки выращивают их сами в огородах, потом делают себе овощные запасы на зиму и поглощают эти запасы в холодную зимнюю пору. А картошки тут выращивают так много, что собирают ее мешками. И хранят в погребах, где и овощи. Папа выменял два мешка картошки на бутылку водки у дяди Стёпы. Хотя дядя Стёпа вроде как хотел поделиться безвозмездно, и папа был не против, но мама настояла расплатиться с ним бутылкой.
— Знаю я этих алкашей. Завтра очухается, придёт другое будет говорить. Нет уж, отдай ему водку, не хочу, чтобы эта картошка у меня поперёк горла потом застряла.
Папа, хоть и нехотя, но всё ж послушал её.
— Вот, Стёпа, держи, — сказал папа, протягивая дяде Стёпе бутылку, — будем считать, обменялись.
В Дождинке многие пьют. В Уцике тоже хватало, конечно, своих алкоголиков. Может быть, здесь это так заметно, что село совсем небольшое? Я даже научилась распознавать пьющих людей по лицам. И, кстати, знаю теперь, в чём отличие алкаша от пьяницы. Алкаш — это тот человек, кто пьёт запойно. Может, даже долго не пить, но зато потом, как выпьет, уходит в запой. И сколько этот запой продлится, никому толком не известно. А пьяница — это тот, кто пьёт каждый день. По многу, понемногу, но каждый день. Это меня Толик Уткин просветил.
У часто пьющего человека лицо рыхлое, неприятно-рыхлое. Даже если он и не пил накануне. У него всегда такое лицо, оно у него видоизменяется так. А если человек ещё и накануне выпил, то тогда лицо у него раздутое, как мяч. Как будто лопнет вот-вот. У дяди Стёпы лицо рыхлое.
Мамочка не любит алкоголь, а вот тётя Таня — за милую душу! И тётя Оля, Лидкина мама, тоже любительница горячительного. Кстати, тётя Таня разрешает уже и Оксанке выпить немного. Мне Оксанка сама об этом рассказывала, говорит, когда какие застолья, ей можно стаканчик винца или шампанского хряпнуть. Многие тут сами гонят самогон. Некоторые продают другим. Оксанка рассказывала про свою тётю, которая промышляет этим делом, так вот торговля идёт бойко, даже по ночам приходят за бутылкой. Многие берут в долг, потом, когда получат зарплату, отдают.
Людмила Николаевна, наша учительница по литературе и русскому языку, наверняка предана своему делу, но иногда её слишком заносит:
— Я вчера стихотворение Пушкина перечитывала, какой талант! Надо уметь чувствовать эти строки! Читать сердцем, душой! Когда твоя душа открыта поэзии...
- Мне кажется, сегодняшние дети мало читают, а значит, мало думают. Вот, к примеру...
- Терзания главного героя никого не могут оставить равнодушным. Мы сочувствуем ему, мы как бы хотим попросить у него прощения за то, что мир так с ним обошёлся...
Мне кажется, Людмиле Николаевне даже не важно, слушаем ли мы её, слышим ли, для неё это не главное. Она глубоко погружается в мир литературы, и ей нравится плавать там в полном одиночестве.
Я вспомнила, как однажды в моей прошлой школе Саша Речкин сильно возмущался:
— Пушкин, Пушкин! Ещё тот ходок был, изменял жене, матерился как сапожник и стихи писал матершиные.
Даже не представляю, что бы случилось с Людмилой Николаевной, если бы кто-то сказал ей об этом. Она бы своими руками придушила наглеца, посмевшего посягнуть на великую классику. Учителя в школе привыкли превозносить поэтов, писателей, художников и другие значимые личности, обычно напрочь лишая их каких-либо недостатков или пороков. А если и говорят, то вскользь, завуалировано и стараются снова свернуть на знакомую широкую дорогу их восхваления и преклонения. А мне кажется, это неправильно. Безгрешный гений будто превращается в статую, холодную и непонятную. А если гений не чужд всему человеческому, то это, наоборот, сближает с ним. Тогда ты понимаешь его лучше, гораздо лучше. Да и потом, когда, взрослея, ребята узнают про знакомых по школьной программе значимых людей нечто такое, противоречащее их обычному восприятию, то чувствуют себя обманутыми.
Разве я могу что-то изменить? Нет. И никогда не смогу. А все эти слова, наподобие «ты сможешь», «человек может всё, если захочет», «надо стараться»... Все эти слова не имеют силы, они пусты. Что я могу изменить? Ничего. Убраться дома, прочитать больше книг, получить много пятёрок, делать по утрам зарядку, не думать о плохом. Да, это я могу, но что это изменит? Через час или два дома снова станет пыльно, книги на данный момент не играют никакой роли, пятёрки тоже. Выучив хорошо одну тему, мне предстоит учить следующую, потом ещё одну, и так до бесконечности. Не думать о плохом? Я очень стараюсь не думать, но почти каждый день случается что-то, отчего мне становится грустно на душе. Смириться? Ждать плохого и готовиться к нему? Не замечать это плохое, быть безразличной к плохому? Например, к скандалам между родителями. Но я же переживаю за маму. Потому что люблю её. Значит, нужно перестать её любить? Перестать любить бабулю, перестать беспокоиться о ней? Это же абсурд.
В последнее время происходит много всего, к чему я была не готова. Я даже не предполагала, что так может случиться, могло случиться. А этот Сашка, зачем вообще он свалился на мою голову? Я не могу просто так взять и отмахнуться от него, как от назойливой мухи. Его любит Оксанка. Он ей очень дорог. И как бы я ни была в ней разочарована, я не могу взять и в один момент ошарашить ее:
— Знаешь, твой Сашка сказал, что я нравлюсь ему. Ха-ха, представляешь?
Она возненавидит меня. В то же мгновение. И плевать, что я не виновата, плевать, что я не хотела этого, плевать, что мне омерзителен Сашка. Я промолчу, я это сразу решила для себя. Но она может узнать всё равно. Кто-то услышал или догадался, даже допридумывал. И всё. В любом случае я виновата. Но почему я должна думать об этом, переживать? Как будто это я предаю Оксанку, а не Сашка. Я думала, что чем больше человек проживёт на свете, тем более он станет мудрее, умнее, добрее. А что же получается? Чем я становлюсь старше, тем больше проблем встаёт передо мной. Неправда всё это, как оказалось. Чем старше человек, тем он злее, наглее и... глупее.
Может быть, так происходит только со мной? Может быть, в других семьях всё совершенно по-другому? Но я же вижу семью Оксанки, не сказать, что там всё хорошо. А может быть, — осенило меня, — им это нравится. И они счастливы оттого, что происходит всё именно так, а не иначе? Ах, стать бы немного счастливее. Чтоб всё решалось само собой, чтоб не нужно было обманывать, притворяться, обижаться. Ведь мы ещё так мало живём в Дождинке, так мало времени. Почему случившиеся события не хотят принимать этого в расчёт?
Я посмотрела в окно. Идущий на улице снег казался таким невозмутимым и спокойным.
— Милый снег, как бы я хотела быть похожей на тебя.
 
глава 73

На каникулы мама разрешила нам с братиком поехать на несколько дней к бабуле. За нами снова приехал дедуля, чтобы отвезти нас к ним в Осмак. Как всегда, мне было боязно оставлять родителей одних, опасаясь чего-то очень плохого и страшного. Но я понадеялась, что наши близживущие соседи своим присутствием немного смягчат возможные нехорошие события, даже сами едва ли о том подразумевая.
Братик почти сразу завёл знакомство с Геной, они с ним оказались ровесниками. И жил этот Гена через три дома от бабулиного. Так что всё сложилось очень удачно в этом плане и для братика, и для меня. Эти два сорванца только и делали, что ходили друг к другу по очереди в гости и занимались своими мальчишескими делами: играли в снежки, в прятки, поедали с отменным аппетитом предложенные яства, рисовали каракули, играли с игрушками. Благодать! Спасибо Генке и его родителям, что сняли с моих плеч сестринскую обязанность присматривать за братиком на ближайшее время. Благодаря чему я могла спокойно и вдоволь наобщаться с Лидкой, познакомиться с её соседкой Женей и её мамой, провести много времени с бабулей.
Вот кто-кто, а Женька вызвала у меня странные эмоции, брр, неприятные. Ярко накрашенные губы, глаза подведены чёрным карандашом так, что их практически не видно, синие тени и розовые румяна на щеках. Господи, да это не девочка, а настоящая матрёшка! Я тоже, признаться, тайком крашусь, взяв незаметно мамину косметику. Иногда мы занимаемся этим с Оксанкой в её комнате. Накрасимся, а потом дурачимся. Кривляемся перед зеркалом, выставив перед собой расчёску, представляем, что это микрофон, а мы певицы на сцене. Но это так, больше в шутку. Хотя Оксанка подкрашивается и на дискотеку. Но вот так вот очевидно измалеваться всеми цветами радуги и притом так карикатурно, на мой взгляд, это надо ещё постараться. Но самой Женьке, кажется, нравится её внешний вид, и это логично, иначе бы она так не красилась. Да и её мама тоже вроде не против. Да и мне всё равно на самом деле, просто сначала я то и дело из любопытства исподтишка рассматривала Женькину физиономию, а потом махнула рукой. Матрёшка!
Чем же мне ещё не понравилась Женька? Тем, что, позвав нас с Лидкой в свою баню, непринуждённым движением достала из кармана куртки пачку сигарет и, протянув одну сигаретку мне, сказала:
- Угощайся!
— Нет, спасибо, не курю. — Хоть я и немного опешила, но все же постаралась никак не подать вида.
А Женька с Лидкой благополучно раскурили эту отраву и стали изрыгать дым в потолок, словно две драконихи.
Потом я, конечно, не преминула поинтересоваться у Лидки:
— Куришь?
— Ага, — улыбается она.
— Понятно.
— Матери не говори.
— Не скажу.
— Хотя она сама курит.
— Тетя Оля?
— Да. Раньше хоть втихаря, теперь в открытую.
Почти каждый божий день бабуля ругалась то с Тасей, то с Вадимом, а то и с Тасей и с Вадимом одновременно. Но они ругались все же не так, как ругаются мои родители, а скорее подколками, волнообразно. Тася, словно ядовитая змея, выжидает момент, чтобы брызнуть своим ядом на бабулю и быстро отползти в сторону, чтобы наблюдать, как ее яд подействует на бабулю: смолчит ли она, обидится, выскажет свое недовольство? А бабуля и молчала, и обижалась, и высказывала недовольство, и снова молчала. И всего этого было так много и так часто, что я даже немного притомилась. Эмоциональный накал просто зашкаливал. И даже если казалось, что вроде бы все тихо и мирно в доме, это было обманчивым впечатлением. Достаточно было одного слова, или взгляда, или даже неловкого движения, чтобы все заискрилось, завертелось в потоке оскорблений, выяснений и всего остального.
Я заметила, что тетя Оля стала принимать во всем этом активное участие. Она утешала бабулю, отпаивала ее валерьянкой, выслушивала многочисленные жалобы. Но она делала не только это. Еще она стала уговаривать бабулю подольше задержаться у нее, уверять бабулю в том и приводить этому примеры, что ее семья не ценит ее, то есть Таська и Вадим, и даже дедуля. А иначе он бы мигом встал на сторону своей жены и заткнул им рты.
— Им ты нужна как прислуга, — говорила она бабуле, — как козёл отпущения. Таська знает, что у тебя остались денежки от квартиры, не все ещё потратили. Вот и бесится! Да ещё и на пенсию твою мылится.
— Не дождётся, — возмущается на это бабуля сквозь слёзы, — я и так им и дом купила, и ещё на первое время выделила. Ольга, я же им полсвиньи купила, пять мешков картошки, полный погреб овощей. Чтоб ни в чём не нуждалась невестка. А Андрюше? Таська же ему и платка носового не купила, а её мать три пелёнки подарила. А сёстры вообще ничего.
— Да я знаю всё! Чего ты мне тут рассказываешь? Я что, не вижу, что ли? Ты как кобыла перед ней пляшешь из последних сил, а она хоть бы словечко благодарности в ответ.
— И не говори, эх, не дождёшься!
— Хотя ты сама, дура, виновата! — погрозила пальцем тётя Оля. — Я тебе сто раз же сказала: купи себе отдельное жильё, хоть маленький домик, но пусть лично твой будет. И им бы взяла тоже. Денег бы хватило. Нет, ты же сама захотела такой домяра: на тебе сарай огромный, на тебе баню, на тебе огород, что там ещё три дома можно построить. «Пусть живёт Тасенька хорошо с Вадимом!» — не твои слова? Теперь пусть Тасенька ноги об тебя вытирает! Сволочь тупоголовая!
«Хм, — подумала я про себя, услышав этот разговор, — Тася совсем не тупоголовая, если ей удалось провернуть такое».
— Давай мозги не делай, иди ко мне жить. Вон в той маленькой комнатке поселю тебя.
— Ольга, это невозможно, как я уйду?
— Дура ты, дура! Как ты уйдёшь, спрашиваешь? — разозлилась тётя Оля. — Я тебе скажу как: вперёд ногами!
Тётя Оля не только настраивала бабулю, но и заступалась за неё перед Тасей и Вадимом. И от этого и без того ужасная ситуация становилась ещё ужаснее.
— Ты крыса толстожопая, прекрати на неё орать! — говорила в таких случаях тётя Оля. — Ты ей ноги должна целовать, а ты, поганка гнилая, смеешь свой рот открывать?
— Заткнись! — орала в ответ Тася. — Убирайся отсюда, чтоб твоей ноги здесь не было!
— Это не твой дом, поняла? Я к своей подруге пришла. Ты здесь никто, тварь, а не человек.
Поорав вволю, тётя Оля потом уходила к себе с гордо поднятой головой, сказав на прощание бабуле:
— Пойдёшь со мной? Тебя здесь за человека не считает никто!
Бабуля, замявшись, чувствовала себя в этот момент ужасно. И тихонечко помотав головой, что означало «Нет», смотрела виновато на тётю Олю.
— Ну как знаешь, в любой момент приходи ко мне. Пусть эта сука, — кивала она в сторону Таси, — подавится всем!
Если раньше моя бабуля, по словам мамочки, еще пыталась держать лицо, сглаживать происходящее не только здесь, но и в Уцике, хотя здесь особенно, то теперь, как мне думается, ей стало не до этого. Даже для того, чтобы сглаживать или недоговаривать что-то, человеку нужны силы, эмоциональные в том числе. А у бабули их оставалось очень мало. Да и оставались ли?
Но в этой ситуации я была бессильна что-либо изменить. Сначала я, как могла, утешала бабулю, потом пыталась поговорить с Тасей по-хорошему. Но кончалось это тем, что Тася начинала плакать и жаловаться мне на свою нелегкую жизнь.
— Линда, ты только посмотри, что они с твоей матерью сделали, во что ее превратили. А со мной так не получается. И не получится! Сколько я с ними намучалась! Ты же слышала, что мне сегодня твой дядя сказал: «Убирайся к своим». И все молчали, только и ждут, что я отсюда побегу, сверкая пятками. До сумасшедшего дома меня хотят довести.
— Ну, я думаю, что они не хотят ругаться.
— Это они-то? Поверь мне, что хотят. Они всю жизнь привыкли собачиться между собой, они по-другому просто не понимают. Помнишь, в Уцике, как они все меня упрашивали: «Роди маленького, мы на руках тебя будем таскать». И что? Вот нате вам маленького, а они даже и не подходят к нему теперь. Все я сама тащу на своем горбу. Теперь эта сучка сюда еще впёрлась, — Тася имеет в виду Лидкину маму, — явилась, краса ненаглядная! Я знаю, чего она хочет: у матери деньги остались, вот она и хочет ее выпотрошить как карася. Пока последний рубль не загробастает, не успокоится, зубы ей все заговаривает, а потом сама же и вышвырнет ее на улицу.
Честно говоря, не знаю, что и думать. Послушаешь тетю Олю — вроде она права. Послушаешь Тасю — она тоже может быть правой.
— Тася, но бабуля, она такая похудевшая. У нее давление.
— Я знаю, я ей сто раз об этом говорила. Говорю: «Сядьте и сидите, лягте и поспите, не надо ничего делать». Нет же, она хвать лопату — и идет снег чистить. Смотрю из окна, как она пыхтит, выбегаю, злюсь на нее. «Оставьте, — говорю ей, — лопату к чертовой матери!» Она чуть ли не в драку: «Нет, буду чистить!» И так во всем.
Или вот на днях: ей надо было на почту, письмо отправить что ли. Говорю: «Подождите, Вадим приедет, отвезет вас». У нее же давление ночью подскочило. Сначала она сказала: «Хорошо». Ну, я в сарай пошла, чистить. Вадим приезжает: «Где мать?» Говорю: «В спальне, наверное». Глянь — а ее и след простыл. Он сразу в машину и скорей на почту. Ну, конечно, она там. И Ольга эта там, тут как тут, уже давай орать при всех на Вадима. Он на нее, сцепились людям на потеху. А мать потом стоит там в сторонке и плачет. Ну, конечно, люди думают, что мы ее тут гробим. Я бы тоже так подумала. И знаешь, Линда, что я злюсь? Вот даже на почте: хорошо, сын за тобой приехал, скажи мол: «Ольга, ты не права в этом, не надо ругаться». Нет же, молчит и вид делает такое жалостливый. Нарочно что ли? Не понимаю.
Приеду домой, расскажу обо всем маме, не хочу говорить об этом по телефону.
На следующее утро я просыпаюсь от громких голосов. Сквозь сон различаю голоса Таси и бабули.
— Я не знаю, кто из вас взял, но верните!
— Это обращайтесь к своей подружке ненаглядной.
— Верните! — настаивает бабуля.
— Что случилось? — выхожу к ним в комнату.
— Твоя бабуля заверяет, что я у нее деньги украла из кошелька.
— Я ничего такого не говорила, я сказала: кто взял, пусть вернет.
— Ну, вы же это мне говорите.
— Я всем говорю.
— А тут разве кроме нас есть еще кто-то? Ну и Линды с Андрюшей. Или вы это и к ним обращаетесь тоже?
— Где мои деньги?
— Я то откуда знаю! — всплеснула руками Тася.
Бабуля заплакала. Как оказалось, утром она заглянула в свой кошелек, а там не было бумажных денег. Они пропали, только мелочь осталась. Пропало восемьдесят три рубля. Настроение ужасное, и у бабули, и у меня. Это очень гадко — воровать чужие деньги. Тася тоже переживает, никак не может успокоиться.
- Вы когда видели их в последний раз?
- Позавчера, в обед.
- А вчера, когда к вам Ольга приходила, вы из комнаты выходили? Что я спрашиваю? Я же и так видела, что выходили.
- Да, выходила, - шмыгает носом бабуля.
- Ну вот скажите ей за это спасибо.
- Она не могла.
- А я, по-вашему, могла? Сколько с вами жили, вообще-то, такого не было раньше. Это вам ни о чём не говорит?... Вот же она паскуда! И ничего не докажешь!
- Она не могла бы.
- Ну, хорошо, верьте в это. Мне-то что? Ваши деньги. Хотите всё просрать, ради бога.
- Тася, а что делать-то? - взволнованно спрашиваю я.
- А ничего уже не сделаешь. За руку мы её не поймали, она, конечно, всё отрицать будет. И на нас сваливать. Убирайте деньги в следующий раз! - сказала Тася и, хлопнув дверью, вышла из комнаты.
- Не плачь, бабуля. Может, ещё найдутся...
Но деньги так и не нашлись, хотя мы перерыли весь дом. Кроме того, как оказалось, у бабули пропала золотая брошка, цветочек с синим камешком посередине. Когда она видела её в последний раз, бабуля не помнила.
Не знаю, как приехали, я вот сюда сложила золото, в шифоньер. В дальний угол. И не трогала больше с тех пор, - растерянно вспоминала бабуля.
Я помнила эту брошку: пять золотых лепестков на маленькой ножке, а посередине листочков синий камешек. Жалко, конечно.
Послезавтра мы с братиком возвращаемся в Дождинку, домой. Очень соскучилась по маме.

глава 74

По приезду домой мне не терпелось рассказать обо всем мамочке, обо всем, чему мне довелось быть свидетелем.
— Мам, кто-то из них все же обманывает? Наверное, тетя Оля.
— Деньги и золото — это рук Ольги. В этом нет сомнений. И что Таська мать ненавидит, тоже не сомневаюсь. И будь ее воля, Таськина, она бы деньги мигом себе присвоила. И мать ей не нужна. Хм, что Таська, что Ольга — одного поля ягоды.
— Если тетя Оля своровала, у нее бабули будет плохо.
— Твоей бабуле будет плохо и там, и там. Что одна, что вторая — итог один.
— Тася тебя защищала, говорит, Райку довели.
— Не верь ей! Ей на меня насрать. Ей на всех насрать, кроме себя. Сама же и обсирала меня всегда. И мать настраивала. Все Таськины слова — пустое место.
— Бабуля плохо выглядит.
— Знала, куда ввязывается!
В субботу мы с Оксанкой пошли на дискотеку. В тот день папа очень разозлил меня, так как сильно напился на дежурстве с Сергеем Анатольевичем и при всех цеплялся ко мне.
— Линда, ну-ка, ну-ка, как ты умеешь танцевать? — спрашивал он меня, поясничая.
Потом вообще встал рядом со мной и принялся танцевать тоже. Я хотела сначала развернуться и уйти, спуститься на первый этаж, а может, сразу домой. Но потом подумала, что нет, надо постараться взять себя в руки и как-то уладить это ужасное недоразумение. Тем более все ребята стали обращать на нас внимание, посмеиваясь. Кто-то, возможно, по-доброму, а кто-то насмешливо.
— Пап, ну ладно тебе, не смущай ребят, — попыталась я уговорить его, пританцовывая рядом.
— Я не смущаю, наоборот, вы все молодцы.
Эх, была не была! Тихонечко, очень осторожненько беру папу под локоть и увлекаю за собой подальше от танцующих. И с якобы заговорческим видом говорю ему:
— Пап, ну тебя Ленка стесняется, и другие девочки, ты же наш учитель. Они пред тобой стесняются танцевать.
— Ну хорошо, хорошо, доча, — улыбается папа.
— Ты иди лучше в учительскую или спортзал пока. Там и Сергей Анатольевич тебя, наверное, ищет уже.
— Хорошо, иду.
Всё же для пущей убедительности спускаюсь с папой на первый этаж и подвожу его к спортзалу, а там уже со спокойной совестью возвращаюсь обратно. Спорить с ним бесполезно, и это чудо, что мне удалось так, без больших потерь, спровадить его обратно к коллеге-собутыльнику. Папа очень даже мог начать ворчать на меня, сопротивляться, спорить. А может быть, и наорать. Хотя он старается на работе всё-таки держать себя в руках, но мало ли.
Когда я вернулась к танцующим, хоть моё лицо и озаряла милейшая беззаботная улыбка, на самом деле мне хотелось придушить папу и потом моментально сгореть от стыда. Но, как я сказала раньше, надо было продолжать держать себя в руках и дальше. Хотя я прекрасно понимала, что сегодня вечером не в одной семье, ни в одной избе будут обсуждать поведение как моего папы, так и моё. Наше.
Несколько раз звонила Надя, по её словам, у неё всегда всё хорошо, а мы дураки, что уехали. Она уже, конечно, в курсе о бабуле, о её состоянии. Тётя Оля ей звонила тоже. И красочно, подробно всё расписала. Надя сразу же заявила бабуле, чтобы она, не размышляя ни минуты, приехала к ней обратно. Но бабуля, предсказуемо отказалась.
Разговаривала по телефону с Лилечкой, она подросла. Надя прислала нам в письме её фотографии. Дядя Вагиф всё так же работает, они ещё не поженились.
Марина Борисовна снова на больничном, уже две недели. Валентина Викторовна, наша классная, тоже. Прочитала много библиотечных книг, даже давала некоторые наши книги из домашней библиотеки Зинаиде Ивановне. Той тоже нравятся детективы. "Трубку Мегрэ" перечитываю регулярно. Подарок Незнайки. Даже не представляю, где он сейчас. Катька ничего о нём не пишет, наверное, хочет, чтобы я сама её спросила, сгорая от любопытства, но я не спрашиваю и не спрошу. Раньше, сразу после нашего переезда, она писала о нём, упоминала, а я никак не реагировала, потому что считала, что она не вправе так поступать: передавать ему приветы от меня, разговаривать с ним обо мне. Вот так постепенно она прекратила. Её сестра беременна, муж изменил ей, выгнал её из дома. Она вернулась к маме, Катька её нисколько не жалеет. Теперь муж ругает и сплетничает вовсю о Катькиной сестре, какая она плохая хозяйка и жена. Его родители только рады её уходу, так как считали, что у неё плохой характер. Катькина мама жалеет свою дочь, просит Катьку быть с ней поласковее, так как она ждёт малыша. А Катька говорит, что уже заранее ненавидит этого ребёнка и никогда его не полюбит, потому что и отец, и мать у него идиоты.
Верку  мать до сих пор избивает: недавно так сильно вывернула ей руку, что Верке пришлось ходить с повязкой. Лариса Витальевна, мама Саши Речкина, очень сильно растолстела. А сам Сашка часто прогуливает школу, и никакие мамины уговоры и угрозы не помогают. Ещё Катька написала, что однажды ночью стреляли прямо возле её дома: все во дворе испугались, притихли, они сразу легли на пол и боялись пошевелиться. А потом утром и ещё несколько дней все только об этом и говорили во дворе. Было страшно.
Я уже почти забыла про Оксанкиного Сашку, и вроде у них всё нормально, как прежде. Правда, я не вдавалась в подробности. Но однажды ночью, почти ночью, где-то в полпервого, я спокойно спала у себя в комнате. Занавески  были приоткрыты, потому что за окном пробивается свет от фонаря, и так мне спится спокойнее. Родители в своей спальне, братик тоже спал в своей комнате. Тихо, спокойно. И тут я слышу какое-то то ли постукивание в окно, то ли царапанье. Прислушиваюсь сквозь сон. Нет, не показалось, кто-то действительно царапает моё окно. Слегка приоткрываю глаза и вижу в окне физиономию Сашки.
— Линда, Линда, — зовёт тихим голосом.
Я, наверное, сплю? Ведь это не может быть правдой?
— Линда, — Сашка машет ладонью, как бы приглашая меня подойти к окну.
Закрыв глаза, притворяюсь, что ничего не слышу и не вижу.
— Линда, выйди на минуточку.
На какую минуточку? Он что, охренел от пьянки совсем?
Сплю дальше.
— Линда, на минуточку. Пожалуйста. — Голос Сашки звучит всё громче и отчётливее. И это становится опасным. — А, понимаю, тебе надо встать, — чувствую по его голосу, что заулыбался, — Я сейчас отойду, а ты вставай спокойно... И иди к нам, мы тут с Лёшкой и Колей. На минуточку. Поговорить надо.
Наступила гнетущая тишина, тук-тук тарабанит моё сердце от страха. Видимо, Сашка отошёл, как обещал, к калитке. Быстро, не теряя ни одного мгновения, вскакиваю с кровати, бросаюсь к окну, закрываю занавески и не знаю, что делать дальше. Слышу шорохи, это на кухне. Там кто-то есть. Открываю дверь и вижу перед собой моих родителей. Они всё слышали! Они, наверное, стоят тут с самого Сашкиного появления. Вид у папы растерянный, он, видимо, не знал, как ему поступить в такой ситуации.
— Мам, пап, там... Сашка, я не знала. - Господи, как же мне плохо сейчас, страшно! Будь проклят Сашка!
Папа смотрит на меня зловещим взглядом.
— Я думал, у меня дочь растёт, а оказывается, шалава.
— Пап, — слёзы полились ручьём.
— Ну ты и сука! Я это предполагал. Врушка, лицемерка!
— Пап, прости меня, я не знала, я не хотела, — говорю машинально, а сама не понимаю, что. Голова будто в тумане, сильно тошнит.
Смотрю умоляющим взглядом на мамочку.
— Я от тебя такого не ожидала, — говорит она.
— Мам, я ничего не знала, клянусь. Я не знаю, почему он пришёл. Он, наверное, пьяный.
— Заткнись! — крикнула мама.
— Рая, потише, — попросил её папа.
Он старался говорить тихо, наверное, не хотел, чтобы его услышал Сашка. Я сначала подумала, что папа выйдет на улицу и поругает Сашку за такое. Но он не вышел и не поругал. А я бы с удовольствием! Мне хотелось выбежать на улицу прямо босиком и избить Сашку до полусмерти. До смерти. Подонок!
— Мам, прости, я... — мне кажется, я сейчас упаду, ноги не держат.
— Сука, ты отныне мне не дочь! — добивает меня папа.
– Гулящая, ты гулящая! Ты понимаешь это? – спрашивает мама.
– Я... я... прости... – Хочу куда-нибудь присесть. Иначе я сейчас сдохну.
Минут через двадцать оскорблений, угроз и проклятий мне все же разрешили уйти к себе.
– Убирайся с глаз, шалава! Вон отсюда! Прибить бы тебя сейчас! – сказал напоследок папа. – Пфу! – и плюнул в спину.
Я не помню, как я уснула в эту ночь. Сашка и его дружки, прождав меня на улице, наконец-то ушли. Я лежала на кровати с опухшими от слез глазами. Я сама виновата. Это я во всем виновата. Но я же ничего не делала. Я терпеть не могу Сашку. Что же мне делать? Надо стать некрасивой, уродиной. Тогда больше никто не посмеет так со мной поступить. Но что мне сделать? Я и так стараюсь не выделяться в школе, да и на дискотеке. И хожу я на дискотеку без всяких задних мыслей, как сказал мой папа. Да он же сам со мной там постоянно! Я хожу на дискотеки, потому что это весело: мы танцуем, смеемся, шутим друг с другом, да и просто общаемся. Утром я сделала себе некрасивую прическу, ту, которая мне не подходит. Больше я ничего не смогла придумать. Только к концу четвертого урока я стала понимать происходящее вокруг, осознавать. До этого я машинально отвечала на все вопросы, улыбалась Ленкиным шуткам. Интересно, кто-нибудь в курсе того, что произошло ночью? А Оксанка? Вроде она ведет себя как обычно.
Я с содроганием ждала наступления вечера. Родители не разговаривали со мной, уничтожая своим презрением. Я тоже решила, что сейчас не лучшее время для оправданий. Тем более неизвестность перед ночью пугала меня ужасно.
И я была права. Снова они приперлись к нашему дому, снова Сашка решил постучать в мое окно, которое теперь было наглухо закрыто занавесками. В этот раз они притащили с собой магнитофон и включили его, ожидая моего появления. Что ж, буду просто сидеть на кровати и смотреть в одну точку. Не хочу, чтобы родители снова начали ругать меня, хотя этого вряд ли удастся избежать!
Минуты через три я услышала голос Бориса Тимофеевича, Оксанкиного папы. Видимо, он подошел к ним и что-то говорил. Я прислушалась.
— Я еще вчера хотел выйти и пальнуть в вас из ружья! Быстро забирайте свою тарахтелку и убирайтесь отсюда. Ишь вы, вздумали девчонке нервы трепать, я вам потреплю! Так вас огрею лопатой, полбашки снесу к чертям собачьим!
— Дядя Борь, да мы же ничего такого, — это, кажется, голос Лехи, — Просто стоим, музыку слушаем. А Линду мы и сами в обиду не дадим, вы не подумайте. Я сам за нее башку любому переломлю.
— Пошли вон, пока я добрый! И чтоб больше вас здесь не видел. Оставьте ее в покое!
— Ладно, ладно, не злись, дядя Боря. Мы уйдем. — И они, правда, ушли.
Видимо, не только я прислушивалась к их диалогу, но и мои родители тоже. Папа, наверное, подумал, что он должен все-таки как-то отреагировать на происходящее, ведь дядя Боря находился у нас в огороде. Папа решился.
— Здравствуй, сосед. Я вот только услышал, думаю, кто это там под окном?
— Да это Сашка с товарищами. Я их еще вчера приметил, покурить когда вышел. Правда, они уже уходили.
— Да это к Линде они, — видимо, папа решил быть откровенным с дядей Борей, как-то оправдаться перед ним, — я вчера уже сказал ей пару ласковых. И жена. Прямо стыдно перед тобой, сосед, в лицо глядеть стыдно.
— За что?
— За свою дочь, за эту...
— Это ты зря. Линда не дочь, а сокровище. Я же все вижу, сосед. Я бы гордился на твоем месте. Вон смотри, как парни за нее убиваются! Хоть и идиоты.
— Я подумал, что если бы она повод им не давала... — начал было папа.
— Сосед, я на тебя сейчас обижусь, честное слово. Какой повод? Если бы был повод, они бы сюда не приходили, всему селу на посмешище. Это из-за твоей красавицы дочери они с ума сходят. Ко мне этот Леха сам подходил, мол, дядя Борь, поговорите с ее отцом, жениться хочу на девчонке.
— Этот парень?
- Да. Я не стал тебе передавать, потому что таких ухажеров у нее вон все село скоро будет, и это, и соседнее. Выбирай — не хочу. Я и Лехе сказал: «Сынок, ты за ум возьмись как следует, прежде чем свататься собираться. И девчонка еще учится, серьезная девочка, ей такой дурак, как ты, не нужен"
Папа с дядей Борей теперь стояли на крыльце, курили. Я из своей комнаты хорошо слышала их разговор, мама из кухни тоже. Хоть я и не могла ее видеть, дверь в мою комнату была закрыта.
Немного спустя папа вошел в дом. Я притворилась, что сплю, — мало ли что.
— Про Линду разговаривали, — сказал папа.
— Я слышала.
— Гордиться? Хм, не знаю, чем тут гордиться.
Родители пошли в свою комнату.
Видимо, разговор с дядей Борей все же повлиял на них. Утром на кухне меня ждал более любезный прием.
— Линда, позавтракай как следует, проголодаешься же скоро, — мама пододвинула ко мне два вареных яйца.
— Спасибо.
Ох, прямо камень с плеч. Съедаю все до последней крошки.

 глава 75

Всё вернулось на круги своя. Как будто Сашки и не было вовсе, и Лёхи, и Кольки. Родители больше не касались этой темы, а я была этому только рада.
В Дождинке скоро должна была пройти ежегодная ярмарка, на неё съезжались и другие сёла, и райцентры. Будут машины с разнообразными товарами: семенами, мёдом, ягодами, разными засушенными травами, а ещё вещи, одежда и обувь. Вдобавок и бесплатное угощение — травяной чай и пряники. А если захочешь чего-то другого попробовать, пожалуйста: Ленка сказала, что будет и выпечка, и пирожки, и всякое разное другое. Только за деньги.
Всё это мероприятие, гулянье, станет происходить на стадионе. Там натянут навесы, туда же будут съезжаться прибывшие машины и гости. Очень интересно побывать на ней.
В назначенный день мы отправились на ярмарку с мамой и братиком. Папа должен был быть уже там, он помогал в организации. Стадион было не узнать. Вокруг всё пестрело прилавками и товаром. Много людей прохаживались по стадиону, облепляли прилавки, поедали купленные здесь же пирожки или бесплатные пряники. На ярмарке заметила почти всех своих одноклассников и учителей. Мы с мамочкой понакупили много всего, так много, что пришлось возвращаться домой, чтобы оставить наши покупки и обратно на ярмарку.
Затем мы разделились: мама пошла к своим знакомым, братик — к своим друзьям, а я — к одноклассникам. Вернее, к Ленке и Машке Рябинкиной. С ними мы побродили какое-то время по стадиону, поглазели на товары, и тут к нам неожиданно подошла Валентина Викторовна.
— Ой, девочки, мои хорошие, хорошо, что вы здесь. Нужна ваша помощь. Ты, Мария, пойдём со мной, поможешь мне в клубе, там надо подправить кое-что, а вы, девочки, бегите в школу, возьмите в классе, у меня в третьем ящике, булавки, хватайте их и скорее тащите их к нам с Машкой в клуб. Поможете?
— Конечно! Уже бежим! — ответила за нас двоих Ленка. — Линда, пойдём!
Мы отправились выполнять поручение Валентины Викторовны. Благополучно добравшись до школы, открыли дверь и тут же столкнулись нос к носу с Сергеем Анатольевичем.
— Привет, девчонки, а вы тут какими судьбами? Если вы не в курсе, там ярмарка, — улыбнулся он.
— Валентина Викторовна попросила принести ей кое-что.
— Ох же вы, помощницы наши! — кажется, Сергей Анатольевич был чуточку пьян. — А то я смотрю, все на ярмарке, тоже прогуляюсь, проветрюсь немного.
Мы с Ленкой  без труда отыскали булавки и уже было направились в обратный путь. Но в коридоре нас ждал Сашка.
— Здрасьте! — сказала ему Ленка. — А ты что тут ошиваешься?
— Дело есть.
— Какое?
— Не по твою душу. По её, — Сашка кивнул в мою сторону.
Ленка посмотрела на меня внимательным взглядом. Я незаметно покачала головой из стороны в сторону и, наверное, покраснела и от злости, и от стыда, как перезревший помидор.
— Некогда нам! Валентина Викторовна ждёт. - Грубо пробурчала Ленка.
— Подождёт, — сказал Сашка. — Линда, нельзя же быть такой бессердечной, — он посмотрел на меня взглядом побитой собаки. — Ты можешь просто поговорить со мной одну минуту? Я скучал без тебя.
— Не может она, — сказала Ленка.
— Тебя не спрашивают.
— Тебя тоже!
— Линда, одну минуту! У тебя что, совсем сердца нет?
— Не твоё дело! — ответила за меня Ленка.
Сашка хотел было что-то сказать, но передумал. Облокотился о стену и медленно произнёс:
— Ну ладно, идите.
— Ой, тебя прямо забыли спросить! - фыркнула Ленка.
После, она решила сразу удовлетворить своё любопытство и не стала надолго оставлять его в неведение. Лишь мы вышли на улицу, она спросила:
— Мозги тебе делает?
— Да.
— Давно?
Я неопределённо пожала плечами.
— Месяца три.
— Козёл! Он же вроде с Оксанкой притирается?
— Да, с ней.
— Так давай ей скажем.
— Нет, что ты, не хочу её расстраивать.
— А себя? Скажем ей, она его как следует вздует, и он заткнётся. Отстанет от тебя. Нечисть!
Вообще-то, это идея. А еще лучше пожаловаться Лехе: он проломит ему башку, как и обещал, и проблема будет решена раз и навсегда. Но вот вопрос: а кто тогда вздует Леху?
— Но Оксанка на меня озлобится, а я не хочу, - возразила я.
Тем более Оксанкин папа мне очень помог, я, можно сказать, у него в долгу.
— Ну и пусть озлобится, подумаешь! Сегодня озлобится, завтра помирится. Зато этот козел приструнится. Да и чего она должна озлобиться? Это же он к тебе пристает, а не ты.
— Не знаю, надо подумать.
— А чего думать? Хочешь, я сама ей скажу.
— И что?
— Скажу как есть: твой парень пристает к Линде. Она уже совсем от него намучалась. Сделай что-нибудь с ним.
— И что она сделает?
— Нууу, кастрирует, например. — Мы с Ленкой громко засмеялись. — А что такого? Вжик — и нет больше козла.
Тем временем добрались до клуба.
Уже вечером дома мы с мамой и братиком обсуждали сегодняшний день, рассматривали еще раз наши покупки и строили планы на лето. Вернулся папа, сильно пьяный, он что-то бубнил себе под нос.
— Витя, ирод проклятый, ты опять напился? Хоть раз можешь прийти нормальным?
— А я, по-твоему, какой?
— Говеный... А что это у тебя на рубашке? — спросила его мамочка. — А ну-ка, иди сюда. Ах ты, сучара! Это что, помада? Линда, посмотри, это у него помада! — мамин голос задрожал от волнения.
Взглянув на папин воротник, согласилась с мамой: это действительно была правда, к сожалению.
Мама дала папе пощечину. В ответ папа оттолкнул ее к стене. Я сразу же вскочила со стула и встала между ними.
— Паскуда! Опять взялся за свои старые делишки? Кто она? Кто?
— Конь в пальто! — грубо ответил папа и пошел в спальню.
Мама села на стул и громко заплакала.
— Мам, может, это просто так, нечаянно кто-то...
— Я что, дура, по-твоему?
— Нет, я не то хотела сказать.
Из спальни послышался папин храп. Хорошо хоть, что он успел дойти до кровати.
— Я его прибью, Линда.
— Мам, сейчас бесполезно с ним разговаривать, ты же знаешь. Давай просто ляжем спать, а завтра ты его обо всем спросишь.
Мне не хотелось, чтобы мамочка разбудила папу и устроила скандал. Он ее толкнул и мог поступить так снова. Сейчас он ничего не соображает.
— Он снова за свое, Линда! — сокрушалась мамочка.
— Линда, — признался братик мне перед сном, — я его ненавижу!
Я тоже, — подумала про себя.
Очень долго не могла уснуть в эту ночь. Мама легла спать с братиком. И это хорошо, иначе бы я не смогла спать вообще, переживая за нее. Тик-так, часы на полке напоминали, что время не остановилось и ночь не продлится вечно, а значит, надо попытаться хоть немного покемарить.
Следующее утро началось кошмарно. Родители ругались, мама пыталась выпытать у папы, откуда на его рубашке след от губной помады.
— Кто эта проститутка?
— Нет никакой проститутки. Ты больная, Рая. Я не знаю, откуда эта помада. Мы вчера много работали, вечером все убирали, таскали настилы, тряпки разные, коробки. Может быть, кто-то нечаянно задел меня.
— Кто?! Кто тебя нечаянно задел?!
— Да откуда я знаю, ты слышишь, что я тебе говорю?
— Не ври мне, сволочь!
— Ты сама сволочь! Пошла ты вообще в жопу! Я жрать хочу!
— Обойдешься!
— Я так и знал! Хреновая ты хозяйка, была хреновая и осталась хреновая.
— Заткнись!
— Хреновая! Хреновая! — папа вел себя как настоящий придурок!
Мама топнула ногой.
— Я тебя прибью!
-  Не хрена.
— Заткнись, иначе!
— Что, что иначе? Ты мне и так всю жизнь сломала, что тебе еще надо? Что иначе? Пойдешь в туалет и пернешь там от злости?
Вот же кретин! — подумала я. — Урод!
Мама заплакала.
— Ага, ага, теперь она плачет, пожалейте ее, бедненькую. Жрать давай!
— Пошел ты... Пусть тебя другие кормят, твои шельмы.
— И покормят, не переживай, еще как покормят. Вкусно покормят, они, в отличие от тебя, готовить умеют.
— Сука! Подонок! — сквозь слезы обозвала его мама.
Братик вышел из комнаты весь заплаканный и заорал на папу:
— Изобью тебя!
— А ты куда прёшь, недоносок маленький? Марш в свою комнату!
Братик замахнулся на папу, но не ударил. Тогда папа схватил его за руку и приподнял.
— Москву видишь? А, сынок, видишь сверху Москву?
— Отпусти! — плакал братик.
Кретин! Подхожу к папе, тихо, но внятно говорю ему:
— Немедленно поставь его на пол!
Папа зло посмотрел на меня но всё-таки отпустил.
— Ты будешь мне указывать, что делать?
— Веди себя нормально, как человек.
Папе очень не понравилось моё поведение. Ему всегда это не нравилось. Явная злость отражалась на его лице, в глазах.
- Сука! - прошипел он.
- Хорошо, я сука.
Прошла в комнату братика. Там я принялась успокаивать его и маму. Налила им чаю, развернула конфету и протянула братику.
— Ешь, мой герой.
Братик обнял меня.
— Я его ненавижу, Линда.
— Всё будет хорошо, — погладила его по голове.
Мама немного успокоилась и теперь сидела, укутавшись в одеяло, на кровати братика.
— Мам, он ещё не отрезвел. Он ещё пьяный, понимаешь?
Мама кивнула в ответ.
— Не обращай внимания.
— Линда, у него другая женщина. Я чувствую.
— Мам, не надо думать об этом. Это не так.
— Так. Так, Линда.
Я понимаю, что мамочке очень хотелось обсудить эту тему, её подозрения, но я не могла. Сейчас не могла. Когда папа посмотрел на меня сегодня, там, на кухне, силы будто покинули меня. Я не знаю, как это произошло. Может, я просто перенервничала. Но сейчас мне хотелось побыть немного в тишине и ни о чём не думать. Но ни о чём не думать у меня не получалось. Я догадывалась, чья это может быть помада.
Эта помада может быть Анны Александровны, нашей географички. Несколько раз, забегая папе в спортзал по поручению мамочки, она просила то передать ему перекус, то попросить что-то купить после работы. Я обнаруживала в его предбаннике, я так называю маленький кабинетик возле раздевалок, нашу учительницу по географии. Она то стояла перед ним, то могла сидеть на стуле напротив. Сразу же в такие моменты перед глазами возникал образ Татьяны Григорьевны. Не хотелось бы, чтобы и здесь началась та же история.
Несмотря ни на что, я всё-таки стойко продолжала верить в то, что папа не изменяет маме. Ведь мамочка так и не уличила его в этом на сто процентов.
А ещё я заметила, что когда наступает очередь Анны Александровны дежурить на дискотеках по субботам, она появляется перед нами во всей своей немыслимой красе: с витиевато уложенной причёской, кокетливым шарфиком, в нарядном платье. Я бы сказала, настолько нарядном, что можно сразу в нём отправляться в оперу или филармонию. Хотя, в сельскую оперу или в сельскую филармонию. Такое понятие, как гармоничное сочетание цветов, неведомо нашей учительнице по географии. Всё же одежда и цвета должны дружить между собой, хотя бы уживаться, а на Анне Александровне они вмиг становятся злейшими врагами.
Итак, могла ли эта помада принадлежать Анне Александровне? Вполне. Она женщина ветреная. Наверное. И она много раз хвалила при всех папу. Даже восхищалась им, его присутствием здесь, в школе и Дождинке. Несомненно, это очень льстило папе. А кому бы не польстило? Всем приятно, когда о них хорошо отзываются.
Да, много разговоров и подозрений по этому поводу. Но из всех возможных ответов, вернее, предположений, я выберу тот, что ближе к концу. Например, взять к примеру эту помаду. Я предположу, что, возможно, какая-нибудь женщина нечаянно испачкала папину рубашку, ведь действительно работы на ярмарке было много. Может быть, когда они потом отмечали всем коллективом окончание ярмарки, папа сидел рядом с какой-то женщиной, и она решила подкрасить губы. И нечаянно её кто-то толкнул. А мама, наоборот, из всех возможных предположений выбирает те, что находятся в самом начале: "Он изменил! Его приворожили! Он кобель! Я так и знала! Он давно мне изменяет!" И всё в таком духе.
Хм, вот о чём мне сейчас подумалось: если мама выбирает то, что в начале, я — те версии, что ближе к концу, а что же тогда посередине в этом случае? То, что папа изменил маме нечаянно? Или со скуки? Или у него не оставалось другого выхода? Хм, и ещё раз хм.
Мамочка, конечно же, не оставит это всё просто так. Я думаю, что она действительно предполагала такое развитие, ведь она же сама мне рассказала про тётю Таню, например, с её массажем. Просто мамочка ещё не совсем освоилась на новом месте, не обзавелась подругами, знакомыми. С самого начала, а сейчас постепенно наверстывает.
Вот взять хотя бы тётю Клаву. Последнее время она частый гость в нашем доме, вернее, избе. У тёти Клавы есть дочка, Валя, десяти лет от роду. Ещё муж, дядя Игорь, человек, по словам его жены, пропащий, пьяница и идиот. Действительно, я его не видела трезвым ни разу. Или, может быть, мне так кажется? Дядя Игорь очень тихий человек, словно призрак. Слова не скажет, упрёка не выскажет, все его чаяния сводятся к одному — опохмелиться. Как можно быстрее и тише. Призрак-пьяница.
А вот Валентина, девочка довольно шустрая, хотя сразу этого не понять. Всё-таки гены папы-призрака сделали своё дело. Но Валентина решила использовать их себе во благо. Когда она у нас в гостях, то тихонечко подходит к моему шкафчику, берёт в руки, ну, например, моего плюшевого мишку, или книгу, или, да что угодно, карандаши, серёжки. И говорит тихим голосочком невинной овечки, мирно пасущейся на лужочке: "Какая красивая (или красивый)..." — глубокий вздох, — "Ах, как бы я хотела иметь такое же! Я бы тогда была такой счастливой! Но у меня нету такого." Сейчас-то я молчу, не сосчитать уже, сколько моих разных мелочей (всё-таки мишку ей не видать!) уже перекочевало в ненасытные ручонки Валентины. А ей всё мало! Потом она обрадованная бежала к своей маме и, счастливая до невозможности, заявляла: "Мама, мама, смотри, что мне Линда подарила! Она такая добрая!" И все присутствующие дружно вздыхали от умиления: "Ах!" Но потом-то я отрезала свои длинные ослиные уши и убрала их до лучших времён в шкаф. Поэтому, когда сейчас Валентина снова продолжает свои настырные попытки пополнить своё благосостояние за мой счёт, я сопротивляюсь и абстрагируюсь от неё. И её елейных словечек. Хватит, лавочка прикрылась!
Это то, что касается Валентины, а вот если нужно было описать её маму, я бы сказала, что поговорка "Любопытной Варваре на базаре нос оторвали" — именно про неё. Может быть, в прошлой жизни она и была этой самой Варварой. Поэтому-то она и пришлась по вкусу моей мамочке. Ведь тётя Клава — это просто кладезь всех местных сплетен и пересудов.
Когда она здоровается с вами при встрече и говорит "Здравствуй", происходит вот что: пока она произносит начало слова "здрав...", её глазки тут же отделяются от лица и начинают метаться по вас с ног до головы, не пропуская ни одной мелочи, затем "...ствуй", и глазки возвращаются снова на лицо тёти Клавы. И уже при следующем вопросе: «Как ты?» — она может вздохнуть спокойно, потому что досконально изучила вас целиком и полностью, будто под микроскопом.
Тётя Алла и тётя Оля теперь тоже нередкие наши гости. Мама не очень любит наносить им визиты, даже из вежливости, поэтому они в основном околачиваются, вернее, находятся у нас.
Всё-таки интересно слушать сплетни и рассказы тёти Клавы. Слушая их, ты как будто видишь своих одноклассников, знакомых с другой стороны.
Зная мамин характер, нисколько не сомневалась, что в скором времени мой папа станет одной из главных тем их обсуждения. Так и случилось. Все они сходились в одном непреложном: моего папу приворожили. И если раньше я думала, что методы моей мамы, спровоцированные ревностью, в Уцике были ужасные (мне нередко бывало стыдно за них, один поход в ресторан чего стоит! Или домой к Татьяне Григорьевне!), то здесь я поняла: такое часто в порядке вещей. А некоторые ревнивые женщины могли запросто вцепиться на улице в волосы своей соперницы, мнимой или настоящей. Или прийти к ней домой и наорать на неё при всём честном народе. Может, и не при всём, но при тех, кто будет находиться поблизости. Хотя, может, и в Уцике так тоже было: людей-то много проживает на свете, и характеры у всех разные. Просто здесь я стала часто сталкиваться с таким и поэтому нередко размышляла по этому поводу.
По мнению тёти Клавы, помада на рубашке моего папы могла оказаться только одним способом. Какая-нибудь мразь-злодейка совратила его в угоду своей прихоти и бесстыдства. Версий, кто это может быть, выдвигалось множество, в том числе и Анна Александровна.
— Послушай меня, Раечка, вот кто-кто, а она на это способна за милую душу, — притом так тётя Клава говорила про многих женщин. Про всех. — Но ты не волнуйся, узнаем!
Меня волновало, а что будет дальше? Допустим, как бы ни хотелось в это верить, но допустим, что станет известно имя этой засранки, и что тогда? Что тогда предпримет моя мама? Да ещё так горячо поддерживаемая тётей Клавой.
Из разговора с Надей мы узнали новости про Сачока с Марией, правда запоздалые. Мол, на те деньги, что дал ему папа от продажи дома, они купили спортивные костюмы и некоторые вещи родственникам Марии, её племянникам. А остальные, если что осталось, пропили. Папа, когда узнал об этом, очень разозлился.
— Это что же, этой твари мои деньги достались? Её козлам-родственникам! Они там шикуют на них.
— Не волнуйся, не шикуют, — отдернула его мама, — на те деньги сильно не пошикуешь. Ты же крахобор у нас.
— Замолчи, какие никакие, а это всё же деньги.
— Вот именно, никакие. Ты что, хочешь, чтоб мы вообще без квартиры остались? — мама вновь затронула больную тему нашего семейства.
— Рая, я же тебе сказал уже. Пока они в банке лежат, пусть лежат.
У бабули дела в Осмаке тоже неважнецкие. Она не может найти с Тасей общего языка. Вадим хоть и старается не пить, и даже не пьёт по нескольку дней, всё равно в итоге не выдерживает и срывается.
Суббота. Сегодня мы с Оксанкой пойдём на дискотеку. В прошлый раз я не была, пропустила. Честно говоря, не хотелось, ничего такого, просто не было настроения.
Оксанка попросила меня зайти за ней чуть пораньше: приезжали её родственники из города, привезли ей подарков, вот она и хотела их мне продемонстрировать, похвастаться. Тётя подарила ей два пластмассовых ободка — розовый и серый, тёплую юбку, шерстяную, коричневую, и две рубашки. Одна белая, другая светло-розовая, с мелко вышитыми цветочками на воротнике.
Вдоволь налюбовавшись Оксанкиными обновками, мы собрались двинуться в школу. Но тут Оксанка сказала:
— Линдочка, подожди пару минуточек. Сегодня у Сашкиного друга, Коляна, день рождение, мы потом пойдём прогуляемся все вместе, надо же поздравить именинника. Подожди, я сейчас.
Оксанка мышью шмыгнула на кухню и налила из чайника в ковшик горячей воды, потом, разбавив холодной, достала из-под умывальника ведро.
— Сейчас подмоюсь маленько и пойдём.
Уф, неловко, конечно. Но делать нечего: стою в Оксанкиной комнате, смотрю в окно.
— Я сейчас, Линда.
— Не торопись… я подожду.
На дискотеке я больше общалась с Ленкой, чем танцевала. Мы в классе демонстрировали друг другу модельную походку — вот взбрело же нам такое в голову! Потом играли в «виселицу», рисуя её на доске. Потом Ленка рассказала мне, что видела ночью домового: он её душил.
— Представляешь, Линда, прямо горло сжимает. Сел на меня сверху и душит. Домовой. Я сразу спросила его: к добру или худу? Он мне ответил: к добру. Это хорошо.
— Ты его видела?
— Да, много раз уже.
— И какой он?
— Маленький такой, лохматый весь и в лаптях.
— В лаптях? — то ли удивилась, то ли умилилась я, хотя это надо было сделать раньше.
— Да, это его обувка. Домовые они всегда в лаптях, — деловито объясняла мне Ленка. — Я обрадовалась: раз ответил к добру, значит, будет что-то хорошее скоро.
— Рада за тебя, — улыбаюсь Ленке.
Танцевать по-прежнему не хотелось. Почему? Не знаю, скучно как-то всё. Мальчики именно сейчас, в последнее время, мне почему-то кажутся примитивными, что ли. Какими-то неотесанными. Многие приходят на дискотеку в телогрейках, грязных куртках каких-то некрасивых. Я поделилась своими мыслями с Ленкой.
— Ох, Линда, они же все деревенщины. Чего от них ждать? — тяжело вздохнула Ленка. — Хотя некоторым нравятся.
— Ты про Полину?
— Да, — кивает головой одноклассница.
Полинка — это новая пассия Моха, вернее, Генки Самохина, младше нас на один год.
— Уже третью дискотеку с ней яшкается, зажимает её в медляках, тискает на первом этаже. А этой дурочке только в радость: почувствовала себя лебёдушкой ненаглядной. Кикимора болотная!
— Я думаю, это несерьёзно.
— Думаешь? — с надеждой в голосе спрашивает Ленка.
— Да, после Нового года он же со Светкой вроде мутил. И что? Всё, любви как не бывало.
— Хорошо бы.
— Вот увидишь, — утешаю её.
Сегодня, как ни странно, на дискотеке не было Сашки, Оксанкиного ухажёра, и его дружков тоже. Сначала Оксанка забеспокоилась, потом сказала, они, наверное, отмечают, подойдут попозже. Но уже и дискотека подходила к концу, а его всё не было. Меня-то только обрадовал этот факт, а Оксанка сначала расстроилась, потом разозлилась, а потом и вовсе куда-то исчезла. Мы возвращались домой втроём, с Ленкой и Толиком Уткиным, правда, наша прогулка оказалась очень недолгой, поэтому мы решили посидеть немного возле нашего медпункта, на деревянном крылечке. Он как раз находится посредине между моим домом и школой. Просто мы так увлеклись разговорами про домовых, что решили немного поболтать на свежем воздухе.
К моему удивлению, Толик отнёсся к Ленкиному рассказу со всей серьёзностью и даже добавил потом:
— Я тоже его видел, но у меня он босиком был.
— О, домовой босиком — жди беды! — округлила глаза Ленка.
— Точно, так и было, дядя умер потом, замёрз по пьянке... А ты, Линда, видела домового когда-нибудь?
— Нет, — отвечаю, — но мы с Лидкой и во дворе с девчонками духов вызывали.
— И как?
— Ну, не знаю, вроде тарелка шевелилась.
Пощекотав себе нервишки ещё некоторое время этими разговорами, мы наконец-то расходимся по домам. Прибавляю шаг, кажется, за мной какая-то тень. Ой, мамочки! «Чур не меня, а соседского коня», — шепчу несколько раз.
— Мам, я дома, — говорю, распахивая дверь в кухню.
Уф, слава Богу!

глава 76

Бабуля всё-таки переехала жить к тёте Оле. На мой взгляд, это очень странно, но, видимо, бабуле стало совсем невмоготу рядом с Тасей. И она посчитала, что тётя Оля лучше неё, Таси. А как по мне — они одинаковы. Даже не знаю, как на это всё реагировать. Хоть мы и общаемся с бабулей по телефону, я так и не поняла, что же произошло на самом деле. Что произошло такого, что она всё-таки решилась на это? Тем более что дедуля остался жить с Вадимом и Тасей. Хотя это-то и понятно. Тёте Оле нужна бабуля, одна бабуля. Мама говорит, что теперь тёте Оле станет гораздо легче помыкать ею. И она полностью попадёт под её влияние. А как же деньги, а золото? Я думаю, что их взяла тётя Оля. Неужели бабуля не понимает этого?
— Мам, почему бабуля так поступила? Ведь тётя Оля получается воровка.
— Ты думаешь, моя мать не понимает этого?
— Но почему тогда пошла к ней?
— Потому что дура, и потому что поделом ей! — подводя этот итог, мамочка улыбнулась. — Я знала, что так и будет. Пускай! Пускай вспомнит, как облизывала своего сынка с Таськой.
— Но тётя Оля... — снова начала я.
— Тётя Оля — говно в проруби, вот кто она такая. Сколько ни топи, всё равно всплывает. Тётя Оля такая, непотопляемая. Чего только она не прошла! Прошмандовка! Мать всё понимает, Линда. Только куда-то ей сейчас деваться? Таська её переломает. На её стороне Вадим, сейчас он как тряпка. Видать, отпаивает его всяким дерьмом.
— Но раньше он с ней часто ругался.
— Правильно, ругался. Потому что отец и мать перевес имели, финансовый. Дойная корова его была, родители. А сейчас всё, выпотрошили их полностью, деньги загробастают последние и всё. Ну, разве что этот иждивенец ещё на отцовскую пенсию мылится.
Через некоторое время я спросила у бабули, как её дела, она ответила, что с тётей Олей ей гораздо лучше, что она теперь ни ногой к Вадиму, а с дедой они общаются, он недавно ей письмо написал.
— Письмо? — переспросила я бабулю.
— Да, Линдочка, он мне пишет письма. Потом, когда идёт на прогулку, бросает в почтовый ящик Ольги.
— Но, бабуля, — удивляюсь я, — вы же можете с ним поговорить и так.
— Можем, мы и разговариваем. Но понимаешь, Линдочка, иногда проще всё написать. Мысли свои.
Мне жаль их, особенно бабулю. Кто бы мог подумать, что всё может так сложиться?
— Бабуля, но что ты будешь теперь делать? Всё время жить у тёти Оли?
— Нет, Линдочка, я куплю домик. Маленький домик, мне Ольга поможет найти. И мы с твоим дедой будем там жить.
— Ну что ж, раз ты так решила.
Может, это действительно выход для них? Таська лютует, она никак не может простить бабуле её уход. Сказала, что та опозорила её на всю округу. Вряд ли они помирятся в ближайшее время.
Кажется, папа спивается. Хотя, может, я драматизирую? Как по мне, так точно спивается. Но здесь пьют многие. Просто папа начинает кривляться, нести какой-то бред, когда пьяный. Цепляется ко всем. Прежде всего к нам. А вот, к примеру, с соседями или другими он приторно-сладкий. Как можно быть таким разным? Может, в нём умер гениальный актёр?
Хоть тётя Клава и пообещала мамочке найти обладательницу той самой злополучной помады, обещание она не сдержала. Не потому что у той не было нужных доказательств или фактов, как раз наоборот, доказательств и фактов было очень много, и все они касались разных женщин. То выяснялось, что это вполне могла быть соседка тёти Клавы, или, к примеру, Галина Сергеевна, учительница по физике. Тётя Клава явно получала удовольствие, строя разные версии происходящего. К слову сказать, имя Анны Александровны не было произнесено ею ни разу. Из чего можно было сделать вывод, что сыщик из тёти Клавы получился бы хреновый.
Прожив чуть подольше в Дождинке, мне стали открываться всё больше и больше разных историй про её жителей. Например, через некоторое время я узнала, что муж нашей классной, Валентины Викторовны, в общей сложности два раза уходил от неё к другой женщине. Причём оба раза это были разные женщины. Потом возвращался обратно. И если бы я услышала эти истории раньше, то содрогнулась бы и очень возмутилась в глубине души. Потом бы обдумывала происшедшее и задавала себе разные вопросы, а именно: почему она приняла своего мужа обратно? Она — это Валентина Викторовна. Я бы задала этот вопрос по поводу первого его ухода и точно такой же, когда он ушёл во второй раз. А главное и самое любопытное, на мой взгляд, это то, что все соседи и знакомые учительницы, тоже принимают всё как должное, потому что такие ситуации здесь не редкость. Так вот, так бы я воспринимала это раньше. А сейчас? Сейчас мне всё равно. Если люди хотят сходить с ума, я не буду вставать у них на пути. Пошли они все к чёрту! Меня заботило только одно: чтобы мой папа не пошёл по их стопам. А судя по всему, он очень даже может.
Лидкина мама, тётя Оля, не стала откладывать дело в долгий ящик и помогла моей бабуле приобрести маленький домик. Мне кажется, она неплохо наварилась на этом событии. Как объяснила мне бабуля, называя тётю Олю своей спасительницей, та взяла на себя все тяготы этого приобретения, в том числе и расходы. Бабулины расходы. Причём хоть мы вроде бы как и понимали, знали, что бабуля обеспокоена желанием приобрести домик, не думали, что это случится всё так быстро. Бабуля абсолютно ни с кем не посоветовалась, кроме тёти Оли.
Но как бы там ни было, домик был куплен, документы оформлены. Тётя Оля помогла бабуле найти и нанять грузовую машину, на которой они приехали к Вадиму с Тасей за бабулиными вещами. Переезд состоялся. Немного погодя туда же, в этот домик, переселился дедуля.
Нам же довелось побывать у бабули в гостях, в новом доме, не сразу, а лишь спустя несколько месяцев. Когда с мамой и братиком поехали в Осмак на пару дней. Остановились мы у Вадима с Тасей, но большую часть времени провели у бабули в новом доме.
Бабуля, когда рассказывала мне по телефону о новом домике, говорила, что он небольшой и старенький. Поэтому, когда мы пошли к ней в гости, я предполагала увидеть некий маленький, аккуратненький домик, как показывают в фильмах про деревню.
Домик меня разочаровал. Это даже не домик, а изба. Нет, землянка! Какой-то кособокий, вросший в землю почти по самые окна. И даже тот факт, что в нем было целых три комнаты, не спасал положения. Кроме того, его нужно было топить дровами. Хорошо хоть колонка была недалеко.
Моей бабуле пришлось в срочном порядке осваивать все эти деревенские премудрости: заказывать дрова, научиться самой довольно сносно топить печь, чистить ее от золы, посыпать этой же золой дорожки к сараю и туалету, чтобы не было скользко, чистить снег от ворот до дороги. И вроде бы бабуле это не то что нравилось, она даже смеялась, когда рассказывала нам об этом. Так она хотя бы чувствовала себя полноправной хозяйкой, пусть и в маленькой землянке.
Настроение у нее явно стало лучше, чем было прежде. Да и выглядеть она стала неплохо. Поэтому я даже не знала, то ли радоваться за нее, то ли... Буду радоваться. Тем более не хочется портить ей настроение. Старалась как могла поддерживать ее. К моему удивлению, мамочка тоже была с бабулей довольно любезна и добродушна.
Погостив в Осмаке, мы возвратились домой.
Получила письмо от Катьки. Теперь мы списываемся с ней очень редко, и письма наши стали гораздо короче, чем были вначале.



глава 77

Как говорит бабуля, нужно время для того, чтобы привыкнуть к новому. Время прошло: прошла весна, лето, каникулы. Скоро мне снова в школу. Привыкла ли я? Привыкла ли я к Дождинке? А Дождинка ко мне?
Во многом я, наверное, привыкла. Ко многому привыкла, хоть это и не значит, что многое мне нравится. Но что я могу поделать? Ничего. Да и может ли кто-нибудь вообще?
Что мне нравится больше всего в Дождинке? Моя комната. Нравится, что в ней можно спрятаться ото всех. Исчезнуть, пусть даже на время. Нравится моя полка с книгами, спасибо за них Наде. Нравится, когда у мамы хорошее настроение. Ещё нравится, когда есть деньги, чтобы купить всё необходимое. Хотя сейчас мы почти не тратимся на одежду. Помню, как я сильно ждала прибытия нашего контейнера из Уцика. И сколько было радости, когда наконец-то дождалась его! У меня было достаточно хорошей и красивой одежды в Уцике. Мне её часто дарили и Надя, и бабуля. Когда немного потеплело и стало возможным ходить в нашем селе без верхней одежды, я попробовала было надеть на себя свою чудесную голубую кофточку и тёмно-синюю юбку, длинную. И завершали мой дивный образ аккуратненькие бежевые туфельки, лакированные. Вышла я, значит, во всей этой красоте на наше очередное сельское мероприятие и подумала: "Какая же я дура!" Все кругом тоже наряженные, по принятым меркам. И мне тут же пришло на ум стихотворение Пушкина, вернее, строчки из него, про тридцать трёх богатырей:
"...Все равны как на подбор,
С ними дядька Черномор..."
Не знаю, выглядела ли я как дядька Черномор в тот момент, но как нечто яркое и инородное всему происходящему вокруг — это точно. С одной стороны, что плохого в том, чтобы выглядеть, хм, красиво, что ли? Скажем так, композиционно, аккуратно, со вкусом, не побоюсь этого слова. Хотя ведь если разобраться, я же не надела на себя вечернее платье с блёстками в пол. Нет, не надела. Это была скорее повседневная одежда. Но как же нелепо я в ней смотрелась! Не было способа лучше приковать к себе внимание всей Дождинки. Я, конечно, постаралась не упасть лицом в грязь, а плавно, как пава, передвигалась из одной точки в другую, но всё же затрат эмоциональных ушло на это немало. С тех пор я поубавила свои привычные понятия об одежде и всё такое и стала как все. Или почти.
Летом я часто думала о том, что вот сейчас мы бы были в нашем пансионате. Купались бы в море, ходили в столовую, загорали. Но это всё отныне в прошлом. Этим летом мы поехали с Оксанкой и её родителями в лес собирать малину. Жуть! Поехали на мотоцикле, по разным кочкам и ухабам. Я так тряслась и подпрыгивала на своём сиденье, что не раз было подумала, что мои уши, глаза и зубы вот-вот разлетятся по всей округе в разные стороны. Тётя Таня сидела в люльке, Оксанкин папа за рулём, мы с Оксанкой за ним вплотную друг к дружке. Господи, когда мы доехали до нужного нам места, малину я возненавидела всей душой. Потом мы её собирали, фу, колючая, мелкая, вся в какой-то паутине. Оксанкины родители набросились на эти малиновые кусты как коты на сметану и давай её обрывать как ненормальные. Сосредоточенные. В общем, мне нисколько не понравилась эта затея. Худо-бедно за всё время мне удалось насобирать одну треть ведра, и то из-за того, что не хотелось отрываться от коллектива. А если бы было можно, я вообще пошла бы обратно в Дождинку пешком. Тётя Таня потом наполнила моё ведро, добрая душа. Спасибо ей за это, конечно. На обратном пути нам довелось заехать в глубокую лужу, вернее, промчаться по ней. Мы дружно поохали, и тут тётя Таня поворачивается к нам с Оксанкой лицом и говорит громко:
— Девочки, посмотрите на меня скорее!
Что мы и делаем. И тут же, не удержавшись, начинаем все дружно смеяться. Всё лицо тёти Тани забрызгано грязью, и самый сочный грязевой шлепок — на левом глазу. Вид, конечно, у неё ещё тот!
Папа всё чаще говорит о Сачке, просит Надю узнать у него, не переедет ли он к нам? Надя отвечает, что он не соглашается. Несколько раз папа отсылал Наде деньги по почте, чтобы она передала их ему. Я тоже скучаю по Сачку. И по моим котофеям.
Я надеялась, что Надя всё-таки поженится с дядей Вагифом, но этого не случилось. Как говорит мама, Надя фыркает на него. На все мои умозаключения, что Надя не была бы с ним, если он ей не нравится, мамочка отвечает одно и то же:
— Деваться ей некуда. Вот и держится за него.
— Так она же самостоятельная, мам. У неё и своя квартира, жить им с Лилечкой есть где.
— Эх, Линда, Вагиф-то хороший, это Надька стерва. Доит его как корову она. У него-то всё равно положение получше. И деньги есть. А квартира, что квартира? Жрать-то им с Лилечкой каждый день надо. Тем более Надька разбалованная.
На летних каникулах мы с братиком пару раз гостили у бабули. По неделе. Мама договорилась с Вадимом, он нас отвозил и туда, и обратно, мама ему за это заплатила за бензин. Вадим сначала отнекивался, мол, не надо, мои племянники, но потом всё же взял деньги.
Мама сказала, что жалко платить такому ничтожеству, но хочет, чтобы мы с братиком нормально доехали до бабули. Чтоб она не волновалась за нас. По прибытии я сразу же ей отзванивалась, что всё в порядке. Несколько раз я ночевала у Таси, точнее, три. А всё остальное время — у бабули дома. Андрюша подрос, но, честно сказать, я не чувствую к нему любви или каких-то добрых чувств. Не то что к Лилечке. Не знаю, почему так. Мне даже и играть с ним не хочется, сюсюкаться.
Лидка мне показалась совсем взрослой, как будто за это время повзрослела на целых десять лет. Черты лица стали резкими, даже грубоватыми. Да и сама она огрубела. У нее даже манера речи изменилась. Лидка курит и выпивает частенько, сама мне об этом рассказывала. Женька ей в этом большая помощница. Кто бы сомневался?
— Линда, пойдешь с нами на дискотеку, в клуб? — спросила она меня.
— Нет.
— А что так? — Женька поворачивается в мою сторону. — Там весело будет.
— Не охота.
— Ну ты подумай еще, два дня впереди.
— Подумаю, — говорю я, чтобы отвязаться.
Знаю я это веселье. В Дождинке происходит нечто похожее: пьянь — таракань одна. Вначале, может, все еще более-менее нормально, подтягиваются жители к клубу, предвкушая танцы, веселье. Потом все больше и больше пьянеют. Потом и до драки недалеко, и до разборок каких-нибудь. И лица стеклянные, плохо соображающие кругом. Девочки, мальчики, тети, дяди строят друг другу глазки. Чтобы получать удовольствие от такого времяпровождения, надо быть или пьяным, или сумасшедшим. Лидия со своей подружкой, видно, за первый вариант. Их дело.
Школьная дискотека — еще куда ни шло. Там, по крайней мере, можно потанцевать и поболтать с одноклассниками во внешкольной, так сказать, обстановке. Мне нравится танцевать под веселую, динамичную музыку.
Родители не то чтобы стали меньше ругаться, а отдалились, что ли, друг от друга.
Братик тоже ходит в школу, ему очень не нравится учеба. Да и кому вообще она нравится?
Странно, когда мы жили в Уцике и в школе наступали летние каникулы, я почти ни с кем не общалась за это время, ни с кем не виделась. Разве что иногда созванивались с Катькой, и когда шли на кладбище, могла мельком заметить Бахтияра, продававшего цветы. А здесь, в Дождинке, несмотря на каникулы, я постоянно виделась почти со всеми одноклассниками: в магазине, просто прогуливаясь по селу, на каких-то сельских мероприятиях. И не только с одноклассниками, но и с учителями. Летом я часто проходила мимо школы, и там постоянно было какое-то оживление. Просто удивительно, как будто и не расставались вовсе на три месяца.
Ещё я помню, что в Уцике перед началом нового учебного года я воодушевлялась своими будущими учебными подвигами. Мне хотелось лучше учиться, были какие-то стремления. А сейчас мне всё равно. Какая разница? Я никогда не была отличницей, и уж тем более сейчас не стану ею. Да и не хочу. В чём преимущество? Я даже не знаю, куда я хочу пойти учиться после школы. Да и в Дождинке нет никаких учебных заведений. Насколько я знаю, поблизости, в соседнем селе, есть ПТУ, и многие там отучились. Ради галочки. Потому что так надо — отучиться. Мало у кого есть деньги, чтобы поехать в большой город, поступить в более-менее нормальное учебное заведение и учиться в нём себе спокойненько. И притом, если кому-то это удаётся, он будет ориентироваться на близлежащий город и, соответственно, рассматривать те варианты, какие есть в этом городе. А про Москву и Ленинград я вообще молчу. У меня нет знакомых, кто учится там. Или отучился. Тогда какой в этом смысл? Отзывы про ПТУ ужасные, хотя с какой стороны посмотреть. Ребятам нравится, говорят: «Всем чихать на тебя, учителя бухают, ученики тоже». Отбухают положенное время, сдадут экзамены — и лети, птичка, во взрослую жизнь дальше. Вот они и летят обратно в отчий дом, в основном. И продолжают в нём бухать. Большинство устраиваются на работу абы как. По необходимости, конечно, а никак не по призванию.
У моих родителей нет денег, чтобы отправить меня после школы в Омск. Хотя бы. А значит, что? ПТУ? Хоть мы и не говорили на эту тему, я могу предположить примерное положение дел. Ещё вариант, что меня отправят к бабуле, у них тоже рядом есть какое-нибудь ПТУ. Наверняка есть. Ведь нужно же куда-то определять молодняк. Как конвейер. Там, по-моему, педагогическое что-то, связанное с учителями. Но я ужасно не хочу быть никаким учителем. А кем я хочу быть? Адвокатом. Я бы хотела защищать людей в суде. Я бы произносила длинные, убедительные, пламенные речи и спасала мир от несправедливости. Но адвокатура мне точно не светит.


глава 78

У нас в школе скандал. Две учительницы подрались друг с другом. Они не преподают у нас, а работают с малышами на первом этаже. Не поделили какого-то приезжего мужика. К счастью, не моего отца, а другого, помоложе. Одна учительница уже в возрасте, и у нее есть семья, даже внуки. Правда, сын с ними и своей женой живет в городе, но от этого она не перестает быть мамой и бабушкой. Как я поняла, они познакомились с ним в сельском клубе, он там что-то организовывал. Сам он из райцентра. Выяснение отношений между ними, а точнее драка, случилось на третьем уроке. Они так орали, что, наверное, было слышно в библиотеке.
— Сучка лопоухая! Шалава проклятая! — так орала учительница постарше.
— Мумия высохшая, закрой свою пасть! Сдохни, сучара! — а так та, что помоложе.
Вообщем, было весело. Потом их, конечно, разняли, развели в разные стороны и вроде как успокоили другие учителя. Но оставшиеся уроки мы, конечно, обсуждали происходящее.
У нас в гостях тетя Клава, у нее прекрасное настроение. Ее муж, дядя Игорь, допился до чертиков, сошел с ума, и его забрали в дурку. Отвезли в райцентр, там в больнице специальное отделение для таких запойных. Вот он сейчас там.
— Хоть немного отдохнем от живодера нашего. Правильно, Валюшка? — спрашивает она, обращаясь к дочери.
— Еще как правильно! Хоть бы он там навсегда остался!
— Эх, доча, откуда нам такое счастье?
Не понимаю, если дядя Игорь такой ужасный муж и отец, почему же они тогда не выгонят его? Хотя куда он пойдет? Или она с дочкой? В Дождинке переодически кто-то от кого-то уходит к кому-то, потом возвращаются обратно до нового раза. Как молекулы, шастают в пространстве. Безысходность.
Мама пожарила рыбу, хоть она очень не любит это дело. Не любит всё, что связано с рыбой: чистку, жарку, готовку. Но дядя Степа принёс нам карасей, много. И их пришлось пожарить. Сидим за столом: я, мама и тётя Клава с Валюшкой, братик в комнате. Едим карасей, разговариваем о том о сём. И вдруг я чувствую, что у меня в горле застряла рыбья кость. Там стало нехорошо, неприятно и больно при глотании. Понимаю, что кость не маленькая. Говорю об этом маме. Все вместе пытаемся как-то помочь мне. Ем хлебные корочки, пью воду, чай. Даже пытаюсь вытащить её из горла у себя в комнате. Ничего не помогает, и горло болит всё больше. Что же делать? Немного подождала, легче не становится, решила пойти в медпункт. Он рядом с нашим домом. Прихожу, описываю медсестре проблему. Она внимательно выслушала, немного подумала и вышла из кабинета. Проходит немного времени, возвращается и протягивает мне в руках хлебную корочку.
— На, пожуй, должно помочь.
Я охренела! Не удивилась, нет, а именно охренела. Ну, ладно, делать нечего, беру корочку, жую. Толку ноль. Пью воду, снова жую, в общем, всё по-новому, вернее, по-старому. Не выдерживаю, говорю медсестре:
— Может, вы посмотрите моё горло? Может, у вас есть какие-то щипцы?
Медсестра долго смотрит мне на лоб, потом кивает головой. Сажает меня ближе к свету, я открываю горло. Медсестра смотрит в него. Покрутила головой в разные стороны, присматривается.
— Ничего не видно.
— Ясно. А что делать? У меня горло очень болит, даже когда не глотаю.
— Ну, сейчас ничего невозможно сделать. Иди домой, поешь ещё корочки.
— А если не поможет?
- Ничего страшного, через два-три дня кость сама выйдет.
Возвращаюсь домой злая как собака. Нет, надо всё-таки что-то предпринять. Немного успокаиваюсь, беру у мамы пинцет, обливаю его одеколоном, накаляю на конфорке, снова одеколон. Сажусь на стул в своей комнате. Глотаю слюни, хотя жутко больно, пытаюсь понять, где эта кость именно. Так, справа, глубоко. Ну что ж, ничего не поделаешь. Открываю рот и пытаюсь зацепить её пинцетом. Пару раз мимо, на третий — ура! Чёрт побери, вот она! Здоровая же зараза! Ох, как же стало легко. Но это ещё не конец. На всякий случай полощу горло содой, затем проглатываю ложку мёда. Господи, спасибо!
Вечером позвонила Надя, наорала на маму. Всё не может нас простить, что мы уехали, бросили её с Лилечкой.
— Рая, я больше не буду тебя слушать, не жалуйся мне на Витю! Ты сама выбрала эту жизнь, это захолустье! Теперь расхлёбывай! Или возвращайтесь обратно!
— Куда? В Уцик? Ну уж нет!
— Тогда замолчи!
— Не указывай мне, что делать!
Поорали немного, потом вроде помирились, успокоились.
— Надя, Витя просил спросить тебя об отце. Ты с ним разговаривала? Просила его позвонить нам?
— Разговаривала, Рая. Он говорит, ему сложно звонить.
— Мы же оплатим разговор сами.
— Я ему говорила, предлагала вместе позвонить, он ни в какую. Говорит, передавай привет и спасибо за деньги, у него всё хорошо.
— Ну что ж, ладно, я скажу Вите. А как он вообще? Как он выглядит?
— Нормально в целом.
— А с деньгами как у него?
— Жалуется, конечно, пенсия крохотная, у Марии тоже. Продукты дорогие.
— Скажи ему: в этом месяце не сможем, а на следующий пришлём ему немного денег. Ему скажи, а не его проститутке.
— Хорошо, скажу.
— А ты его часто видишь?
— Нет, не то чтобы часто. Но иногда на рынке встречаемся. На нашем, у него здесь продавцы знакомые. Дешевле отдают.
— Ну и хорошо. Передавай ему привет от нас.
— Конечно, передам, не волнуйся.
Меня радует тот факт, что мама стала относиться к Сачку получше, даже жалеет его. Может, он приедет к нам, ну и что, что с Марией. Они могли бы тоже купить небольшой домик, как у бабули. А может быть, папа купил бы наконец-то своё жильё, большое. И всем бы хватило в нём места.
После разговора с Надей мама обратилась ко мне.
— Линда, Надька зовёт нас обратно, говорит: «Возвращайтесь».
— Я поняла, мам, из разговора.
— Хм, и что ты на это скажешь?
— Не знаю, но не думаю, что это хорошая идея. Там неспокойно.
— Да, неспокойно. Стало только хуже, Надька сама говорит об этом. Её не поймёшь! Да и отец твой там примется за старое. Я этого козла хорошо знаю.
«Можно подумать, что здесь папа ведёт себя хорошо», — подумалось мне в тот момент.
Со временем нашего переезда Уцик стал стираться из памяти. Нет, я, конечно, помнила его, но всё же некоторые детали, воспоминания, запахи города... Уцик красивый: море, солнышко, чайки над волнами, пышные роскошные фруктовые деревья, извилистые усики винограда, яркие цветочки в клумбах. Такие виды печатают на открытках, на плакатах, календарях. И, наверное, если бы не эти события в городе, мы бы не уехали никогда. Но случилось то, что случилось. Страх исказил город, насилие заполонило его улочки и площади. И тут уже стало не до красоты. Выжить. Вот что в приоритете у человека. Жизнь, спокойствие, мир.


глава 79

Весной папе предложили новую работу. Это случилось довольно неожиданно: в районном поселке Светлый, в администрации, специалистом по делам молодежи и спорта. Плюс еще дополнительно тренером. Этот поселок был поближе к городу, побольше Дождинки и рядом с бабулей, с Осмаком. Буквально минут тридцать на автобусе. С этого поселка автобусы ходили часто и в город, и в Осмак. Можно было бы хоть каждый день ездить к ней в гости. И школа там побольше, причем их несколько, и магазинов: гастроном, Дом культуры, стадион. И папе снова пообещали квартиру. Сказали, что мы сможем подобрать себе подходящий вариант, арендовать, а платить за нее будет администрация. В общем, мы все были за.
Конечно, переезд на новое место жительства был не быстрым: нужно было доработать, подготовиться, собрать вещи. В общем, хлопот предстояло предостаточно. Было решено, что как только закончится учебный год, мы переедем. Не скажу, что мне было грустно покидать мой класс, учителей. Ничего подобного. Наоборот, я была рада. Рада, что не увижу больше Оксанку, ее семью. Хоть официально мы и считались с ней подругами, она была мне чужая. Я дружила с ней из безысходности.
Тетя Клава даже расплакалась, когда узнала о нашем скором переезде. Перед самым отъездом она снова заявилась к нам в гости со своей дочуркой, решив изрядно выпотрошить меня напоследок. Не было ни одной вещи в моей комнате, за которую бы не цеплялась Валюша. "Ах, какая красивая заколка! Книжка, ручка, кофточка, подушечка, вазочка!" Ну уж нет, дорогуша, шиш тебе, а не вазочка! Хм, хотя все же одни серьги я ей оставила на память. Они мне не нравились.
В этот раз мы не заказывали контейнер, да его и невозможно было бы заказать тут, наверное. Обошлись грузовой машиной. Сложили на неё все наши вещи, мебель, тюки, коробки, и машина поехала в Светлый. А мы следом — на автобусе. Администрация в Светлом уже подыскала нам подходящую квартиру: трёхкомнатную, на первом этаже трёхэтажного дома, оплатила её на полгода вперёд. Мы приехали немного раньше в Светлый, быстро нашли квартиру, нам она сразу понравилась. На следующий день утром приехала грузовая машина с нашими вещами. Всё быстро и аккуратно. Приехала машина, выгрузились, заселились, стали жить-поживать.
Тут всё по-другому. Во-первых, Светлый гораздо больше по размерам, чем Дождинка. Во-вторых, здесь есть многоэтажные дома. Правда, не такие высокие, как в Уцике: самые высокие — это пять пятиэтажек. Есть трёхэтажные и двухэтажные дома. Мы живём в трёхэтажном, почти в центре посёлка. Папина новая работа в десяти минутах ходьбы, новая школа, в которую мы будем ходить с братиком, тоже рядом — минут пятнадцать. Вокзал в двадцати минутах от нас, в противоположную сторону от стадиона. Уже предвкушаю, как я поеду в гости к бабуле. Это же совсем другое дело! Из Дождинки, чтобы попасть к ней, нам надо было ехать в райцентр, туда автобусы ходили только два раза в день: утром и вечером. Так же обратно из райцентра. Потом из райцентра можно было доехать до их райцентра, а оттуда попасть, успеть на автобус, который шёл в Осмак. Это было почти нереально и сложно. А здесь другое же дело! Автобусы в Осмак отходят каждые два часа, туда и обратно. На выходных можно запросто поехать с утра и вернуться к вечеру или остаться с ночёвкой. Благодать! Да и, честно говоря, веселее на душе как-то стало. Будто в Дождинке мы были изолированы от внешнего мира, а тут попроще. Можно и в Омск, кстати, поехать: отсюда с автовокзала ходят и электрички, три раза в день. Правда, до города дольше ехать по времени. Но за один день можно запросто и туда съездить, и вернуться обратно. Автовокзал и ж/д вокзал тут вместе, в одном здании. С одной стороны вокзала кассы автобусные, с противоположной — на поезда и электрички.
Правда, плохо, что у нас в новой квартире нет телефона. С телефоном-то гораздо удобнее. Но ничего, рядом со стадионом находятся почта и узел связи. Там можно будет заказать межгород. Ах, как всё хорошо устроилось! Я уже порядком устала от Дождинки. Надеюсь, что здесь нам всем будет гораздо лучше.
Через пару дней после нашего приезда к нам в гости пришла тётя Оля, Лидкина мама. Говорит, приехала в Светлый по магазинам походить и решила навестить нас, посмотреть, как мы здесь, на новом месте. Тётя Оля долго и громко восхищалась нашей квартирой, мол, какая светлая, просторная. Тут я с ней во всём согласна. Папа к этому времени уже приступил к своим новым обязанностям, вроде у него всё хорошо. Возвращался домой воодушевлённый, с хорошим настроением. Мама с тётей Олей сели пить чай, разговаривали о наших родственниках. Тётя Оля, как всегда, жаловалась на Тасю. Предсказуемо. И на свою дочь. Мол, что она и курит, и пьёт как скотина. И вообще, тётя Оля очень переживает за её судьбу, кажется, она вырастет непутевой.
— Оль, ты сама виновата, — упрекнула её мамочка.
— В чём, Раечка? В чём я виновата? Пылинки с неё сдувала, жопу ей целовала, говно её подчищала. И вот, на тебе, выросла гусыня.
— Надо было заниматься ребёнком в своё время.
— А я что же, не занималась? Тётка её разбаловала.
— А ты куда смотрела?
— А никуда, Раечка. Пахала я как кобыла двужильная, детей кормить надо было. Вот и пришлось девчонку тётке доверить.
— Доверила, вот и пожинай плоды теперь.
— Вот и пожинаю, Раечка. Пожинаю... А как Витка-то поживает, поуспокоились с ним? — спросила через некоторое время тётя Оля.
— Пока не знаю. Только переехали. Но сдаётся мне, что свинья везде грязь найдёт. Насчёт него я не обольщаюсь.
— Может, всё ещё устаканится, — сочувственно предположила тётя Оля. — Вон смотри, квартира-то какая хорошая, на новом месте, новые люди.
— Квартира хорошая, а вот насчёт людей не знаю. Там посмотрим.
— А как Витин отец поживает, что Надька про него говорит, не собирается к вам?
— Вроде нет, не хочет.
— Ну да, у него же там любофффь, — прыснула тётя Оля.
— Как бы он не загнулся от такой любви, — мама недовольно поджала губы.
А на следующий день к нам приехали все наши родственники с Осмака, кроме бабули. Все они безоговорочно одобрили наш переезд, порадовались за нас и за папину новую работу. Вадиму и Тасе так не терпелось посмотреть на неё, побывать на стадионе, что они, оставив у нас Андрюшу и дедулю, вместе с папой поехали посмотреть всё воочию. Как потом рассказывал папа, после их отъезда:
— Представляешь, Рай, даже в кабинет их провёл. Вадим чуть не сдох от зависти в нём. Посмотрел, потом решил меня подколоть, говорит мне, мол, глядишь, так скоро опять директором стадиона станешь. Что тогда Райка станет делать? И ухмыляются так с Таськой ехидненько.
— А ты что?
— А я им отвечаю, тоже улыбаясь, мол, только порадуются за своего мужа.
— Молодец! — похвалила его мама. — Пусть этот кусок говна загнётся у себя в дыре.
— Точно! Рай, а ты заметила, как твой отец сдал? Медлительный стал, неповоротливый. Прям совсем на себя не похож.
— Заметила. Его сынок-вампир со снохушкой его всю кровь, поди, вылакали.
— А мать с ними не приехала?
— Они с Таськой в контрах.
— До сих пор? — удивился папа.
— Что значит «до сих пор»? Они и не прекращали враждовать.
— Вроде же недавно разговаривали.
— Так это по необходимости. Могут «здрасьте-досвидание» сказать друг другу, а так они терпеть не могут друг друга.
— Вадим мне тоже, знаешь, хорохорится, мол, я подкалымлю на машине, мне хватает. А от самого навозом несет.
— А я его спросила же: «Мол, Вадим, тяжело-то со свиньями возиться?» Ты тогда в ванной был.
— Ха, а он что?
— Нет, — говорит, — не тяжело. Зато потом мяса будем кушать, шашлыки жарить всю зиму.
— И свинячье говно убирать каждый день, — позлорадствовал папа.
— Об этом он промолчал.
Папа засмеялся:
— Деликатно промолчал, ха-ха, правда, Рай?
— Правда, — улыбалась мама.
Скоро мы вместе с братиком и мамой отправились в гости к бабуле с ночёвкой. Хорошая это была встреча, все радовались, относились друг к другу по-доброму. Пили чай, ели суп с лапшой и жареную картошку с салом. Разговаривали, вспоминали Уцик. Ближе к вечеру отправились проведать Тасю, Вадима и Андрюшу. Дедуля решил прогуляться вместе с нами, бабуля сначала не захотела. Но я её долго упрашивала, уговаривала, и она сдалась.
— Ладно, пойдёмте. На Андрюшу посмотрим.
На самом деле Тася вовсе не против их общения, бабули и Андрюши. Вадим часто привозит к ним внука понянчиться. Бабуля по мере возможностей покупает ему обновки, игрушки и разные вкусности. Так что они дружат.
Тася обрадовалась нашему приходу, сразу засуетилась, стала накрывать на стол.
— Как чувствовала, что вы приедете, сегодня с утра винегрет приготовила. Рай, ты же любишь винегрет? Мам, проходите, — обратилась она к бабуле, — что ж вы там застыли, проходите в комнату. Вадим сейчас подъедет, насчёт комбикорма поехал договариваться.
Бабуля, смутившись, тихо пробормотала:
— Я сейчас... тут... хорошо. Спасибо, — поблагодарила она Тасю уже погромче, проходя в гостиную.
Чудесный день! Может, сегодня и бабуля помирится с Тасей. Всё-таки лучше жить в мире и согласии. А они всё-таки родственники.
Мы вернулись к бабуле уже поздно ночью, просидели в гостях у Вадима почти до двенадцати. Пришли и сразу же легли спать. Утром бабуля пожарила на завтрак оладушки со сметаной. Они всегда получаются у неё просто роскошные: пышные, румяные, ароматные. Вкуснотища!
— Линдочка, переживаешь из-за новой школы? — интересуется бабуля.
— Не очень, — пожимаю плечами, — деваться всё равно некуда.
Бабуля улыбается:
— Всё будет хорошо, вот увидишь.
— Хорошо бы.
За столом разговор зашёл и о тёте Оле.
— Мам, — обратилась к бабуле мамочка, — Ольга-то сразу к нам припёрлась в гости. По-моему, на следующий день, — мама задумалась, — или через день. Ну, вообще, прямо сразу.
— А что ей было надо? Поди, любопытно было, как вы устроились? — сама же и предположила бабуля, накладывая в пиалу смородинового варенья.
— Ещё бы! — согласилась с ней мама. — Шныряла по квартире как крыса по помойке.
— Она такая.
— А раз она такая, чего же ты с ней тут дружить вздумала, жила у неё?
— А куда мне деваться было? Сама же знаешь мою ситуацию...
— Знаю, — резко оборвала мама, — только ещё знаю, что она ещё та поганка.
— Ну, она и хорошее мне тоже делала.
— Да? И за чей счёт, интересно?
Бабуля махнула рукой:
— Рай, чего уж ворошить прошлое.
— Того, чтобы ты опять перед ней не растаяла.
— Нет, уже не растаю. Тяжело мне тут было. И Вадим ещё пить начал.
— Он и не прекращал, — фыркнула мама.
— Всё же здесь он стал другим.
— Мы все стали... Ты жалеешь, — мама пристально посмотрела на бабулю, — жалеешь, что мы переехали из Уцика?
— Не знаю, — призналась бабуля. — Вроде бы, если мы по-другому тут жили, то ни о чём бы не жалела. А так, даже не знаю, то ли дело в переезде, то ли в нас самих, — вздохнула тяжело бабуля.
— Никто не знает.
Ровно в три часа автобус отправился из Осмака к нам, в Светлый. Бабуля провожала нас, она ещё некоторое время махала вслед автобусу. Бедная моя бабулечка.


 
глава 80

Первый день в новой школе позади. И у меня, и у братика. Неплохо. В моём классе десять человек: шесть девочек и четыре мальчика. Думаю, что мне придётся часто отвечать на уроках. Впрочем, как и нам всем. Учеников-то раз-два и обчёлся. У братика в классе людей побольше — целых двадцать.
Классную руководительницу зовут Маргарита Савельевна, и она тоже преподаёт историю. Как и моя классная в Дождинке, бывшая классная. Какое впечатление на меня произвела Маргарита Савельевна? Нормальное. Даже, я бы сказала, свойское. Как будто она наша подружка, моя и других учеников в классе. Кстати, она стала классной только в этом году. Классной нашего класса. Про неё, наверное, можно сказать так: классная классная. Хотя это только первое впечатление, посмотрим, как будет дальше. Класс, как мне показалось, недружный, разобщённый. Общение поверхностное, лениво-скучное. Ещё познакомилась с нашей новой учительницей по русскому и литре. Моей новой, у некоторых она уже давно ведёт уроки. Имя её — Светлана Петровна. Маленькая, хрупкая блондинистая тётечка. Остроносик — первое слово, пришедшее мне на ум после того, как я её увидела. Но если пойти дальше, то можно сказать: оса, комариха. Скорее комариха. Серая комариха.
В школе нас сильно не загружали: познакомились, немного пообщались друг с другом, довольно мило. И разошлись по домам.
У братика же всё не так положительно. Его учительница оказалась довольно суровой, категоричной и даже, не побоюсь этого сравнения, злобной. Надавала им целую кучу домашнего задания — это в первый-то день учёбы! И кучу наставлений для родителей: как сделать пребывание их детей в школе более плодотворным и успешным. Судя по тому, как она себя ведёт, пребывание детей в школе будет более успешным и счастливым без неё. Но, думаю, этому не бывать, по крайней мере в ближайшее время. Поэтому придётся терпеть эту грымзу дальше. Уже предчувствую проблемы с ней. Хотя мой братик тоже не подарок: поведение его отвратительное, если честно, учёба слабоватая. Может быть, они и должны существовать вместе в одном классе.
Пришло письмо от Нади, в нём фотографии Лилечки. Она даже сама подписала фотографию: "Люблю, Лилечка". Каракули, конечно, но приятно. Ах, Лилечка, ты уже совсем взрослый ребёнок! Хотела бы я увидеть тебя сейчас.
Когда-то, покидая Уцик, я взяла с собой адреса некоторых моих одноклассниц. И довольно продолжительное время мы переписывались с ними: с некоторыми чаще, с другими реже. Но всё же. А уезжая с Дождинки, мне бы и в голову не пришло взять у кого-то из одноклассников их адреса для будущих писем. Хотя, если рассуждать логически, Дождинка — это небольшое село, где все жители так или иначе знакомы друг с другом. Я знала названия всех улиц в Дождинке и приблизительно, кто из моих знакомых живёт на них. Но даже если бы я просто написала им письмо, кому-либо, любому, мне достаточно было написать на конверте индекс, район и название села. Ах, да, и, конечно же, имя и фамилию адресата. И нисколько не сомневаюсь, что ему бы, этому адресату, письмо было передано. Хм, но никакого желания писать им письма у меня не было. Конечно, ради вежливости я сказала некоторым девочкам, что как только мы приедем на новое место, я сразу же напишу им всем письма, укажу мой новый адрес и всё такое. Но, честно говоря, я уже тогда, перед отъездом, знала название улицы и номер дома, в котором мы будем жить. И у меня не возникло ни малейшего желания поделиться адресом с девочками. Не хочу о них ничего больше знать, не хочу, чтобы и они знали обо мне. Нет, ни я, ни они не причинили друг другу каких-либо обид или неприятностей, были даже довольно милые и добрые моменты, но... Но лучше не надо.
Оксанка очень расстроилась, когда мы уезжали. Лицо у неё было грустное, по-моему, она даже всплакнула. Вроде бы не притворялась. В отличие от меня. Я изо всех сил пыталась сделать расстроенный вид, но не думаю, что справилась. Внутри меня кипело счастье. Счастье от осознания нашего скорого переезда. Я давно заметила: хуже тому, кто остаётся. Хорошо, что в тот раз это была не я.
Мамочка общается с некоторыми бывшими коллегами по Уцику, по своей работе. Например, с тётей Таней. Тётя Таня тоже переехала из Уцика вместе с мамой и братом. Сейчас они живут в Калининграде. Тётя Таня пишет в письмах, что хоть у неё сейчас дела складываются негладко, она не унывает.
Да, невесело. Жили себе люди, не тужили в одном городе. Жили уже в нём очень долго, и в один день всё в этом городе стало меняться к худшему: повстанцы, митинги, военные, драки, расстрелы, танки. И город стал другим, и люди стали другие, и жизнь тоже. Многие наши знакомые уехали, но некоторые остались в городе. Например, Надя с Лилечкой. А ещё Сачок. Глупо, наверное, спрашивать, почему так случилось? Так случилось, и точка. Всё время на самом деле что-то случается, часто. Мир не стоит на месте, хотим мы этого или нет.
Вот и я стала понемногу привыкать к новой школе, одноклассникам, учителям. Мне нравится директор этой школы — Валентина Анатольевна. Она ведёт у нас экономику. Очень интересно. Мне нравится её подход к урокам. Например, она может зайти в класс и сказать:
— Так, сдвигаем парты, сегодня мы на бирже. Работаем с ценными бумагами. Открываем учебники на такой-то странице. Смотрим схему.
И учебники чудесные, большие, как альбомы. Страницы красочные, информация подана в них доходчиво. Просто прелесть! У нас в классе все ученики экономику обожают. Уроки по экономике.
А что ещё мне нравится в новой школе? Больше ничего. Ну, возможно, широкий коридор на втором этаже, просторный и светлый. А в основном всё как и во всех других школах: обветшалые, потрёпанные наглядные пособия, будь то плакаты, микроскопы, вернее, один микроскоп на весь класс. Нет, два: один у учительницы, другой на первой парте. Мы все по очереди подходим и смотрим в глазок. Ещё удивительный факт: полы и стены, ну, потолок тоже, во всех школах одинаковы. Полы обветшалые, стены покрашены самой противной краской на свете, и протекающие потолки. Бедные стены и потолки, сколько же их замазывают и латают из года в год! Я однажды смотрела иностранный фильм и видела там школу, иностранную школу. И позавидовала очень. Неужели так бывает? У каждого ученика свой шкафчик. И не надо постоянно сменку или форму таскать. Можно всё спокойно оставлять в этом шкафчике: и альбом, и карандаши, и запасные ручки. А ещё у них в школе был шикарный спортзал и, мама дорогая, душевые! Я даже не представляю такого. У нас, например, физра может быть третьим и четвёртым уроком. Ну, там всё понятно: залезть, например, на канат, или бег, или прыгаем через козла. А потом потные и взъерошенные, как воробьи, идём на пятый урок, физику, например, или географию. А ещё надо успеть переодеться до звонка, сложить вещи и хоть немного привести себя в порядок. Я думала, что так везде, во всём мире. Ну, или примерно так. А оказывается, всё может быть совсем иначе. Жаль, конечно, но такая школа мне не светит никогда. Может быть, в будущем будут строить такие же школы? Было бы здорово. Душевые в школе, с ума сойти!
Папа очень доволен своей новой работой. Он уже пару раз ездил в командировку, в соседние районы. Там были какие-то спортивные мероприятия. Ненадолго, на два-три дня.
В моём классе есть один мальчик, Вольф Виктор, он тоже немец, как и Тася. Вообще-то, у нас два мальчика в классе с немецкой фамилией. Первый — это Вольф Витя, а второй — Майер Женя. Витя очень глупый, а Женя, наоборот, умный. Они сидят за одной партой. Нам разрешили садиться на уроках где хотим и с кем хотим. Так вот, этого Витю застукали недавно за школой: он курил там с другими ребятами. Классная сперва на него наорала, даже подзатыльник дала ощутимый. А потом, когда успокоилась, сказала:
— Витя, курить можно, я всё понимаю. Возраст, желание, обаяние. Но курить так, чтобы попасться, это глупо. Ты меня понял?
— Да, — закивал головой Витя.
— Молодец! Ещё раз мне про тебя скажут, — классная улыбнулась, — высеку, как в Средневековье. Понял?
— Да, — заулыбался Витя.
Потом уже, на перемене, когда мы все были в классе, Женька сказал:
— Да она сама дымит дай боже. Потом рот полоскать ходит в туалет. И пьёт тоже.
— Кто? — спросила его Даша, худющая и длинная наша одноклассница, троечница.
— А сама как думаешь? — огрызнулся Женька. — Маргарита Савельевна, собственной персоной.
— Она пьёт? — допытывалась Даша. — Ты откуда знаешь?
— Вроде по ней не скажешь, — раздался голос Олеси, другой нашей одноклассницы.
— Она пьёт, нет, бухает. Я знаю, — подтвердил Женька. — Она почти моя соседка, на одной улице живём.
— И что? — снова Даша.
— А что тебе ещё надо? Я же сказал, бухает по-чёрному. Много раз мимо моего дома шастала по дороге. И по ночам. И, конечно, сейчас не скажешь, — Женька обернулся к Олесе. — А вот если увидишь бухую, то сразу поверишь. И притом она не только моя соседка, почти соседка. Через пять домов живёт от нас. Но и Витькина, он вообще, можно сказать, напротив живёт.
— Твоя соседка? — обратилась к Витьке Даша.
— Моя, почти, метров через пятнадцать. Я в одну сторону от неё, Женька в другую.
— Но ведь она вроде бы по-доброму с Витькой, — снова подала голос Даша. — Теперь понятно, это значит по-соседски.
— Ага, — согласился с ней Витька, — и ещё потому, что она мне денег должна.
— Что? — удивился дотошный Эдик. Дотошный — это потому, что он всё анализирует, раскладывает по полочкам, объясняет, когда никто его об этом не просит.
— Да, она у меня занимала денег несколько раз, так, в принципе, по мелочи, на опохмелку. А вот сигарет столько у меня перетырила, это да. Блоков десять как минимум, — Виктор поднял указательный палец.
— Да уж, весело у нас тут. Компания что надо.
— А чем ты недовольна, Кравцова? — обратился к Даше Женька.
— А кто сказал, что я недовольна? Наоборот. Цирк-шапито в чистом виде.
— Ага, а ты в нём красножопая макака, — хмыкнул Витька.
— Пасть закрыл! — заорала на него Дашка.
— А что? Я люблю макак, я наоборот... любя.
— Всё равно, закрой пасть. Даже любя, — засмеялась Дашка. — Красножопый бегемот.
— А вот бегемот — это уже обидно, — театрально обиделся Витька.
— А красножопый нет? Не обидно? — проявила любопытство Олеся.
— А чего ж тут на это обижаться? — пожал плечами Витька. — Мы все красножопые, когда гадим в туалете.
— Фу, урод! — поморщилась Олеся.

 глава 81

Всё-таки с Маргаритой Савельевной было легко. Она нас не напрягала ни с оценками, ни с домашним заданием. Параграфы в учебнике по истории были разделены на абзацы, так вот Маргарита Савельевна спрашивала нас примерно так:
— Дети, внимание, спрашиваю домашку по абзацам, как всегда. Первый абзац будет отвечать Майер, готовься, через пять минут спрошу. Второй — Олеся, повторяй пока, ты следом. Третий — Эдик, четвёртый... впрочем, достаточно.
Удобно же! Отвечает Майер Женька, быстро рассказал, что прочитал, — пять, молодец! Следом Олеся — пять, молодец! Ну и на десерт Эдик — тоже пять. А после — новая тема.
— Читайте следующий параграф.
И мы сидим тихонечко, делаем вид, что читаем. Но, впрочем, временами у Маргариты Савельевны бывает особое настроение: тогда она приносит какие-то газетные вырезки или журнал и начинает нам пересказывать то, что она недавно прочитала, и то, что её впечатлило. Например, про инопланетян, или про тайны смерти Распутина, или про Бермудский треугольник.
Я потом эти истории дома пересказываю маме. Интересно.
Кстати, дочка Маргариты Савельевны учится в нашей же школе, в шестом классе, — Виолетта. Недоразвитая не по годам, как говорит про неё Женька. А ещё то, что она пойдёт по маминым стопам, как пить дать. Мне всё равно. Я просто хочу, чтобы моя учёба в школе проходила как можно спокойнее для меня. Стараюсь никуда не вмешиваться и никуда не вляпываться.
Кажется, я нравлюсь нашей директрисе, она мной довольна. Несколько раз она сажала меня за учительский стол и просила вести за неё урок. А она садилась за мою парту и наблюдала за происходящим. Причём без всякой подготовки.
— Линда, вы готовы взять на себя сегодня учительское бремя? — спрашивала она меня. Она ко всем ученикам обращалась на вы.
— Более-менее.
— Лучше более. У вас получится, не сомневаюсь. Итак, тема сегодняшнего урока: "Рыночная экономика. Плюсы, минусы". Пожалуйста, поделитесь с классом вашим мнением на этот счёт.
К удивлению, у меня получалось, в тот момент я была неплохим экономистом. И откуда я только всё это знала?
— Линда, вы прирождённый экономист! — подводила итог моего учительства Валентина Анатольевна.
— Ну... хм... спасибо, — стеснялась я похвалы.
— Нет-нет, я знаю, что говорю. У вас чуйка. Вы не хотите пойти по этой дороге дальше?
— Нет, — улыбалась я смущённо.
— У вас ещё есть время подумать над этим.
— Хорошо, я подумаю.
В субботу вечером к нам приехала бабуля. Видимо, что-то случилось: у неё был очень расстроенный вид. Чуть погодя, после всех приветствий, сидя на диване, бабуля сказала:
— Вадим, Тася... — начала было она, поднесла руку к губам, — подали документы.
— Какие? — переспросила мамочка.
— В Германию. Они хотят туда переезжать.
— В Германию? — то ли переспросил, то ли повторил папа.
— Да. Они, оказывается, уже давно подали документы на отъезд. У Таси вся семья подала: и родители, и сёстры.
— И что теперь?
— Не знаю, Рая, но, наверное, они уедут. Навсегда.
Мы все молчали. Известие было неожиданным, и никто не знал, как реагировать на это. Немного погодя папа сказал:
— Ну, уедут и уедут, пусть уезжают.
— А Андрюша как же? — со слезами на глазах сказала бабуля. — Он же маленький, он забудет меня, деда.
— Да не только тебя, он всех забудет, — усмехнулась мама. — И чего ты ревёшь-то? Они же не исчезнут совсем. Будут звонить тебе, писать.
— Деньги присылать, — добавил папа.
— Да на черта мне их деньги сдались?
— Подожди, а что с квартирой-то, с машиной? Надеюсь, он это всё вам оставит? — насторожилась мама.
— Нет, — тихо ответила бабуля. — Продавать всё будет. И дом, и мебель. И корову.
— Вот же козёл! — возмутилась мамочка. — И ты будешь молчать? Это же твои деньги, с отцом.
— А что я? Они молодые, — бабуля склонила голову, — им нужнее.
— Сука! — процедила сквозь зубы мама. — Он тебя обдерет как липку, без штанов оставит, в Германию поедет жить, а ты, Андрюша, как же Андрюша? Прекрасно будет всё с Андрюшей! В отличие от тебя. Не сегодня-завтра твоя избушка ледяная обвалится к чертям собачьим, и где ты окажешься? На улице?
— Рая, я... — бабуля вздохнула. — Я не знаю, как быть. Я понимаю, что там им будет лучше, там совсем другая жизнь. Мне соседи многие рассказывали. Я желаю им счастья. Но Вадим, как он там приживётся? В чужой стране. И меня рядом с ним не будет. А Тасина родня грубая. Я же знаю их.
— Зато ты святая! — зло проговорила мама. — Для сына своего святая. Что ж, продай последние трусы и тоже отдай ему. Я не могу больше этого слушать!
Мама вышла из комнаты и прошла в ванную, захлопнув дверь, она включила воду и стала плакать, горько плакать. Я это почувствовала. Мне тоже хотелось плакать, но я не могла объяснить нахлынувшие на меня эмоции. Я понимаю маму, ей обидно. И дело не в отъезде Вадима, хотя это тоже сыграло свою роль, не в деньгах. Прежде всего, ей обидно за себя. Хоть мама взрослая, она дочь бабули. И сейчас, там, в ванной, плакала не только моя взрослая мама, но и маленькая девочка рядом с ней. Раечка. Маленькая Раечка, которая так жаждала маминой любви. Я понимаю тебя, мама. Понимаю и плачу вместе с тобой, но я ничем не могу тебе помочь. Мамочка, я тебя так люблю.
Бабуля осталась у нас ночевать. Мы постелили ей в моей комнате, мы с мамой легли в гостиной, а братик с папой — в их с мамой комнате. Папа с братиком уже заснули, а мы втроём ещё сидели на кухне и пили чай. Спать никому из нас не хотелось, видимо, слишком сильны были наши внутренние эмоции на тот момент.
— Рая, я не хотела тебя обидеть, — тихо произнесла бабуля.
— Зачем ты сегодня приехала?
— Я, я хотела рассказать о Вадиме, о Германии. Я сама узнала только недавно...
— Вот именно, — перебила её мама. — Только недавно. И тут же помчалась ко мне. Для чего? Для чего ты приехала? Чтобы я тебе посочувствовала? Или чтобы я стала переубеждать его? Что ты вообще хотела от меня?
— Ничего, — растерянно проговорила бабуля, — я ничего не хотела.
— Не ври. — Мама подлила кипятка в свою чашку. — Когда ты была последний раз у нас? — задала вопрос мама и тут же ответила на него сама: — Давно. Ты и не помнишь, наверное. А как только узнала про их отъезд, сразу примчалась. Тебя раздирает внутри твоя любовь к твоему сыночку. Ты понимаешь, что он бросает тебя. Ради своей семьи, своей жены. Прежде всего ради неё. Ради неё и её семьи. Я что, не знаю своего брата? Это Таська его настроила, и её родственнички. — Мама улыбнулась. — Лихо они всё это провернули за твоей спиной. А теперь ты настолько раздавлена этим, что пришла даже ко мне. Потому что тебе не к кому больше пойти. Ты всегда так со мной поступала.
— Я вовсе не хотела этого, — замотала головой бабуля.
— Хотела. Ты всегда отдавала себе отчёт в своих действиях. Ты эгоистка, мама. Большая эгоистка. Сколько раз ты упрекала меня, проклинала, обижалась на меня. А за что? За то, что я всегда говорила тебе правду? Ты и так всё знала сама. Просто предпочитала притворяться. А сейчас ты не можешь. Больше не можешь. Потому что все твои усилия пошли коту под хвост.
— Какие усилия, Рая?
— Усилия превозносить своего сына. Делать его жизнь сказкой, прощать ему всё говно. Подчищать за ним говно. Да, ты права, — голос мамы стал твёрже, — ты абсолютно права. Ты права в том, что переживаешь за него. Ведь без тебя он там пропадёт. Он никому там не будет нужен. И знаешь что? Знаешь, кем он станет там? Мной. Он станет там мной. Никто его не будет слушать, никто его не будет любить. И ты это прекрасно понимаешь.
— Я не знаю, что сказать, — прошептала бабуля. — Ты очень жестока.
Мамочка громко засмеялась.
— Уезжает он, бросает тебя он, а жестокая я. Вот за этим ты и пришла. Чтобы в очередной раз обвинять меня во всем. А мне плевать.
Потом я еще долго не могла уснуть той ночью. Значит, Вадим с Тасей хотят уехать в Германию. Мне доводилось слышать эти разговоры, не про Вадима, конечно, а про других. У нас в школе так несколько человек уехали туда, они тоже немцы, как и Тася. Значит, сейчас они оформляют все нужные документы. А что потом? Наверное, потом им придет согласие или разрешение на переезд. Я знаю, что им надо будет поехать в консульство. А потом, потом они уедут навсегда. В новую для себя жизнь.
«Интересно, что я думаю по этому поводу?» — спрашиваю сама себя. Не знаю. Это все очень неожиданно, это да. А так, чтобы плохо или хорошо, не могу понять. Мне это безразлично. Неожиданно — безразлично.
После отъезда бабули я пришла к выводу, что была не права. Мне всегда хотелось, чтобы все было хорошо между нашими родственниками. Мне было грустно, когда бабуля ругалась с Тасей, да что там говорить. Я сама несколько раз мирила их. Ну или подводила к примирению. Просила бабулю не обижаться на Тасю, а Тасю — на бабулю. И очень радовалась, когда они снова начинали ладить. Ну не идиотка ли я? Может быть, если бы я не вмешивалась, бабуля бы раньше все поняла. Да и какое мне вообще до этого дело? Хотя, что бы она поняла. Мамочка права, она все понимает. Бабуля все понимает, просто она так борется за любовь и внимание Вадима, может, ревнует его? Неосознанно. Я не знаю. Для чего мне это все было надо? Поругались ли они, или помирились, они все равно не обращали внимания на мою маму. В любом случае. Никто из них не задавался вопросом: «А как же Рая? Не нужно ли ей чего-нибудь?» Нет, они только посмеивались над ней, над ее ревностью к папе. Привычно обвиняли ее, срывали на ней зло. А я? Разве я поняла это только сейчас? Или я тоже притворялась? Потому что мне было спокойнее и удобнее в кругу ладящих между собой родственников. Постараюсь больше не вмешиваться. Ни во что.

Глава 82

У нас в школе есть учительница, её зовут Лидия Тимофеевна, она ведёт химию. Женщина довольно рослая, широкоплечая, с короткой стрижкой. Не имею ничего против неё, вроде неплохая. Немного похожа на дворянку: нетороплива, величественна. Не скажу, что она добрячка, но и не злюка. Пятьдесят на пятьдесят. В принципе, если воспринимать её как человека, нормально. А если как учительницу, то перевес пойдёт в минус, но это потому, что с химией я не лажу. В нашем классе только два человека более-менее в ладу с химией: это Женька и Алка. Остальные тоже не бум-бум. Так вот, Лидия Тимофеевна — женщина порядочная, не выпивоха. Живёт, правда, далековато от школы, насколько мне известно. Может быть, поэтому о ней мало что известно в нашем классе. А может, это потому, что она сознательно конспирируется. Вроде у неё двое детей, дочка младшая учится в нашей школе, это я знаю. Вроде в седьмом классе. Я часто вижу эту девочку: непоседа, вертлявая, на мой взгляд. Спокойно ни с кем не разговаривает, постоянно крутится, смотрит глазёнками по сторонам. В общем, производит впечатление поверхностного, ненадежного человека. Хотя, вероятно, ещё маленькая. Хотя уже седьмой класс.
В школе, на данный момент, Лидия Тимофеевна заменяет завуча, что-то с ней случилось. Вроде как ушла на больничный, но неизвестно, вернётся ли с него. Пока завуча нет, за неё учительница по химии. Так вот, сегодня в школе она останавливает меня утром и просит зайти к ней на большой перемене в кабинет химии. Я, конечно, немного распереживалась: что же это такое может быть, что случилось? Потом подумала немного и решила: нет повода для беспокойства, ведь я же ничего плохого не сделала.
На большой перемене иду в кабинет химии, дверь в класс распахнута настежь. Переступаю порог, Лидия Тимофеевна сидит за столом.
— Входи, Линда. Присаживайся, — кивком головы показывает мне на парту.
Присаживаюсь за первую парту, жду, что она скажет.
— Я по поводу твоего брата, Линда. Его учительница каждый день жалуется на него. Он плохо учится, бегает по коридорам, плохо себя ведёт.
Молчу дальше, делаю виноватый вид. Слушаю.
— Так вот, я почему решила обратиться к тебе. Ты как старшая сестра можешь повлиять на него. Должна. Ты девочка тихая, аккуратная, ведёшь себя примерно, вот и повлияй на своего брата.
Продолжаю молчать.
— Ну, что скажешь, Линда?
— Хорошо.
— Что хорошо? Ты повлияешь на него?
— Повлияю, — отвечаю тихо.
— Вот и чудесно. Я надеюсь на тебя. Можешь идти.
— Хорошо. Спасибо, — говорю я ей и встаю из-за парты.
Ничего себе заявочка, думаю я на следующем уроке. Что значит «повлияй на брата»? Если этого не может сделать завуч, его учительница, родители в конце концов, так с чего Лидия Тимофеевна решила, что это смогу сделать я?
Я сразу заявляю: я не смогу. Можно подумать, я не пыталась раньше. А сейчас понимаю, что это совершенно бесполезнейшее занятие.
Например, попробуем решить задачку. Расстояние от точки А до точки Б — сто метров. Из точки А в точку Б вышли два человека. Они прошли это расстояние и сейчас находятся в точке Б. Вопрос: сколько метров прошли эти двое? Логичный ответ будет: эти двое прошли двести метров. Но если эти двое — мы с братом, мы можем пройти триста метров, пятьсот и так далее. Почему? Потому что я пройду именно сто метров, а мой брат будет бегать как волчок по полю взад-вперёд, убегать в сторону, возвращаться обратно, и его сто метров растягиваются в бесконечность. Так вот, главный вывод: мы с ним разные. И как два разных человека могут понять друг друга? А ведь мы уже человеки со своими привычками, симпатиями и антипатиями. Если посмотреть на эту задачку под другим углом: предположим, теперь мой брат скажет: «Линда, побежали вправо, влево и куда угодно», — я же не побегу. Я буду идти так, как мне удобно. Так же поступает и мой братик. Ему так удобно. В его теле много энергии, видимо. Так что, дорогая Лидия Тимофеевна, придется вам самой справляться с этой ситуацией. Точка.
А насчет уроков, если речь идет о них, то я и сама мало что понимаю в школьной программе. Так как же я могу научить другого? Никак.
Хм, и неужели классная руководительница моего брата тупее, чем я? Если нет, тогда почему ей нужна моя помощь? Разве я заканчивала педагогический институт или что там еще педагогическое? Нет. А она — да. Она взрослее, мудрее, образование — вот пусть и применяет все свои полученные навыки на практике. А я — обычная школьница, троечница, вялая и безынициативная.
Хм, а если честно, мне просто очень не нравится учительница моего братика, Елена Михайловна.
Однажды давно, когда я была еще маленькая и мы жили в Уцике, я гостила у Нади. Мы приехали к ней в гости с бабулей. Я играла на балконе, была весна, и почти все окна были открыты. В гостиной за столом бабуля и Надя пили чай и неспешно разговаривали. У меня было хорошее настроение, я думала о чем-то своем, и меня совершенно не занимал разговор взрослых. Но тут, как бы издалека, я услышала голос Нади, и все мысли мигом разлетелись, как стайка воробьев.
— Я не оправдываю Райку, ни в коем случае, — повысила голос Надя. — Она ведет себя ужасно! Но ведь здесь она права. Вадим поступил не по-мужски.
Я совершенно не понимала, о чем идет речь, и как именно поступил Вадим. Меня это не интересовало. Все мое внимание сосредоточилось на словах Нади, что мамочка была права. Я навострила уши.
— Ты ему во всем потакаешь, — между тем продолжала Надя. — Он избалован.
— Можно подумать, что дочь я не балую, — резко оборвала ее бабуля.
— Можно подумать, — в тон ей ответила Надя, но потом добавила уже более покладистым голосом: — Балуешь, мы все ее балуем. Но и ругаем. А на Вадима нельзя даже косо посмотреть, ты сразу встаешь на его защиту.
— Ты не права, Надя, я тоже высказываю ему все, если он не прав.
— Высказываешь. Именно. Высказываешь так, будто извиняешься за что-то.
Бабуля молчала. Почему она молчит?
— Разве я не права? Не права? — допытывалась Надя.
— Не знаю, — тихо ответила бабуля. — Знаешь, Наденька, матери чувствуют любовь к сыновьям, сын — это особенное. Мать и должна защищать сына, подсказывать ему.
— А если он не прав? А если он ведёт себя как мудак?
— Не говори так, прошу.
— Вот, вот, ты же видишь сама. Когда я говорю тебе, что твоя дочь неправа и обзываю её ещё похлеще, ты соглашаешься. Притом всегда. А с Вадима пылинки сдуваешь. А он негодяй, он поступил как ничтожество. Его отец простил долг дяде Славику, потому что тот ему помог с билетами, и у него жена при смерти, а Вадим пришёл и сказал: «Дядя Слава, папа просил вас долг вернуть, ему срочно нужны деньги на операцию». Это ж надо додуматься до такого! Ну кто он после этого? Подлец!
— Он ещё молодой. И ему нужны были деньги, он постеснялся у нас попросить. Вот и всё. У его друга были проблемы, он хотел помочь.
— Господи, ты что, слепая?! — Надя громко отодвинула чашку, или задела её нечаянно, мне было не видно. — Делай как знаешь! Вадим хороший? Ладно! Пусть он будет хорошим!
— Наденька, матери любят больше сыновей, — вдруг неожиданно произнесла моя бабуля. — Наверное, поэтому. Так все говорят: матери — сыновей, отцы — дочерей.
— Тебя в этом нельзя упрекнуть. В этом ты свой материнский долг исполняешь на совесть.
Кровь пульсировала у меня в голове от обиды за мамочку. Одно дело — предполагать, находить объяснения и оправдания тому, чего не хочешь замечать. Совсем другое дело — услышать это вот так, в лоб. Мама всегда говорила об этом и мне, и папе, и бабуле, да всем вокруг. А её уверяли, что это не так, что она нехорошая, неблагодарная, раз так думает. А на деле всё именно так! Враньё, сплошное кругом враньё.
Но что же сделала тогда я, как поступила? Нет, я не высказала своего негодования, не обвинила их в лицемерии. Все очень просто: я взяла маленькую детскую лопаточку, вырыла в своей памяти глубокую яму и похоронила там этот разговор. Навсегда. Я хотела обманываться и дальше. Пусть лучше так.
И вот сейчас этот призрак снова ожил и вернулся ко мне. Но причиной этого был не Вадим, а мой братик. И, наверное, разговор с Лидией Тимофеевной. Ведь я же дочь, и не значит ли это, что мой папа должен любить меня? Хотя бы не больше, чем сына, хотя бы так же? Хотя бы немного? Но это не так. Папа очень любит братика, балует его, прощает ему все пакости. Да, он может поругать его для вида, даже не поругать, а сказать несколько серьезных воспитательных слов, но потом сам же и улыбается.
Почему я думаю об этом сейчас, именно сейчас? Может быть, потому что мой братик стал старше, и его детские шалости сначала превратились в пакости, а теперь — в мерзости? Он стал более изворотливым, он обманывает, он может сказать очень обидные слова. Жестокие слова. Раньше он все-таки прислушивался к моим замечаниям, теперь — нет. И если, еще так давно, братик часто признавался мне в своей ненависти к папе, даже защищал меня перед ним, пытался, то теперь он понял, что надо действовать наоборот. Для того чтобы папа был доволен, а когда папа будет им доволен, он будет всячески поощрять его, подкупать, хвалить, прощать все его проступки. Теперь братик ластился к папе, обнимал его, признавался в своей любви. И папа таял, папа чувствовал себя, наверное, самым счастливым папой на свете.
Я вижу, как расплываются папины губы в улыбке, когда он смотрит на братика, хвалит его. И совсем наоборот происходит, когда взгляд папы перемещается на меня. На меня, его непутевую и никудышную дочь. Губы его сжимаются, во взгляде появляется холодность. Да, все именно так и происходит. И глупо отрицать это. И бесполезно. Я почти привыкла к этому, почти. Осталось совсем немного, и мне станет все равно.
Папина любовь окрыляет братика и еще больше вдохновляет на нехорошие дела. И если с братиком еще можно договориться, можно попросить его о чем-то, объяснить, то с братиком и плюс папиной любовью к нему договориться невозможно. Эта сила, этот союз уничтожит меня в любом случае.
Администрация в Светлом находится рядом со стадионом. Скоро папа снова поедет в соседний район в командировку. Там будут проходить соревнования по легкой атлетике и волейболу. От Светлого тоже поедут спортсмены, папа будет их сопровождать. Обычно спортсменов, если они приезжают на несколько дней или даже всего на пару, располагают в каком-нибудь общественном помещении: например, в том же стадионе, или в общежитии, или даже в школе. Тогда внутри ставят много раскладушек, организуют питание и все необходимое. На питание каждый участник и те, кто с ними, получают специальные талоны — талоны на еду. В столовой они обменивают их на свои порции. Но, конечно, все тонкости мне не известны. Кое-что я слышала от папы, кое-что додумала сама. Еще я слышала, папа рассказывал маме об этом с неохотой, что там некоторые играют в карты на деньги. Уже несколько раз я была на стадионе и в самой администрации. Еще у папы в кабинете. Более того, я даже познакомилась с некоторыми людьми, там работающими.
Глава нашей администрации — Колядин Михаил Сергеевич. Человек для меня крайне неприятный. Хотя сначала он мне понравился: высокий, общительный, умеет расположить к себе приветливыми словами. Но потом я поняла, что он как попугай повторяет эти слова, особо не вдумываясь в их смысл. Наверное, он понимает, что людям нравится его любезность, добрая улыбка, похвала и все такое, вот он и выделил из своего словарного запаса те фразы, которые производят на собеседников большее положительное впечатление, и пользуется ими. Я так думаю. Он нравится многим женщинам в администрации, да и вообще, наверное, везде. Просто я видела его только в администрации. Женщины, которые там работают, очень любезны с ним. Едва завидев главу издалека или заслышав его голос, они мигом поворачиваются в его сторону и пристально вглядываются, когда же он появится. И сразу же расплываются в улыбке. И эта улыбка не сходит с их лица даже когда он уже исчез, ну, прошел мимо или в другую сторону. Они с упоением стараются поймать его лучезарный, по их мнению, взгляд, чтобы раствориться в нем без остатка. Когда я заметила это первый раз, то мне на ум сразу пришел фильм "Золушка". В нем мачеха записывает на листочке, сколько раз принц посмотрел на нее и на ее дочек: "Пять знаков внимания, шесть знаков внимания... Ах!"  Может быть, они тоже записывают?
Хотя, если подумать хорошенько, наверняка добродушный и учтивый глава поселка лучше главы, который всех ругает и всеми недоволен? Не знаю. Может быть, он от природы такой добрый и услужливый?
У папы вроде бы хорошие с ним отношения, он доволен папиной работой.


глава 83

Бабуля приболела. Это плохие новости. Сначала простудилась, потом у неё была большая слабость, она даже не могла вставать с кровати, потом её положили в больницу. В больницу оформили в Светлом, поэтому мы с мамой каждый день навещали её. Настроение отвратительное.
— Бабуля, как ты себя чувствуешь? — спрашиваю, сидя на краешке больничной кровати.
— Получше, Линдочка.
— А, вот и внученька к вам в гости пожаловала снова! — в палату зашёл бабулин лечащий врач Алексей Владимирович. — Как дела, внучка?
— Хорошо, спасибо, — слегка улыбаюсь ему.
— Молодец! Так держать! И бабушка твоя молодцом! Смотри, какой румянец на щёчках! Ну, до встречи! Скоро проведаю вас опять!
Все в палате сразу заулыбались: хороший всё-таки доктор, весёлый. Словно прочитав мои мысли, бабуля говорит:
— Он очень хороший. Мы его все любим.
В палате с бабулей лежат ещё три женщины. Алексей Владимирович уже вышел к этому времени из палаты.
— Да, бабуля, он хороший. Я рада, что у тебя такой доктор.
Бабуля погрустнела.
— Знаешь, сегодня медсестра плакала, говорит, за стенкой дядя Вася помирает, а у них лекарств не то что не хватает на всех, вообще нет. Алексей Владимирович говорит, что хорошо бы в посёлке жили экстрасенсы, целители, он бы их попросил помочь людям хоть немного. Даже платили бы им, хотя откуда, денег нет, — вздохнула бабуля.
— Ты не думай об этом, хорошо? Всё сейчас встанет на свои места. Ты скоро поправишься, тебя выпишут, ты поживёшь у нас некоторое время, я приготовлю твою любимую лапшу, откроем солёные грибочки, — стараюсь подбодрить бабулю изо всех сил.
— Ты моя красавица, ты моя умница.
Да, сейчас почти у всех туго с деньгами. Зарплаты задерживают, цены в магазинах огромные. Но это не только здесь, везде. Недавно мы разговаривали с Надей, так она сказала, что у них все точно так же. И еще рассказала, что недавно ее соседка зашла в подъезд с двумя сумками в руках, там были продукты, достала откуда-то, видимо, или может на праздник какой. Неважно. И прямо в подъезде на нее напал мужчина, просто ударил ее по лицу, у соседки потом синяк был большой, выхватил сумки с едой и убежал. Да, теперь надо держать вещи крепко в руках и брать всего с собой, понемногу. Хотя мало у кого есть деньги, чтобы купить много всего.
В Осмаке в продуктовых магазинах целых три недели, кроме "Бебипапы", ничего не продавали. И хлеб подвозили, так за ним часа за три-четыре уже очередь выстраивалась. Это мне Лидка рассказывала.
У нас тоже продают "Бебипапу", но есть немного и других товаров: перловка, пшено, хлеб тот же. Иногда какие-нибудь консервы. Кстати, мне очень нравится "Бебипапа". Продавщица сказала, что этот порошок надо разбавлять водой и потом есть как кашу. Мы попробовали: нет, не разбавляя водой, гораздо вкуснее. Я вообще разрываю пакетик, насыпаю в ладошку и ем. Вкусно! Очень вкусно!
Бабуля умерла. Моя бабулечка. Ее больше нет.
Рано утром, как только папа пришел на работу, ему позвонили из больницы:
— Лилия Леонидовна Майская кем вам приходится?
— Тещей.
— Примите наши соболезнования, сегодня ночью она скончалась.
Папа сразу же вернулся домой и рассказал всё нам. Было воскресенье.
"Ничего не понимаю, — думала я. — Накануне я была у бабули в больнице, разговаривала с ней, мы шутили, смеялись. Как же так могло произойти?"
Надо отдать должное папе, он сразу всё устроил. Договорился на работе, там его поддержали, определили место на кладбище, выдали некоторую денежную сумму, помогли приобрести гроб. Ещё сказали, что он может не выходить на работу и спокойно заниматься всем необходимым. Папа позвонил Вадиму и спросил его, не против ли он, что его маму похоронят на кладбище в Светлом? Вадим сказал, что не против, совсем наоборот. Будет рад, если папа сможет быстро всё организовать.
Бабуля лежала в гробу в нашей гостиной. Приехала тётя Оля, Лидка, её братья. Приходили коллеги с папиной работы, приносили цветы и соболезновали. Ещё приезжали бабулины знакомые и соседи по Осмаку. Несколько бабушек прочитали молитвы.
Я машинально делала работу по дому, помогала маме, но мысли были как в тумане. Поделаю что-нибудь и иду, сажусь на стул рядом с дедулей. И вот так сидеть с ним мы можем долгое время: сидим и смотрим на бабулю. Потом я снова встаю и иду делать необходимое по дому, возвращаюсь. Он, конечно, плакал, и мне его очень жалко. И себя жалко. И бабулю.
После нашего звонка Наде остался тяжелый осадок на душе. Она кричала, обвиняла нас в её смерти, говорила, что это мы её довели, мы её убили. Потом Надя просто бросила трубку. Я знаю, что Надя любила бабулю, и ей очень тяжело сейчас. Наверняка она обижалась на неё за то, что та оставила её и уехала, мечтала, что она вернется к ней однажды. А сейчас её больше нет. На всём белом свете её больше нигде нет.
Бабулю похоронили, поставили деревянный крест на могиле, помянули. Когда закапывали бабулин гроб, я вспомнила о бабушке.
— Пожалуйста, помоги ей, — попросила её мысленно.
Бабушка умирала долго, долго болела, а бабуля умерла внезапно. Может быть, я ещё не осознала этого? Её смерть? Всё время ловлю себя на мысли, что вижу её рядом. Как будто она смотрит на меня и улыбается.
После похорон папа жаловался маме, что сильно потратился на всё это, а Вадим, видимо, не собирается вернуть ему хоть часть денег.
— Собирается, — неожиданно для себя говорю им. — Я слышала нечаянно их разговор с Тасей.
Родители заинтересованно повернулись в мою сторону.
— Вадим сказал Тасе, что Витя потратился и надо бы ему дать денег, она же его мать. Тася спросила: «Сколько?» Вадим ответил: «Не знаю, надо прикинуть». Так что, наверное, он даст тебе деньги.
— Надеюсь, — усмехнулся папа. — А что ещё он говорил?
— Больше ничего.
— Гадёныш, — процедил сквозь зубы папа. — Вообще-то он должен меня отблагодарить ещё в сто раз больше: я и место на кладбище организовал, и похороны. Если бы не я, где бы он мать похоронил? У себя в огороде?
— Он всю жизнь такой, — всхлипнула мама. — Бедная моя мамочка, может быть, сейчас, с того света, посмотрит и наконец-то поймёт, какой он неблагодарный.
Сейчас я волнуюсь за дедулю, он очень плох. Когда он уезжал от нас, Вадим придерживал его, усаживая в машину. Он чуть не падал.
А ещё я была очень зла. На похоронах, когда бабуля лежала в гробу, я подошла к маме и сказала:
— Она просила накрасить ей помаду.
Мама посмотрела на меня удивлённо.
— Кто?
— Бабуля. Она просила накрасить ей помаду.
— Когда? —  не понимала мама.
— Ещё в Уцике, и потом она мне всегда это говорила. И вам с Тасей.
— Но, Линда, — растерялась мама, — не знаю, нужно ли это.
— Нужно, я сама накрашу. Она просила накрасить ей помаду! — повторила я твёрдо.
Мама пристально посмотрела на меня и проговорила:
— Хорошо.
Затем она направилась к Тасе, и они стали шушукаться. Я подошла к ним и снова повторила:
— Она просила накрасить ей помаду.
— Накрасим, — решилась Тася и вышла в прихожую. Затем вернулась, неся в руках тюбик помады. Она осторожно накрасила бабуле губы.
— Спасибо, — поблагодарила я её.
— Я помню, она говорила, — согласилась Тася.
Моя бабуля лежала в гробу в платочке. Всезнающие старушки сказали, что так надо, и ещё ей на лоб положили бумажную молитву.
— Мам, нельзя её убрать у неё со лба?
— Нет, Линда! — отдернула меня мама. — Так принято!
— Бабуля никогда не носила платков, она их не любила. Притом такой ужасный, белый, и нитки торчат.
У бабули были лёгкие прозрачные платочки, которыми она обвязывала шею наподобие шарфиков. Платочки были такие красивые: красный с золотыми нитками, чёрный с серебряными, и приятно пахли духами. А ещё бабуля любила разные шляпки: зимой — пушистые, как у Снегурочки, а когда на улице было слегка прохладно, надевала кокетливые шляпки-таблетки. Бабуля всегда одевалась со вкусом!
— Мам, она не носила платок на голове. Она как старушка.
— Линда, прекрати! Мы и так накрасили ей губы. Это многим не понравилось.
— Кому? Этим старухам? Зачем их вообще слушать?
— Прекрати, Линда! — зашипела на меня мама и больно сдавила мое запястье.
Вот поэтому я и была зла. Неужели нельзя было похоронить бабулю так, как ей понравилось бы? И, насколько я помню, у нас в Уцике не хоронили людей с платками на голове и с молитвой на лбу.
Внезапно мне вспомнился Незнайка. Он бы, наверное, попытался меня успокоить и сказал:
— Линда, не переживай, твоя бабуля уже на небесах. Это главное, ей там спокойно.
— Незнайка милый, а мне совсем сейчас не спокойно, — шепчу  беззвучно пространству.


глава 84

Сестра Таси и родители уехали в Германию: им пришли нужные бумаги, и они уже там. Тася нервничает:
— Почему наши документы всё никак не приходят?
После смерти бабули мы стали встречаться с Вадимом и Тасей гораздо реже. А значит, и с дедулей тоже. Мама не очень одобряет мои поездки к ним, да и я тоже от них не в восторге, приезжаю ради дедули. Уже давно не оставалась ночевать у них, дедуля живёт теперь в доме Вадима. Избушка, купленная бабулей, пустует, но Вадим за ней следит.
— Тася, — спрашиваю её, когда мы остаёмся наедине, — когда вы получите документы, то как быть с дедулей?
Тася поджимает губы.
— Надеюсь, что твоя мать не оставит его на улице.
— Вы не возьмёте его с собой?
— Нет, Линда. Конечно, не возьмём. Да и кто нам это позволит? Ты же прекрасно видишь всё сама, мы как на иголках тут, самим бы получилось уехать.
Тут в кухню входит Вадим, видимо, он слышал наш разговор.
— Линда, давай начистоту, — Вадим недоволен, — я и так сколько мог содержал отца. Твоя мать тоже могла бы сделать ради него что-то, хоть что-то. И я считаю, что это справедливо: она вполне может себе позволить взять его к себе. — Чуть смягчившись, он добавил: — Тем более я буду ей каждый раз денежку подкидывать. И у него пенсия.
Я не знаю, что на это ответить. Если бы хоть что-то зависело от меня, хоть самую малость, я бы сейчас же забрала дедулю к нам. Навсегда. И бабулю бы забрала, когда она была ещё жива. Но я много раз умоляла маму взять дедулю, и она каждый раз грубо меня обрывала.
— Ну что ты молчишь? — нетерпеливо спрашивает Тася.
— Об этом надо разговаривать не со мной, а с мамой.
— Но ведь ты могла бы повлиять на свою маму, — предположила Тася.
— Я не могу
— А ты попробуй! — не унималась Тася. — Скажи ей, что тебе жалко дедулю, что он уже старенький.
— И отцу это скажи! — решил дать совет Вадим.
Хм, подумалось мне, если бы он хотел повлиять на папу, ему надо было просить об этом братика.
— Тася, я ничего не могу сказать тебе, — я начинала злиться.
— Хорошо, — смиловалась она. — Это так сразу не делается, понимаю. Но пробуй потихоньку, говори с ней об этом.
"Да пошла ты, сука!" — хотелось наорать на Таську. Но я промолчала. Надеюсь, дедуля не слышал этого разговора. Не дай бог!
Через некоторое время, когда я подумала было, что на сегодня достаточно нервотрёпок, Вадим снова обратился ко мне.
— Я знаю, твоя мать, моя сестра, обвиняет меня. Последний раз она упрекала, что, мол, я мать не навещал в больнице. Но ей-то откуда знать, что у меня полно дел! И она что, думает, кататься туда-сюда на машине мне можно бесплатно? Я приезжал к ней.
— Она тебя очень ждала, — не выдержала я. — Очень. Хоть и не говорила об этом. Она тебя оправдывала. — Мне хочется плакать.
— Знаешь, Линда, я тоже хлебнул с ней немало здесь! У неё характер не сахар. И сколько Таську она изводила.
— Она тебя любила. — Больше нас всех, — хотелось очень добавить.
— А что мне от её любви? Я тоже её любил. Все любят друг друга. Как мог помогал ей.
— Зачем ты мне это всё говоришь?
— Просто чтоб ты знала.
— Извините меня, конечно, — влезла в разговор Тася, — но я такого могу порассказать!
Тут я уже не выдержала.
— Тася! Мне всё равно, понимаешь? Всё равно, какой она была матерью, свекровью! Я знаю только то, что бабушкой она была самой лучшей. И не говори мне о ней плохого! Не хочу этого слушать!
Тася, кажется, растерялась, да и я, честно говоря, тоже. Обычно предпочитаю отмалчиваться.
— Ты права, ты права, Линда. Она была хорошей бабушкой, — голос Таси звучал неестественно тихо.
— Мне уже пора домой. Пойду попрощаюсь с ним.
«Козёл, какой же он козёл!» — думала я о Вадиме, сидя в автобусе. Неужели так трудно было приехать к бабуле? Сколько раз он был за всё время в больнице? Три раза. Всего три раза, а она пролежала в ней почти две недели. Таська навестила её один раз, и то только потому, что решила приехать в Светлый за покупками. А ведь ехать недалеко, совсем недалеко. Бензина он пожалел! Пешком бы пришёл!
Бедная бабуля, она так изменилась здесь. Совсем другой она была в Уцике, и дедуля был другим. А сейчас он похож на старика. Передвигается сгорбившись. Раньше он ходил на работу в костюме и галстуке. А сейчас ходит в старом свитере и телогрейке, пропахший навозом. Господи, что с ним будет дальше? Ведь если Вадиму скоро придёт разрешение на переезд, то куда они денут дедулю? Не могут же они оставить его на улице? И почему мамочка не возьмёт его? Я могу жить с братиком в гостиной, а он пусть живёт в моей комнате. Их землянку, где они жили с бабулей, Вадим тоже планирует продать. Да и вряд ли бы дедуля смог жить там один. Тем более зимой. Он не умеет топить печь, готовить, стирать. Всем этим занималась бабуля.
Всё же вечером я снова завела разговор с мамой о нём.
— Мам, миленькая, ну куда же он денется? Разве тебе его не жалко? Вадим сказал, будет высылать денег, у него пенсия.
— Линда, а если он заболеет? Мне хватило уже одной ведьмы, до сих пор содрогаюсь, как вспомню.
— Я буду за ним ухаживать. Я тебе обещаю, я справлюсь.
— Хм, я понимаю тебя. Мне тоже его жалко, идиота. Но ты же знаешь, папа никогда этого не допустит. Он его ненавидит. Я пробовала его убедить, ты же слышала, но он говорит, что если Вадим оставит ему их дом или машину, то он согласится. А мой брат не оставит.
— Мам, ну что же делать? — у меня на глазах слёзы.
— Линда, прекрати! — мама разозлилась. — Я понимаю Витю! Как они с нами обошлись! Как он с нами обходился!
Впрочем, я и не надеялась, что смогу её убедить.
Сегодня в школе произошёл некий инцидент. Дело в том, что у нас в школе работает одна учительница, она ведёт русский язык и литературу, но не в нашем классе. В других. У нас в школе две учительницы: Светлана Петровна, она ведёт у нас, и Мария Борисовна. Мария Борисовна Воробьёва. Она уже довольно взрослая, про таких говорят: человек старой закалки. Другие ребята рассказывали, что с ней сложно. Ну, вот, например, Юлька рассказывала (она с другого класса девчонка), что они проходили «Войну и мир», и вот эта учительница очень категорична. Например, когда на уроках заходила речь о Пьере Безухове и его симпатиях к Наполеону, Мария Борисовна прямо выходила из себя от негодования.
— Наполеон — мерзавец! Кровопийца! — громко порицала его на весь класс учительница. — Кому нравится Наполеон, тот тоже мерзавец, проклятый человек, ничтожество!
Да, Наполеон, конечно, тот ещё злодей, рассуждала потом Юлька в разговоре со мной, но ведь она чуть не прокляла на месте, чуть не задушила Митьку за его вопрос. А он только сказал, что Пьер восхищался Наполеоном, потому что тот был знаток своего военного дела.
— Какой он знаток? Выскочка! Ему просто повезло. Русские люди не могут так рассуждать! Линда, вообще-то, это всего лишь книга. А Борисовна так разошлась, что, как будто, сама лично готова Наполеона на эшафот возвести, — хихикала Юлька.
У этой учительницы есть сын, он не так давно закончил школу, непутевый, в общем, человек, как оказалось. И, как нам стало известно, его забрали в милицию: он ограбил чужую квартиру. Еще вдобавок он дебошир и пьяница. И теперь ему грозит тюрьма.
И вот сегодня, на одном из уроков, Мария Борисовна по привычке принялась отчитывать очередного ученика. Им оказался Кравчий Николай, восьмиклассник.
— Как тебе не стыдно, как ты себя ведешь? Что ты за человек такой? Каким ты вырастешь с таким поведением?
Вот он ей и ответил, смело глядя в глаза:
— Да уж не таким, как ваш сынок.
— Что? Что ты сказал? Повтори, негодяй! — учительница даже стала заикаться от негодования.
Эти подробности уже потом передавались из уст в уста ребятами по школе.
— Я сказал: прежде чем воспитывать других, воспитали бы своего собственного сына, алкаша и вора! — смело продолжал Николай.
— Я тебя... Да как ты смеешь?
— Смею. Что ж вы мне все это говорите, идите и скажите Володьке.
Ее сына зовут Володя. Конечно, все ребята попритихли, но горящие взгляды и хихиканье хорошо показывали учительнице, на чьей они стороне.
— Ты еще пожалеешь! — пообещала учительница и вышла из класса.
Она сразу же направилась в учительскую и там принялась громко кричать и сокрушаться о том, как ее унизили и оскорбили.
— И никто, — громыхал ее голос по всему коридору, — никто не заступился за меня.
Учителя, конечно, принялись дружно ее успокаивать и порицать Николая. Что было потом, я не знала, так как уроки закончились, и я пошла домой.
На следующий день Мария Борисовна не вышла на работу, а потом нам стало известно, что она уволилась, написав заявление по собственному желанию.
Мы помирились с Надей, снова созваниваемся с ней и пишем друг другу письма. Да, в общем-то, мы не ругались на самом деле. Позже она сама позвонила Вадиму и попросила рассказать все подробности о смерти бабули. Потом и мама ей звонила с почты, они долго проговорили. Поплакали.
К нам в гости приехал Вадим и сказал, что у него важный разговор. Этот разговор касался дедули. Вадим с Тасей все как следует обдумали и приняли решение, или, лучше сказать, нашли выход. У нас в Светлом есть дом престарелых, но, вообще-то, он называется психоневрологический интернат. Туда принимают пожилых людей. Нужно оформить документы и все такое. Это бесплатно, только потом они будут забирать у дедули почти всю пенсию, процентов восемьдесят, и немного оставлять на всякие нужды. Вадим сообщил, что он уже почти обо всем договорился, начал собирать справки. И как только им придет подтверждение на переезд, он отправит его туда.
— Я думаю, Рая, это самый лучший вариант для нас. Я только тебя попрошу, навещай его хоть изредка.
— Хорошо, — согласилась мама.
— Ну вот и решили.
Приезд и решение Вадима относительно интерната были неожиданными. Сразу после того, как за ним закрылась входная дверь, папа с негодованием произнес:
— Вот же вы****ок помойный. Родного отца в эту богодельню сплавить хочет.
— Вить, может, все-таки подумаем? Жалко, я слышала, там плохо относятся к старикам. У соседки там мать.
— Если тебе жалко, можешь пойти вместе с ним туда. Или, если у тебя есть деньги, можешь купить ему собственное жилье. Жалко ей! — повысил голос папа. — А меня тебе не жалко? Сама же обсирала его с головы до ног, а теперь ей жалко. Может, тебе и его сынка жалко, который сейчас все деньги заберет с собой? И дом продаст, и машину, все ему мало. Он хоть предложил что-то тебе?
— Ничего, — согласилась с ним мама.
— Правильно, ничего! А то, что обещал деньги присылать, — брехня все! А отец что заслужил, пусть то и получает. Что-то моего отца тебе жалко не было, а он и дом нам отдал, и трусы последние. Не будь дурой! Он, значит, будет за границей жить, наслаждаться, а ты здесь его отцу жопу мыть? Хорошо устроился, щенок!
Немного погодя в школе я потихоньку тоже поузнавала у ребят об этом интернате. У Олеси, моей одноклассницы, работает там тетя, вроде санитаркой, но в банном отделе, как банщица. Олеська рассказала, что каждую неделю к ее тете приходят эти старики: кто сам, а кто на каталках, или кого тащат другие санитары, и она прямо из шланга их обливает, купает так. Ну, перед этим они раздеваются, конечно, потом переодеваются в чистое.
— Линда, не дай Бог туда попасть! Тетя говорит, жалко этих юродивых. Но, у них знаешь, тоже характеры противные, все капризные. Хотя есть нормальные тоже. А еще у них вот случай был: какой-то мужик привез на машине старуху, мать свою, и прямо с одним узелком в мороз оставил у ворот и тут же уехал обратно.
— И что с ней стало?
— Ну, приняли ее, оформили, куда уж деваться. Некоторые, знаешь, не хотят с бумажками возиться. А у некоторых и вовсе нет нужных бумажек. А нужно же все, как положено, сделать. А у того мужика, наверное, не было документов на нее. Или просто надоела она ему.
— А их кормят?
— Конечно, кормят, ну само собой, — улыбнулась Олеська, — просто всякой мазней-размазней.
— Как это?
— Ну, горох, перловая каша, картошка перемороженная — сама понимаешь, не в ресторане. И притом кухонные работники воруют же безбожно, поэтому кормят там так себе. С натяжкой. Неаппетитно, одним словом. Но на праздники получше: конфетки раздают, яблочки, булочки.
«Вот же Вадим сволочь, я договорился, там хорошо, там уход», — вспомнила я его слова. Его бы туда самого оформить, купать из шланга и кормить мазней-размазней. Мерзость!
Дома я не удержалась, снова завела разговор с мамой.
— Мам, там плохо, у Олеськи в интернате тётя работает, она рассказала. Там чужие же люди.
— Линда, мне его тоже жалко, но твой отец такой же, как Вадим, — гнида. Я туда устроюсь на работу, вот что я решила.
— В интернат?
— Да, неважно кем: нянечкой, полы буду мыть. И так я смогу его видеть и присматривать за ним.
Мамочка всё же переживает за дедулю, знаю. Хоть и обижается сильно на него. Если бы не папа, она взяла бы его к нам. Но она зависит от папы. Мама пробовала пару раз устроиться на работу: один раз в Дождинке, в столовую, продержалась недолго, у неё были сильные скандалы с напарницей. А второй раз уже здесь, в Светлом. Устроилась продавщицей в ларёк, проработала неделю со сменщицами, их трое там работало, а через неделю посчитали товар, а там большая недостача. Владелец ларька разделил эту недостачу на троих. Конечно, после этого мама сразу ушла оттуда. Больше отдавать недостачу надо было, чем заработала. Папа тогда был в ярости.
— Сука, сука, сука! — орал он на мамочку. — На хрена мне твоя работа! Ни копейки не буду платить, выкручивайся сама. Самостоятельности захотелось ей! Да ты же ни на что не способна.
Папа и правда не заплатил мамину недостачу, мама занимала у бабули денег, отдала половину, а остальное попросила отдать попозже. Владелец ларька простил ей остальное, сказал: «Хорошо, не надо платить». Не так чтобы там много вышло, но всё же ощутимо. Притом мамочка же ничего не брала. Я думаю, что это те её напарницы взяли вдвоём или одна из них.
Теперь же мама хочет устроиться в интернат. Даже не знаю, как к этому относиться. Мне кажется, мама сама ещё не приняла окончательного решения на этот счёт.


глава 85

Папа хорошо освоился на своей работе в Светлом. Теперь он часто ездит и в город, решает разные спортивные дела. У него появились новые знакомые, друзья. Некоторые из них приходили к нам в гости.
В центре Светлого один предприниматель, Вольф Герман, которого все называют Пузо, построил новый двухэтажный магазин. Правда, магазин только на первом этаже, а на втором этот предприниматель живет вместе со своей семьей. Один большой отдел — это комиссионка, куда люди могут приносить свои вещи для продажи. В другом отделе, мясном, который гораздо поменьше, продается множество разных колбас и сосисок. Еще есть крупы и консервы. Я давно не видела такого изобилия. Вернее, никогда не видела. Колбас, наверное, сортов пятнадцать: вареных, копченых. В Уцике у нас тоже был магазин продуктовый, гастроном, но колбасы там было гораздо меньше. Обычно покупали ее немного, продавщица отрезала кусочек и клала его на весы, чтобы взвесить, а под него стелила лист бумаги. Затем она заворачивала этот кусочек и отдавала покупателям. А в Дождинке и вовсе не было никакой колбасы и в помине.
Я заболела, у меня высокая температура и сильно болит горло. Понимаю, что негоже болеть, что надо взять себя в руки, но не могу. Мне даже рукой пошевелить сложно. Денег на лечение нет. Я полощу горло содой, пью ацетилсалициловую кислоту. Мама переживает, говорит, что надобно поесть лимонов, фруктов, мяса. Но мы не можем себе этого позволить. Зарплату задерживают. Конечно, есть деньги от продажи квартиры, но папа говорит, их нельзя трогать ни в коем случае, он вложил их в какие-то ценные бумаги. Потом он получит гораздо большую сумму.
Папа сегодня поехал в город на электричке по делам работы. Он останется ночевать у своего друга, у него в квартире. Он уже останавливался у него несколько раз. Друг не против, наоборот, сам его приглашает. Он живет с семьей, у него жена и дочка-школьница. Квартира трехкомнатная, места хватает. Конечно, потом, когда все дела сделаны, папа с этим другом выпивают спиртное. А на следующий день папа возвращается домой.
Этот друг — влиятельный человек по спортивной части в городе. Но всех подробностей я не знаю.
Перед отъездом, утром, мама попросила папу одолжить у этого друга немного денег мне на лекарства и фрукты. Но папа разозлился и сказал:
— Он и так мне помогает до хрена. И сколько он нам всего хорошего сделал, забыла, что ли? И продукты нам давали, и подарки детям. Чего ты нагле;ешь?
— Но Линде очень плохо.
— Ничего, пусть пьет горячий чай побольше.
— Витя, не будь таким крохобором, у тебя же есть отложенные, я же тебя знаю.
— Нет у меня ничего, понятно?
— Ты понимаешь, нашей дочери нужно лечение!
— Обойдется! И так вылечится!
Я бы очень хотела вылечиться и так, и очень переживала, но мой организм решил по-своему. На вопросы мамы я лишь моргала глазами или слегка покачивала головой, было больно даже шевелиться. Старалась не накапливать слюни, потому что при глотании слезы выступали на глазах.
Тогда мама взяла хрустальную вазу, хорошую шерстяную кофту — бабушкин подарок, еще не надеваный — и отправилась в магазин, в тот самый комиссионный. Когда она вернулась, она рассказала мне, что сдала вещи на реализацию и пойдет посмотрит завтра же с утра, не продались ли они. Цены за них назначила небольшие, чтобы быстро продались, даже с учетом того, что магазин надбавит на них двадцать процентов дополнительно, выходило недорого.
На следующий день мамочка отправилась снова в комиссионный магазин, прямо к открытию. Скоро она пришла обратно, глаза ее были заплаканы.
— Мамуль, что с тобой? — прошептала я взволнованно.
— Они продали кофточку сразу же, как мне объяснили, но когда я попросила их отдать мне за нее деньги, они сказали, что деньги мне выдадут только через три рабочих дня.
— Почему?
— Потому что у них так принято. Я их попросила отдать сейчас, ведь кофточка же продалась, они ответили: «Нет, ждите». Я расплакалась, сказала: «У меня дочь болеет, ей лекарство нужно, отдайте, пожалуйста, сейчас», они не отдали. — Вздохнула тяжело мама. — Теперь только через три дня. И то только после четырех часов отдадут, почти вечером.
— Не переживай, мамочка, не расстраивайся.
— Ах, Линда, сволочи это, а не люди.
— Мам, пожалуйста, всё хорошо, мне уже намного лучше. Честно.
Немного погодя мне и правда стало лучше, и когда прошли положенные три рабочих дня, я была гораздо живее и бодрее.
Скоро мне довелось побывать в том новом магазине. Мы зашли в него вместе с моей одноклассницей, чтобы просто посмотреть, что там есть в продаже. В мясном отделе у меня закружилась голова, и я чуть не упала в обморок. Но вовремя стала впиваться ногтями в ладони и затем щипать себя. Запахи тут были обалденные, колбаса пахла очень вкусно, а я была ещё и голодная. Что ж, не буду лукавить, мне бы очень хотелось иметь возможность купить что-нибудь здесь. Мне всё равно, какую именно колбасу, любую, принести её домой и слопать вместе с мамой и братиком, но она стоила очень дорого и была нам не по карману.
А ещё через некоторое время, тоже в центре, открылся крытый рынок. Там каждый желающий мог арендовать место для торговли, прилавок, одно место или несколько, и торговать продуктами. Постепенно он наполнился разными предпринимателями, вернее, предприниматели разобрали эту аренду, торговые места. Наняли себе продавщиц, навезли разных товаров и рынок заработал на полную мощность.
Тася сходит с ума от злости, им всё никак не приходит разрешение. Уже и её другая сестра уехала с семьей в Германию, а они подавали документы позже Таси с Вадимом.
— Проклял нас что ли кто-то? — возмущалась Тася. — Когда уже наконец-то нам повезёт?
Родители общались с ними, но редко. Пару раз они заезжали к нам в гости. Один раз мы поехали к ним с мамой проведать дедулю.
В большой гостиной Таси и Вадима стоит длинный диван, около противоположной стены — телевизор на тумбочке, ещё есть круглый стол, стулья и небольшой комод. А в самом углу, рядом с диваном, стоит старенькое, неглубокое кресло, застеленное светло-розовым байковым одеялом. На нём часто сидит дедуля. Это его местечко. Там он устраивается, когда смотрит телевизор, когда думает о чём-то своём, и просто, я думаю, ему так привычно.
Вадим ругается с ним из-за того, что тот делает звук на телевизоре слишком громким, видимо, ему плохо слышно. Дедуля с ним соглашается, когда тот убавляет звук, но потом машинально добавляет его снова. Вадим опять делает ему замечание. И так может продолжаться весь день. Наверное, так и продолжается, и не только день, но и всё время.
Недавно я наблюдала, как дедуля ест. Он медленно и тщательно пережёвывает пищу, смотрит в одну точку и блуждает в своих мыслях. У него проблемы с зубами, есть вставная челюсть, ещё старая, и дедуля говорит, что ему больно её надевать. Поэтому он лучше будет без неё. Вадим оправдывается, мол у него нет таких огромных денег, чтобы сделать дедуле новую челюсть или подлечить зубы.
Ужасно всё это. Наверное, дедуля, да и бабуля тоже, не могли предположить, что будут так коротать свой век. Как будто два разных человека: мой дедуля в Уцике и сейчас. Я понимаю, люди стареют и так далее, но дело не в этом, не только в этом. Какая-нибудь учительница по литературе сказала бы: "Это человеческая трагедия!"


глава 86

Я получила двойку по ОБЖ, из-за того что не смогла ответить, что означают  военные погоны, какие звания. Вообще-то учитель поставил двойку не только мне, а ещё четверым ребятам. И это очень несправедливо. Потому что он, учитель, сказал, что будет спрашивать нас про погоны не на следующем уроке, а через него. Но почему-то на следующем уроке он стал нас уверять, что мы говорим неправду, что он не мог такого сказать и мы все дружно сговорились. Потом он очень обозлился, стал вызывать нас к доске. Логично, что мы ничего не смогли ответить, и тогда-то он и влепил нам эти двоечки. Притом ещё и обозвал тунеядцами и бездарями. Мы сначала, конечно, попытались с ним поспорить и убедить его, но потом поняли, что бесполезно, и просто махнули рукой.
Вообще-то Илья Михайлович неплохой в целом человек и старается не напрягать нас на уроках. Но, видимо, в этот день на него что-то нашло, и он решил поступить так, как он и поступил. Уже к концу урока он, судя по всему, поняв, что явно погорячился, сказал нам:
— Ничего, двойки всегда можно исправить.
Ага, как бы не так! А вдруг и на следующем уроке на него снова что-то найдёт? Злобное и несправедливое.
Илья Михайлович просто обожает разные тесты, и почти на каждом уроке он проходит с нами новые. Например, какое у меня самообладание, могу ли я принимать критику, могу ли я сказать нет, какой зверь мне подходит по характеру? И всё в таком духе. Ну, мы не против, даже интересно.
Надя решила, видимо, тоже заделаться коммерсантом. Прислала нам из Уцика пять кофт из ангорки, красивые, конечно. Все разного цвета, и на них узоры из бусинок, вышивка такая. Плюс прислала ещё двадцать сумок женских, прямоугольных, красного цвета и часы настенные. Все эти вещи мы получили из рук проводницы, когда поезд остановился в Светлом на несколько минут. Как оказалось, у Нади появилась возможность отправить их сначала в Москву, а из Москвы — нам. Договорилась с проводницей, а мы подошли к нужному поезду, вагону и забрали их.
Это довольно длинная история. Племянник дяди Вагифа теперь работает в Москве, и вот как раз то он и помог Наде провернуть это дельце. Вместе с вещами она передала нам письмо, в котором подробно всё расписала: сколько вещей, какие и по какой цене их нужно продавать. Так Надя решила помочь и себе, и нам, по её словам. Здесь, в Светлом, мама должна была попробовать продать их. Основную часть денег, то есть прописанную Надей в письме, мама переслала потом бы Наде, а себе оставила бы то, что заработала сверху. То есть мама, продавая эти вещи, должна была сказать цену чуть подороже, и эту разницу потом и забрать себе.
"...Если всё получится и ты, Рая, сможешь продать вещи быстро, я пришлю ещё. И притом я могу присылать не только кофты, но и всё что угодно: юбки, колготки, сарафаны. Там, где вы сейчас живёте, у вас там наверняка мало хороших вещей. А у меня есть такая возможность: у нас сейчас стало полно товаров продаваться, и притом можно договориться подешевле. Так что вы уж постарайтесь и приложите все усилия. Ты, Рая, сама мне говорила, что возле вокзала у вас некоторые бабки и женщины продают вещи и овощи. Ты главное не стесняйся, это может приносить хорошие деньги. Позвони мне потом. Всё обговорим дополнительно. Целую вас крепко."
— Мам, ты что, пойдёшь на вокзал?
— Ну... — маму, видимо, не очень радовала такая перспектива, — можно попробовать, конечно.
— Мам, там же в основном бабки и алкашня продаёт всякий хлам.
— Линда, я подумаю. Это же деньги.
— Хочешь, лучше я пойду? Или в школе поспрашиваю у девочек, может, кому надо? — хотя и меня не радовала такая перспектива. Очень уж всё это непонятное дело для нас.
Когда на следующий день я вернулась из школы, мама сказала, что Надя, по её мнению, обнаглела.
— Я вот тут думала всё об этом, я же знаю, какие у нас цены. И даже с учётом того, что ладно, пусть таких сумок нет здесь в продаже, всё равно дорого выходит. Я специально утром прошлась по магазинам. Вот, например, сумка в магазине, бежевая, лакированная, тоже красивая, по размеру такая же, стоит в три раза меньше, чем Надька хочет за эти красные. Мне даже неудобно будет людям говорить такие цены. А за часы она вообще загнула! И на рынке, на вещевом, почти такие же. На двести рублей дешевле. Тем более она говорит, подешевле их берёт. Их и не купит никто. Она что, думает, мы здесь в пещере живём? Сейчас-то много вещей коммерсанты продают. Даже возле нас вагончик поставили. Это если бы раньше, тогда да.
— Мам, я тоже подумала, что за сумку сто шестьдесят рублей очень дорого. У нас Олеська недавно говорит, её тётя купила за семьдесят четыре, так та и больше.
— Да я знаю! — согласилась со мной мамочка. — И ещё Надька пишет: «Накинь сверху для себя цену». Это же ещё дороже! Наглая какая! Пусть бы пошла и сама в Уцике встала на барахолке. Нет, она не хочет, зато Райка тут за милую душу.
— Да и там, мам, неудобно. Те прилавки занимают под овощи и банки, да и мало там прилавков. А вещи обычно на полу продают.
Мама позвонила Наде, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию, а после рассказала об их разговоре нам.
— Моя сестрица или полная дура, или хитрожопая идиотка, — подвела она итог. — Или и то, и другое.
— Ты ей сказала? — поинтересовался папа.
— Конечно сказала. А зачем, по-твоему, я ходила ей звонить? Тебя что ли, недоделанного, обсуждать? Много чести для тебя!
Сегодня папа в отходняке, в своём обычном состоянии после того, как выпьет очень много. В таком состоянии он просто лежит на кровати в спальне или на диване в гостиной с натянутым на голову одеялом, временами его знобит. Он старается меньше шевелиться и уснуть. Потом ему становится легче. Так как чувствовал он себя неважно, он не стал в ответ грубить, лишь проговорил  тихим голосом:
— Рая, ну прости, перепил немного с ребятами. Хреново очень. Скажи, о чём вы договорились?
— Ни о чём. Она как всегда орать начала. Мол я ничего не понимаю, эти вещи дорогие, в Уцике они тоже прилично стоят! Их с руками заберут!
— Ну и пусть тогда отдаёт с руками, — папа залпом выпил стакан воды.
— Я ей говорю, — продолжала мама, — часы хлипкие, это пластик, даже треснул немного сзади. Она опять орать: «Ничего, не хлипкие, это ты неаккуратно с вещами обращаешься». Доходчиво ей заявляю: «Надя, тут такие наподобие вещи дешевле».
— А она?
— Что она? Ты что ли мою сестру не знаешь? «Это другие, вы ничерта не понимаете, это дорогие вещи, это не ширпотреб».
— Да, одна она понимает.
— «Снизь цену», —  намекаю. Нивкакую! «Вот я тебе написала все в письме, такие же цены за них мне нужны. Точка».
— А что она на тебя орет?
— А что ты такой идиот, Витя? Я же тебе говорю, с самого начала она орала.
— Слышал я.
— Молодец, еще бы и соображать начал.
— Мам, теперь ты не пойдешь продавать их? — спрашиваю радостно.
— Нет, пошла она в задницу.
Папа узнал, что мы, как переселенцы, можем получить беспроцентную ссуду и еще какие-то льготы на покупку жилья. Он это знал и раньше, просто теперь они с мамой решили заняться этим вопросом вплотную. Папа сказал, что я тоже должна написать заявление о том, что свою долю положенных мне денежных средств, в том числе на покупку жилья, я отдаю папе.
Родители собрали все необходимые документы и справки, за папу похлопотали на работе, и нам выделили деньги.
Наконец-то у нас теперь собственная квартира. Трехкомнатная, на четвертом этаже. Она, правда, чуть подальше от центра, от стадиона и моей школы, но все равно добираться недалеко. Меня, как я узнала позже, папа решил не прописывать в эту квартиру, а так как мне нужна была прописка, он смог прописать меня в общежитии. Хотя это общежитие только числилось таковым, хоть это и было общественное помещение.
— Мам, а ничего, что я с вами не прописана? Братика прописали. Вдруг что-то случится, и мне скажут: «Ты не с ними, тебе нельзя здесь жить».
— Не болтай глупости, Линда. Папа сделал это ради тебя. Ты потом сможешь на очередь встать, и тебе квартиру дадут.
— Какую?
— Не знаю какую. Любую! — раздраженно ответила мама. — Что сейчас об этом говорить?
— Хорошо.
Через некоторое время я услышала, как мама обратилась к папе:
— Вить, у нас же есть деньги, давай сразу погасим ссуду. Или хотя бы половину. Все равно так спокойнее будет.
— Рай, ты дура, что ли? Чего ты лезешь туда, куда тебя не просят? Туда, в чем ты не разбираешься совсем. На работе за меня каждый месяц будут пятьдесят процентов оплачивать этой ссуды. А я — половину. Что, плохо что ли? А деньги пусть лежат. Они у меня под процентами. — Чуть погодя он добавил: — Конечно, придется немного поэкономить сейчас, зарплаты будет меньше.
— Мы и так ее не видим.
— Постеснялась бы рот открывать. А на что вы живете, жрете? Святым духом что ли питаетесь?
— Да ты крахобор, Витя.
— Зато тебе дай волю, завтра же без штанов останемся!
Папа, правда, очень экономный и жадный. Когда он идет в магазин, то покупает всегда грамм триста колбаски и, принося ее домой, на все мамины упреки отвечает, что колбасы на самом деле много, просто ее надо есть с большим куском хлеба. Так же происходит и с конфетами, и с сыром. Сыр папа покупает самый дешевый, колбасный, и тоже грамм триста. И карамелек — мама любит пить с ними чай.
Папа может проявить щедрость только по пьянке. Мама тогда сразу тяпает у него деньги. Вернее, он сам ей дает: «Мол, купи то, купи се и вообще все, что надо». Но потом, когда он протрезвеет, ему становится от этого не по себе. Тогда он может сказать:
— Раз я тебе дал денег сейчас, то меньше выдам с зарплаты.
— Витя, не наглей, — возмущается мама, — ты и так нас ущемляешь.
— Вот же неблагодарная!



глава 87

Мама постоянно читает молитвы, колдует, чтобы папа не изменял ей. Сжигает написанное или наговаривает на воду. Здесь у мамы нет столько много всезнающих знакомых, как в Уцике, которые рассказывали бы ей про папину работу. Вернее, сплетничали.
— Линда, мне уже всё равно, — теперь часто повторяет мама, — мне всё равно. Пусть он даже мне изменяет, я его ненавижу. Пусть уйдет, хоть поживу спокойно.
Но я не думаю, что мама сама понимает, что говорит, это произносится всё на эмоциях, от обиды на него. В Светлом папа стал гораздо увереннее, чем был в Дождинке. Следит за собой, ходит на работу в костюме, там переодевается в спортивный костюм, если у него в этот день тренировка. Он всё так же обходителен с женщинами, думаю, на некоторых это производит впечатление. У мамы же, напротив, всё не так гладко в этом плане. Она всё больше замыкается в себе, мало с кем общается, подозревает почти всех соседей в недобром к ней отношении. Безусловно, некоторые наши соседи — еще те типчики, но есть и нормальные.
Напротив нашей квартиры живёт семейная пара, они уже в возрасте. Оба пьют. Муж хоть и сильно, но покладистый, старается не попадаться никому на глаза лишний раз, а вот его жена — очень беспокойная особа. Пьет тоже сильно и постоянно цепляется до всех соседей. Правда, когда пьяная, трезвая она вежливая. Но проблема в том, что она пьяная почти всегда, или выпившая, а выпившая — это предстадия пьяной. С периодичностью примерно два раза в неделю она громко стучится к нам в дверь и просит занять ей денежку на бутылку. Несколько раз папа давал ей в долг. Потом, когда она получает пенсию, отдает сразу, в этом плане она аккуратная.
На втором этаже у нас тоже живёт семейная пара, и совсем постарше. Она не пьет, насколько я знаю, а вот её супруг, дядя Леша, он напивается каждый день. И когда он пьяный, то почему-то ложится в подъезде прямо перед своей дверью в квартиру. А квартира у них расположена возле лестницы. Поначалу мне было очень неловко переступать через дядю Лешу, чтобы подняться к себе на этаж. Но говорить об этом его супруге совершенно бесполезно. Первый раз я помялась, помялась и, не зная всех этих тонкостей, позвонила к ним в квартиру. Дверь открылась.
— У вас тут, эм... — неловко опускаю глаза вниз на дядю Лешу, — дядя Леша на полу.
— Да ну его, деточка, не переживай. Пни его посильнее и иди, ни о чем не беспокойся. Очухается, сам потом заползет.
Ну ладно, раз такое дело, перешагиваю.
Вот это да! К нам в гости приедет Надя с Лилечкой! Жду с нетерпением!
Надя вообще-то долго и много раз собиралась проведать нас, но все никак не получалось. Теперь наконец-то мы увидимся с ними! Я безумно рада!
В день ее приезда к нам с утра приехали все родственники с Осмака, потом Вадим с папой поехали в Омск встречать их. Остальные остались дома, готовились к встрече. Тася тоже была в предвкушении. Тем более Андрюша первый раз увидит своих новых родных.
Ближе к обеду они приехали. Мама распахнула дверь в подъезд, и я сразу заметила Надю, следом поднимались папа и Лилечка, а Вадим задержался, забирал что-то из машины. Тут же все начали обниматься, затем большой гурьбой ввалились в гостиную. Когда эмоции немного поутихли, я обратила внимание на Лилечку: она очень повзрослела, вытянулась. У нее длинные волосы и маленькие впалые глазки. Честно говоря, я немного растерялась, я ведь представляла ее как раньше, маленькой, а сейчас я совершенно не узнавала ее. Не знала, как себя с ней вести, о чем разговаривать? Странные чувства.
Совсем другое дело с Надей: она как будто и не изменилась со времен нашего переезда, хотя заметно поправилась.
— Ну, родственники дорогие, — голос Нади заполонял собой все пространство, — ну и забрались вы, конечно, в даль дальнюю, глушь несусветную. Лиля, — обратилась она к дочери, — подтолкни ко мне вон ту сумку, да, коричневую. Андрюшечка, это для тебя, малыш, — Надя достала из сумки набор маленьких машинок, — и вот это тоже. В руках у нее появился вязаный серо-синий шарфик и шапочка в тон ему.
— Скажи спасибо, — тут же потребовала от него Тася.
Из большой коричневой сумки стали появляться и другие подарочки, гостинцы для нас всех. Дедуле Надя подарила мягкий небольшой плед и пушистые тапочки. Маме — набор специй и домашний халат, такой же набор подарков получила и Тася. Только халаты у них были разного цвета. Мужчинам Надя протянула по бутылке коньяка, братику — набор железного конструктора и спортивный костюм, а мне — книгу «Энциклопедия морского царства» и босоножки. Всем все понравилось. Потом Надя стала угощать нас пахлавой, орешками и конфетами. Сладости приберегли к чаю.
Немного погодя мы сели за щедро уставленный разными вкусностями стол. Ели, разговаривали, вспоминали прошлое.
Надя с Лилечкой планировали остаться на неделю. Они ночевали у нас все это время, но однажды, уже под вечер, приехал Вадим и сказал, что натопил баню и хочет, чтобы Надя с Лилечкой в ней попарились. Те согласились, и они уехали. Вернулись только через день. В нашей квартире имеется телефон, поэтому мы не переживали: знали, что Надя встретилась там с тетей Олей и ее детьми. Им всем не терпелось услышать новости про Уцик и просто вдоволь наговориться.
Мамочке все это категорически не понравилось.
— Кто ей дороже: я, ее сестра или весь этот сброд?
После того как Надя с Лилечкой вернулись обратно, их снова привез Вадим, Надя с мамой повздорили. Сначала, причиной стали вещи, что Надя прислала  на продажу.
— Рая, — сказала она тогда, — я все сама посмотрела тут у вас, огляделась, приценилась. Не понимаю, почему ты сказала, что у вас это все стоило бы дешевле?
— Надь, а ты сама не увидела разве наши цены, если все рассмотрела?
— Увидела, поэтому и говорю тебе. Ты, извини меня, Рая, конечно, но если бы ты немного приложила усилий и постаралась, эти вещи продались в два счета. Я думала, что так и будет, я думала, что прищлю еще новых.
— Надя, это дорого. Подешевле бы они продались.
— А тогда какой смысл? Я не понимаю тебя, Рая, правда! Ты хоть сама понимаешь, что все могло быть по-другому? Я бы договорилась, сюда к вам запросто бы поезда из Москвы подвозили новый товар. Тебе даже ехать не пришлось в город, у вас же остановка в поселке.
Надя теребила в руках чайную ложечку. Видно было, что она очень взволнована. Тут захныкала Лилечка.
— Мааам, у меня голова болит.
— Мое солнышко, мой цветочек, головка у ней разболелась. Давай тебе сейчас сладкий чаечек сделаю.
— Не хочу, — надула губки Лилечка, — я домой хочу.
— Ну, радость моя, мы же в гостях у тёти Раи, ты же сама говорила, что соскучилась. Ещё немного побудем с ними, а потом домой поедем. Хорошо?
— Хорошо, — вздохнула Лилечка.
— Рая, я тебе поражаюсь, — скривила губы Надя. — У тебя дети, ты сама мне много раз жаловалась, что вам не хватает денег. Я постаралась как могла, нате вам, пожалуйста, готовое дело, можно сказать. А тебе не нравится. А ты ещё и недовольна, а я ещё и виновата.
— Я не говорю, что ты виновата, — мама пристально смотрит на Надю. — Наоборот, я хочу, чтобы всё получилось. Но за такую цену никто не купит. Я их в шкаф сложила аккуратно, ничего не трогала. Я понимаю, что ты потратила деньги. Хотела их отправить тебе обратно, но не знала как.
— А зачем они мне обратно? — Надя разозлилась. — На хрена? Куда я их теперь девать буду? Их продавать надо, а не назад отсылать.
— Не кричи, пожалуйста.
— С каких пор, интересно, ты такая спокойная стала? Правильно твоя мать говорила: «Райка блаженная, живёт в своём мире».
— Ты мою мать не трогай.
— Не трогай! Смотри-ка, советчица нашлась! Зато ты её хорошо трогала, раз умерла она здесь.
— Ты какого хера сейчас херню несёшь?
— Такого хера! Ты что, думаешь, я не знаю? Мне Вадим всё про тебя рассказал. Мать угробили, за отца принялись. Тебе что, трудно его к себе взять?
— Во-первых, при чём здесь Вадим? Я тебе сама сто раз об этом говорила. Ты идиоткой сейчас не прикидывайся. Про отца сто раз говорила. Ты сама сокрушалась, винила Вадима, что это, мол, его родной отец. Чьи слова были? «Рая, ты не права, но он всё же твой отчим, а ему родной отец». А сейчас решила опять Райку выставить говном перед всеми? А сама святошей прикинуться? Что ж ты Вадиму не сказала об этом, что это его родной отец, а Райке вообще он никто? А?
— Ты меня в ваше говно не вмешивай.
— Именно! А чего ж ты сама в него вляпаться всё норовишь? Если такая добренькая, бери его с собой в Уцик обратно. Он с удовольствием поедет.
— Куда я его возьму?
— К себе. Он тебе тоже помогал много, как и братцу моему придурошному. А то, смотри-ка, молодцы какие. Ели, пили за его счёт всю жизнь, а теперь нашли виноватую. Хрен вам, а не виноватая. Я козлом отпущения быть не собираюсь.
— Ладно, — неожиданно примирительно согласилась Надя, — действительно, что мы сейчас об этом говорим? Ещё неизвестно, когда они уедут. И вариант с домом престарелых неплохой, на мой взгляд. Там он всегда под присмотром будет, там врачи, это даже ещё лучше. Уход надлежащий.
— Не знаю, — мама вздохнула, — сколько я интересовалась у людей, нет там ничего надлежащего.
— Рая, не начинай, хорошо? Ты просто злишься на Вадима и поэтому так рассуждаешь. Живут же там как-то люди.
— Живут.
По правде, я разочарована Лидочкой, она какая-то плакса и недотрога. А вчера нажаловалась на братика, хотя он её не обижал.
— Тётя Раечка, — состроила жалостливую гримасу девочка, — ваш Игорёк меня обижает.
— Что такое, моя сладкая?
— Он меня больно толкнул в спину, а ещё утром ущипнул за руку. Вот сюда, — ткнула она пальчиком в правое запястье.
— Ах, он негодяй такой. Ну-ка, иди сюда, Игорь! Ты зачем её обижаешь? Тебе не стыдно, она к тебе приехала как к старшему брату, а ты! Ну-ка, быстро извинись перед ней.
— За что? — недоумевал братик.
— За то, что ты ведёшь себя как дикарь!
— Но я её не трогал!
— Знаю я тебя, не трогал он! Вечно на тебя жалуются. Извинись сейчас же, или никакой улицы больше.
— Извини меня... — нехотя пробормотал братик.
— Хорошо, я тебя извиняю, — примирительно сказала Лилечка.
Братик поспешил покинуть комнату и, проходя мимо меня, тихо прошептал: «Вот же сука!» Понимаю, что надо было отдёрнуть его, так не подобает говорить никому. Но про себя я лишь улыбнулась.
Прекрасно знаю, каким говнюком может быть мой братик, но в этом случае он действительно не виноват. Из коридора, где я перебирала ящик, мне было хорошо видно гостиную, в которой находились братик и Лилечка. Они сидели далеко друг от друга, и вдруг Лилечка ни с того ни с сего пошла жаловаться на братика. Мол, он её толкнул. Может быть, она затаила на него обиду за что-то в прошлом? Может, он толкнул её накануне или нагрубил ей, и она таким образом решила поквитаться, хотя и запоздало? Не понимаю, честно говоря. А может, у Лилечки просто такой характер. Я несколько раз слышала, что дети, которые в семье одни, без братьев или сестёр, чаще всего вырастают эгоистами. Может быть, она и есть та самая эгоистка? Хотя, если вспомнить отношения мамочки и Вадима, неизвестно, что хуже.

глава 88

Через некоторое время, когда мы уже проводили Надю с Лилечкой обратно в Уцик, я, как обычно, вернулась из школы, пообедала и села делать домашку.
Дзинь-дзинь... раздался звонок, кто-то пришёл. Мама открыла дверь, это был Вадим. Вид у того был взъерошенный.
— Рая, отец скончался, — выпалил он с придыханием.
Тишина. Наверное, сказанное Вадимом ещё не совсем дошло до нашего с мамой восприятия.
— Отец умер, — снова повторил Вадим.
— Когда? — лаконично поинтересовалась мама.
— Сегодня ночью.
— От чего? Что случилось? Он же вроде не болел.
— Случилось неожиданно. Он ещё вечером ходил за водой как ни в чём не бывало. Потом мы поужинали, легли спать, он тоже. Всё нормально было, ничего не было заметно. А утром... - Вадим поджал губы, - утром я его стал будить, потому что обычно он рано просыпался, а в этот раз спит ещё. Я зашёл в комнату, дверь к нему была открыта, он не закрывал. Я думал, он просто спит, он лежал как обычно. А потом я смотрю, он уже умер. Не двигается. — У Вадима, голос был взволнованный, кажется, он плачет.
Мама тоже не выдержала, и из её глаз покатились маленькие слезинки.
— Господи, всё так быстро.
— Да, я поэтому к вам приехал. Где Витя? На работе? Я сейчас поеду к нему и поговорю насчёт кладбища, чтобы рядом с матерью похоронить. Пусть он поговорит, он лучше в этом разбирается.
— Да, Витя на работе.
— Я к нему съезжу, а потом, если хочешь, поедем к нам.
— Да, хочу.
— Тогда собирайтесь. А где Игорь?
— Тут рядом, у соседей, там его одноклассник.
— Ну хорошо, я скоро, но, может, мы с Витей съездим ещё по делам, вы ждите всё равно.
— Ладно, делайте всё, что нужно, — всхлипнула мама.
Я смотрела на лежащего в гробу дедулю. Гроб стоял в гостиной в доме Вадима, на двух табуретках. Когда я ехала туда, я думала, что смогу спокойно попрощаться с ним, поцеловать, потрогать его за руки. Но когда вошла в дом, то поняла, что тётя Катя, их соседка, взяла на себя роль главного распорядителя.
— Так, вы садитесь туда, к стеночке. Вот он, ваш дорогой папочка и дедушка, вот он лежит сейчас здесь. Наверное, ему страшно, и не хочется оставлять вас одних, но надо. Все мы будем проходить через это... — Тётя Катя делает слезливое лицо, а на самом деле получается противное.
«Да заткнись ты!» — мысленно ору на неё.
- Вот он, ещё мог бы жить да жить...,- не унимается соседка.
— А зачем под гробом стоит миска с творогом? — спрашиваю я, бесцеремонно прерывая её словесный поток.
— А?.. Эта? — не сразу соображает она, потом, спохватившись, говорит: — Это чтобы тело поменьше разлагалось, не испортилось раньше времени. Творог впитывает в себя всё плохое. Это так надо, — решительно подводит итог тетя Катя.
Сидя на стуле возле стенки, осматриваюсь по сторонам. Присутствие незнакомых людей смущает меня и злит. Две старушки, сидящие на диване, переговариваются между собой и периодически бросают взгляды в мою сторону. А мне так хотелось попрощаться с дедулей спокойно, посидеть рядышком, повспоминать прошлое. Из моих мыслей меня резко вырывает голос тёти Кати:
— Ну что, вы можете попрощаться с ним, подходите, посмотрите на него в последний раз.
Да пошла ты! Моё терпение на исходе. Чувствую себя ужасно. Через некоторое время мы возвращаемся домой.
«Ничего, — думаю про себя, — на кладбище я попрощаюсь с ним как следует».
Папа договорился с Вадимом, что он привезёт гроб, а папа организует всё необходимое для похорон. Людей на кладбище было мало, только наша семья и копачи. Потом приедет Вадим с гробом и Тася, и я думаю, что все остальные с Осмака: тётя Оля, Лида, соседи. Когда хоронили бабулю, на кладбище было больше людей: и с папиной работы, и новые знакомые, и наши соседи на тот момент. А так как дедулю привезут с Осмака, то люди приедут оттуда, те, кто его знал.
«Что-то они запаздывают" — думала я, мне почему-то козалось, что они, наоборот, приедут пораньше. Ждём. Через некоторое время появляется Вадим, он один.
— Вить, мне надо помочь, здрасьте, ребята, — обращается он к копачам, — и вы помогите тоже. Пойдёмте, я покажу всё на месте.
Сначала я не совсем поняла происходящее: а где все? Тася, тётя Оля, знакомые? Вадим приехал один? Бабулина могила находится недалеко от дороги, и мне хорошо видно, что поблизости только машина Валдима. А где же гроб? Я в недоумении. И в чём он просил помощи?
Никто не приехал, кроме Вадима. Гроб он привёз на прицепе. Вадим, оказывается, не смог найти подходящую машину и решил, что так как ехать недалеко, то можно прицепить прицеп к машине и на нём перевезти гроб с дедулей. Прицеп был небольшой, гроб в него не помещался, но Вадим, недолго думая, просто открыл заднюю перегородку прицепа и перевязал гроб покрепче верёвками. А так как дорога до Светлого плохая, одни кочки да ухабы, чтобы совсем не создавать себе проблем, они с Тасей решили, что будет проще забить гроб сразу. Поэтому дедулю похоронили без принятых церемоний и условностей. А я так хотела попрощаться с ним на кладбище. Вадим идиот!
Впрочем, так думала не только я, но и мои родители. Вечером, после похорон дедули, папа сказал:
— Сука, твой брат неблагодарный! Тасина подстилка! Родного отца как собаку похоронил. Я ему, гаденышу, и так всё организовал. Он не то что людей не мог привезти по-человечески проститься, но даже с гробом решил не канителиться. Просто забросил, как полено, и все дела. Ублюдок! Сэкономить хотел. Сука! Даже Таська, шалава, с ним не приехала. В голове не укладывается!
— Ах, Витя, что ты хочешь? Родную мать, родного отца — всех доконал, сволочь! Чтоб сам подох под забором, как собака. Чтоб за всё своё говно он проклят был! Чтоб в этой Германии ему погано было, чтоб эта Германия ему поперёк горла встала!
Вадим поступил подло, на мой взгляд. Разве он не мог похоронить дедулю достойно? Найти машину, не закрывать сразу гроб. Он даже цветочка не привез. А Тася? Ведь она же была в состоянии приехать и похоронить дедулю. Вадим сказал, что ей некогда, она готовит стол. Но когда мы приехали на поминки, после кладбища, то увидели из знакомых за столом только тетю Катю. Даже тети Оли не было.
— Тась, а тети Оли не будет? — всё-таки я не выдержала и спросила об этом Тасю.
— Она знала, что он умер, звать её не собираюсь. Знает, что натворила, вот ей и стыдно.
Так что думаю, Тася могла бы приехать на кладбище с Вадимом. Может быть, ей тоже было стыдно, ведь она, наверняка, понимала, что так нормальные люди не поступают. Хотя, может, ей просто было лень.
Вот и нет больше дедули. Грустно. Остался только Сачок. Но я не знаю, как он сейчас поживает, надеюсь, что у него всё хорошо. Надя говорит, что встречает его временами, общается с ним и отдает ему денежки. Когда она уезжала от нас с Лилечкой, мы передали ей для Сачка немного гостинцев, ещё папа отдал ему свою старую куртку. Она не то чтобы старая, довольно хорошая и тёплая. А себе папа купил длинный пуховик.
На поминках, когда я выходила в туалет, на крыльце курил Вадим, он уже был выпивший.
— Вот, Линда, видишь, как случается...
— Ты о чём?
— О деде твоем. Мы все тут переживали, куда его девать, хотели его в интернат, документы готовили, а оно вон как случилось. Умер твой дед. Вот она, судьба, Линда. Судьба решает всё за нас. Мы переживали, а судьба, видишь, как всё разрешила.
«Или дедуля устал от тебя, идиот!» — подумалось мне. Кажется, Вадим действительно уверен, что судьба решила помочь ему.
Папа снова сильно напился. Хорошо, я заметила: он притащил в прихожую вату и две книги и хотел разжечь костер. Вата немного подгорела, я выхватила у него спички и накричала на него. Он уже порывался так пару раз. Поэтому мне приходится быть начеку. Когда он пьян, я не могу уснуть, все время боюсь, что он натворит что-то ужасное. Братик совершенно не переживает по этому поводу, его это скорее забавляет. Мама сильно кричит, но все-таки тоже относится безразлично, они по ночам спят. А я слежу за папой. Только потом, когда он ложится и крепко засыпает, я могу наконец-то немного вздремнуть. Папа любит нас доводить по пьянке, может сказать гадости, разные оскорбления. Сначала не выдерживает братик, потом мама, они срываются на него, могут заплакать. Папа тогда оставляет их в покое. Мама говорит в таких случаях:
— Чтоб ты сдох, сволочь! Иди куда хочешь, мне все равно. Скорее подохнешь — вздохнем спокойнее.
Мама кричит, плачет, ее всю трясет.
Наверное, папе нравится доводить всех. Потом он переключается на меня, но дело кончается тем, что начинает кричать и орать он. Просто я привыкла, я понимаю, что он пьян и что все бесполезно. Наутро он может ничего не помнить вовсе. Поэтому я стараюсь просто успокоить его, а ему это не нравится.
— Пап, пожалуйста, иди ляг, тебе надо отдохнуть. Мы потом поговорим.
— Ты кто вообще такая, указывать мне, что делать? А, ты кто? Кто ты, девочка? Откуда ты взялась здесь?
— Пап, ну ладно, прекращай, — стараюсь тихонько успокоить его.
— Что прекращай? Что прекращай, дура недоделанная? Ты себя в зеркале видела? Мууу, ты же корова. Корова, что мне прекращать? Му, корова, ты понимаешь вообще человеческие слова?
— Пап, ну не смешно. Пап, ты просто немного устал, тебе надо отдохнуть, — говорю я или просто молчу.
Если я молчу, тогда он говорит:
— Ты что молчишь? Сказать нечего или ты немая? Да, правильно, лучше молчи, идиотка. Тупица, двоечница. Как ты вообще в школу ходишь? Надоела всем! Грязнуля!
Ох, честно говоря, конечно, это обидно слушать. Но если начать реагировать, обижаться, плакать, будет только хуже. Единственное спасение — постараться перетерпеть и дождаться наконец того момента, когда он уснёт. Крепко уснёт. Потому что, если он уснул некрепко и ещё что-то бормочет, засыпая, он может снова встать с кровати, и всё будет продолжаться снова. А вот если он уснул крепко, тогда хорошо, тогда я могу немного прибраться на кухне и, тихонечко пройдя к себе в комнату, тоже лечь спать. Тогда я уже спокойна, что он не натворит разных непоправимых дел, например, не оставит кран в ванной открытым или конфорку на плите, или не начнёт звонить кому-то из знакомых, или не будет прятаться от инопланетян и прятать нас от них. Да мало ли что?
Честно говоря, я за ним присматриваю ещё и из-за мамы, чтобы она немного отдохнула от его поведения, от его неровотрепок. Она накричится на него сполна и потом немного успокаивается.
— Мам, иди в мою комнату, отдохни, не обращай на него внимания, пожалуйста. Он сейчас уснёт. Он так говорит, не подумав.
— Всё эта сука говорит, подумав! — возмущается мамочка, ещё больше повышая голос. — Подонок, вы****ок, чтоб он сдох!
Конечно, было бы лучше, если мамочка тоже не провоцировала его, так бы он успокаивался, возможно, быстрее. Но точно не могу сказать.
В школе предупредили, что в пятницу придёт фотограф, поэтому всем прийти красивыми и с хорошим настроением. Нас будут фотографировать на четвёртом уроке. Коллективная классная фотография с учительницей. И по желанию можно будет сфотографироваться по одному. Я сказала об этом маме.
— Линда, одна тоже сфотографируйся, ничего, за деньги не переживай. Пусть на память останется.
— Спасибо.
— И знаешь что, возьмём Надькину кофту, из ангорки.
— Маам... — улыбаюсь я.
— Да, бери, жалеть не будем. Всё равно без толку лежат, их никто и не купит.
— Но...
— Да, заплатим мы. Потом за нее деньги отошлю.
— Спасибо, мамочка! — бросаюсь ей на шею.
У нас в школе разрешают ходить не в форме. Можно одеваться как хотим, но соблюдать некие правила, а именно: девочкам не надевать брюки. Можно тёмные юбки и разного цвета кофты. Мальчикам же допустимо надевать свитера, но желательно не слишком яркие.
В пятницу, на четвёртом уроке, фотограф был у нас в классе. Сначала мы сфотографировались на общую фотографию, потом по отдельности. С собой фотограф принёс искусственный букет из роз. Пять веточек. Для общей фотографии он вручил его нашей классной, а потом, когда девочки фотографировались отдельно, брали его по очереди. Так что я тоже запечатлелась на память с букетом красных роз в руках.
Надя так и не вышла замуж за дядю Вагифа до сих пор. И живёт он отдельно, в своей квартире. Временами только ночует у Нади, или Надя с Лилечкой у него. Так и живут.
Надя рассказывала маме, что она согласилась было выйти за него замуж, и они отправились в ЗАГС подавать заявление, но, подойдя к зданию, поняли, что ЗАГС закрыт на ремонт. Тогда Надя радостно обратилась к дяде Вагифу:
— Вот видишь? Ха-ха, значит, нам этого не надо. Давай потом как-нибудь.
— Ну и чему ты радуешься? — упрекнула её мама. — Что ж хорошего? Дождёшься, что нервы у него лопнут.
— Не лопнут! Никуда он не денется. Знаешь, Рая, так больше ценить будет.
— Ну-ну, поживём — увидим.
— Вот и увидишь! Его племянник хорошо в Москве устроился, его тоже зовёт к себе.
— А что Вагиф?
— Не хочет. Я его убеждаю, убеждаю, всё бесполезно.
— А почему?
— Говорит: «Кому я там нужен?»
— Ну если не хочет, душа не лежит...
— Знаешь что, — раздражённо оборвала её Надя, — я тоже много чего не хочу. И что? Москва — это шанс, там можно много чего добиться. А он лентяй, тюлень. Правильно, там же шевелиться надо, работать, а тут — на всём готовом.
— Так не бедствует же.
— Не бедствует, и что? Ребёнок растёт, Лилечке и образование надо хорошее получить, и вообще, жизнь нынче дорогая.
— Это ваше дело, — не захотела продолжать эту тему мамочка.
— Но ты, конечно, на его стороне. Ещё бы! Ты такая же: даже несколько сумок и то не смогла продать.
— Я сама их куплю! — не выдержала мама. — Сейчас с деньгами наладится, вышлю тебе всё до копейки!
— Мне так не надо! Я хотела, чтобы ты продавала большими партиями. Крутишься, вертишься, стараешься как лучше. Правда говорят: хочешь хорошее людям сделать — ещё и виноватой останешься!
Выхожу из школы, как обычно, собираюсь идти домой, вдруг понимаю, что следом кто-то пытается догнать меня.
— Линда! — слышу голос Сашки.
Сашка — это тоже мой одноклассник, довольно симпатичный мальчик, и характер вроде нормальный.
— Что? — немного притормаживаю.
— Ты чего это как метеорит носишься? Еле угнался за тобой! — пытается пошутить Сашка.
— Ничего я не ношусь, — пожимаю плечами. — Всегда так хожу.
— Я вот о чём хотел тебя спросить: почему ты никуда не ходишь?
— Куда не хожу? — растерялась от вопроса.
— Никуда, — Сашка состроил глупую гримасу. — Ни в кино, ни на дискотеки, да и вообще никуда. Я же говорю.
— А ты что ли ходишь?
— Не особо, — хмыкнул он. — Но речь-то не обо мне. Может быть, ты выйдешь как-нибудь прогуляться, подышать свежим воздухом?
— Я, по-твоему, что, зомби? Я дышу вообще-то, даже сейчас.
— Ну да, да, конечно. Я не то имел в виду. Или ты не так поняла. Я имею в виду, может, ты выйдешь, может, прогуляемся в кино, например?
— Нет.
— Почему?
— Не хочу, — буркнула я, прибавляя скорость.
Уже рядом мой дом, вдруг заметит мама? И невесть что подумает.
— Может, потом? А, Линда? — голос Сашки звучит умоляюще.
— Нет. Мне пора. Пока.
— Пока, — Сашка вздохнул и остановился. — Пока, Линда, до скорого.


глава 89

По привычке, в своих мыслях я называю братика братиком, а дома обращаюсь к нему по имени. Не знаю, почему так происходит. Ведь он уже изрядно подрос, возмужал. Но, наверное, я всё ещё воспринимаю его маленьким. Так же и с Лилечкой. Я удивилась, увидев её в последний раз, когда они приехали с Надей к нам в гости. Она тоже заметно подросла и изменилась. Но стоит мне подумать о ней, я вижу маленькую крошку, которая забавно улыбается миру, лежа в своей кроватке или ползая по комнате. Эти воспоминания настолько сильны, что не дают мне явственно разглядеть Лилечку нынешнюю. А ведь с нынешней Лилечкой явно что-то не так. Если посмотреть на неё со стороны, на её личность, сущность, то можно подумать, что она очень скользкая и изворотливая девочка. И, притом, кажется... кажется, с ней что-то не так.
Кому, как не мне, не знать, что такое проводить свою жизнь, большую её часть, в мечтах, в мыслях, в воображении? Но, к счастью,  я всегда могла чётко и аккуратно разделять эти два мира друг от друга. Два существования. Просыпаясь утром, приветствовала мир за окном, занималась насущными делами в нём. Делала то, что надо было делать, учила то, что могла осилить своими мозгами, общалась с одноклассниками и воспринимала их такими, какие они есть. Да, в глубине души я могла посмеиваться над ними, над учителями, даже презирать их, но внешне не оскорбляла, вела себя довольно разумно.
Засыпая, я погружалась в свои мечты, и моё воображение, вознаградив себя за целый прожитый день, за свою сдержанность в нём, с лёгким сердцем заступало на долгожданную ночную вахту. И я их больше не сдерживала, мечты. Я мечтала о лучшей жизни, о том, что у меня будет много денег, о самом прекрасном муже на свете, который будет любить меня больше жизни. О путешествиях, о своих будущих собаках и кошках, с которыми мы будем жить в согласии и гармонии. И это было прекрасно. Это было волшебно. На какой-то миг я будто правда попадала в свой выдуманный мир. Но наступало утро, и мои мечты покладисто складывали крылья, отступая в тень.
А что же Лилечка? Создалось такое впечатление, будто ее два мира, настоящий и придуманный, смешались между собой, размывая границы. И это было очень странно, за этим было неприятно наблюдать. Как будто наблюдаешь за чем-то, чего не должно существовать, и от этого тебе становится неловко.
Однажды я просматривала журнал, Лилечка в этот момент находилась поблизости, и там была красивая картинка с аппетитными пирожными.
— Какая красота! — искренне восхитилась я.
Лилечка, тут же взглянув на эту картинку, быстро выпалила:
— Я такие готовила. Я умею.
— Но, Лилечка, — немного растерялась я, — эти пирожные очень сложно приготовить дома.
— Ничего не сложно! Это ты не умеешь. Я готовила.
— Хм... — я замялась, потом решила просто не обращать внимания на ее слова. В конце концов, это не так важно.
— Ты мне не веришь? — повысила голос девочка. — Отвечай! Я их много раз готовила! — кажется, она разозлилась не на шутку.
— Лилечка, не стоит так расстраиваться, — попыталась успокоить ее, а потом добавила: — Я тебе верю.
Но, видимо, что-то в моем ответе показалось Лилечке неискренним. Она тут же закричала что есть мочи:
— Маааам, мамочка!
— Что случилось, солнышко? — тут же прибежала на зов дочери Надя из кухни. Следом в комнату зашла мама.
— Что случилось, Линда? — обратилась ко мне мама, потому что Лилечка горько плакала.
— Ничего, — пожала я плечами. — Мы смотрели картинки, вот...
— Мамочка, тетя Раечка, Линда сказала, что я не умею готовить, что я плохая.
— Что? — округлила глаза мама. — Линда!
— Я такого не говорила, — ошарашенно смотрю на Лилечку.
— Аааа, — всхлипывает она. — Говорила.
В общих чертах и как можно быстрее объясняю, рассказываю происшедшее.
— Мамочка, я же готовила такие пирожные?
Надя, глядя мне в глаза и улыбаясь, произносит:
— Да, Линдочка, Лилечка готовила такие пирожные.
— А она не верила! — злорадствует ребенок.
— Она и мне помогла готовить, и сама готовила. Лилечка очень способная девочка.
— Вот так вот! — самодовольно заявляет Лилечка.
После того как все снова вернулись на кухню, и я осталась в одиночестве, я подумала: «Что это было?» То, что Лилечка приготовила эти пирожные, — это абсолютная неправда, в этом я ни капли не сомневаюсь. Такие пирожные мог приготовить отличный кондитер, и то имея специальное оборудование, красители, форму, талант, в конце концов. И на самом деле, повторюсь, это неважно. Ну, полюбовалась я этой съедобной красотой, но почему же Лилечка так неожиданно и непредсказуемо отреагировала на это? И самое главное, почему Надя поддерживает её в этом? Она ведь сознательно обманывает. Ради чего? Пирожные, хм, это ведь всё ерунда на самом деле. Почему ради этих нарисованных пирожных нужно так много лгать и портить настроение себе и другим? Это совершенно не укладывалось в моей голове. И это был не первый случай.
Лилечка рассказывает разные истории, явно придуманные, но решительно произошедшие с ней, по её убеждению. Верит ли она в это сама? Я не могу сказать. Ну ладно бы, одну-две истории за день, куда ни шло. Но Лилечка постоянно находится в каком-то глубоком и вязком потоке лжи и фантазий. И постоянно тянет в этот поток свою маму, меня, мою маму, да всех вокруг.
А Наде мало того, что я смиренно соглашаюсь со всеми Лилечкиными обманами, она хочет, чтобы я её в этом активно поддерживала и восхищалась ею. Вот уж глупость, на мой взгляд.
— У моей Лилечки просто прекрасная фантазия, все вокруг этому восхищаются! Все её хвалят! Она развита не по годам, это точно! Она выдающийся ребёнок. Никто так в её возрасте не разговаривает, она может с любым поддержать беседу.
«Это точно!» — пронеслось у меня в голове. Я неоднократно была свидетелем того, как Лилечка бесцеремонно влезала в разговоры взрослых, и притом даже незнакомых. Влезала с разными глупостями, ничего выдающегося в них не было.
А ещё меня неприятно удивило то, как пренебрежительно Лилечка отзывается о дяде Вагифе, называет его не иначе как «мудозвон» или «мудак».
— Этот мудак портит нам жизнь, он доводит мамочку до белого каления, не хочет ехать в Москву, дурак!
— Но он же так хорошо к тебе относится! — пытаюсь призвать на помощь Лилечкино благоразумие. — Смотри, ты же сама говорила, что он тебе всё покупает. И это он отправил вас с мамой к нам в гости. Купил вам билеты.
— Ну и что? Подумаешь! Он вообще должен маме ноги целовать за то, что она его терпит.
Хотя, когда Лилечка разговаривала с дядей Вагифом по телефону, голосок у неё становился милым и нежным, как у райской птички.
— Дядечка Вагифик, я по тебе так скучаю.
— Я тоже, мой цветочек, — отвечал на это растроганный дядя Вагиф.
Хотя что в этом удивительного? Так же ведёт себя братик с папой. Примерно так. Он хотя бы не врёт, что собственноручно испёк пирожные-корзиночки с нежно-голубым кремом сверху, на котором трогательно расположились маленькие шоколадные собачки в таких же нежно-голубых кремовых штанишках.
Наверное, такое под силу только Лилечке.

глава 90

Зря я недавно хвалила братика, что он, мол, не обманывает. Он наврал папе, что видел меня с каким-то мальчиком, будто бы я стояла с ним возле школы, вернее, за школой, и он трогал мою руку.
— Линда, ты опять за старое?
 Что? За какое такое старое? Папа, наверняка, имеет в виду тот случай с Сашкой в Дождинке. Но, он ведь знает, что я была не виновата.
— Пап, да такого сроду не было! Игорь не мог этого видеть! — справедливо возмущаюсь я. Если скажу, что Игорь врёт, спровоцирую папу ещё больше. Поэтому пытаюсь не сильно задеть его любимчика. Но ведь это настоящее вранье! Свинство!
— Твой брат заботится о тебе, ты должна ему спасибо сказать. А насчёт твоего поведения, я уже готов махнуть на тебя рукой, неблагодарная дрянь! Если хочешь вырасти подзаборной, то это твоё дело. У меня больше нет сил воспитывать тебя! Пусть!
— Пааап, — слёзы закапали из глаз, — честное слово, клянусь моей жизнью, такого не было.
— Замолчи! Сынок, видишь, какая у тебя сестра? Прошу тебя, только об одном: не будь таким же!
Братик кажется довольным. И папа. Им приятно, когда все их страшные прогнозы насчёт меня сбываются.
Я так и знал, что ты тупая! Хоть два плюс два сложить сумеешь? Я так и знал, что ты идиотка! Что ты лгунья, что ты уродина, что ты мерзость, свинья, шлюха, негодяйка, сука, и ещё много чего.
Когда папа ругает меня, я сразу начинаю сильно переживать. Бешено стучит сердце, голова будто в тумане, и я, правда, начинаю плохо соображать. Потом мне хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть с лица земли навеки вечные. Привычно сжимаю крепко руки и впиваюсь ногтями в ладони. Мне кажется, что так становится немного легче, когда я начинаю чувствовать физическую боль. Будто она облегчает мои обиды. Но никогда мне и в голову не придёт ответить папе на это чем-то грубым или злым. Я могу оправдываться, и то недолго и вяленько, а потом просто молчу и выслушиваю. И жду, пока папа успокоится и всё это закончится. В таком случае он может сказать что-то наподобие:
— Вот же мне мучения с этой придурошной! Уйди с моих глаз. Видеть тебя противно.
В тот момент я вздыхаю немного свободнее: ещё чуть-чуть, и я смогу оказаться наедине со своими мыслями. А там уже и успокоить себя потихонечку, подумать о чём-то другом.
Почему братик соврал про меня? Ума не приложу. Если раньше я ещё могла как-то понять его мотивы, например, он провинился сам и так хотел загладить свою вину, переложив её на другого. На другую. Или хотел выслужиться перед папой, возможно, из-за хорошего своего настроения, или, наоборот, нехорошего, чтобы поднять его. Или за поощрение, например, когда папа пьяный, тогда он мог дать ему денежек, промолвив:
— Только ты у меня, сынок, молодец, с тобой мне повезло. Вот держи, купи себе чего-нибудь.
— Спасибо, — братик крепко обнимал папу и добавлял, — а ты у меня самый лучший на свете.
Да, раньше я хоть могла предполагать братикино поведение, братикин обман, а сейчас совсем не понимаю, почему он так поступает. Просто ради удовольствия? Просто так? По привычке? Это ужасно! Если так будет продолжаться и дальше, то ничем хорошим это не закончится. Для меня.
А я, кстати, стала учиться получше. Конечно, точные науки мне сложно осилить, а вот география, история, литература — мне удалось с ними неплохо поладить.
Тася и Вадим наконец-то получили разрешение на переезд. Они просто светятся от счастья. Буквально на следующий день Вадим был у нас.
— Ах, сестрёнка, скоро твой братишка будет жить в Германии. Там, конечно, всё не так, как здесь. Хватит с меня навоза, говна, нищеты, там, знаешь, как всё хорошо. Там даже бомжи под мостом и то дорогое кофе пьют, мне знакомые рассказывали. А я здесь забыл, когда пил настоящее кофе, а не говно это разводимое.
— Бомжи? — усмехается мама. — А что хорошего пить вкусное кофе и быть бомжом?
— Ты не понимаешь! — отдёргивает её Вадим. — Там бомжи по призванию, ну, как это сказать, они просто как хиппи. А у нас бомжи по нужде, у нас все бомжи. С рождения и до смерти. Потому что, вот ты не понимаешь, но там это жизнь, а здесь выживание. Там еда — это просто еда. Там её бесплатно раздают. Бесплатно! И притом не отходы какие-нибудь там, а фрукты, мясо, соки. А здесь, чтобы такой сок купить ребёнку, надо праздника ждать! Как подарок уже хороший сок. Хороший, а не "Юпи" вонючее.
«А мне нравится Юпи», — подумалось мне. Очень удобно и вкусно, берёшь маленький пакетик и разводишь в воде. И словно сок на вкус.
— Линда, вот скажи мне, ты была когда-нибудь в Диснейленде?
— Нет, — отвечаю я, он же прекрасно знает, что нет.
— А вот у меня знакомый там года не живёт, бывший наш сосед, его дети уже два раза там были, в Диснейленде. И мой Андрюшка там тоже будет.
А я никогда, — подумалось мне, и отчего-то стало грустно. И братик никогда. Хоть я и злилась на Вадима немного за Диснейленд, понимала его. Мне тоже много раз доводилось слушать от одноклассников, как хорошо живут в Германии те, кому посчастливилось переехать туда. Когда бывшие мои знакомые приезжали уже на следующий год проведать своих родственников в Светлый, они выглядели как небожители: в красивой одежде, обуви, с модными причёсками и очень счастливыми. Увы. Я им даже завидовала, я думаю, что мы все им завидовали. Как же так, думалось мне, ведь мы победили фашистов, мы победители! А они живут во сто раз лучше нашего. Почему так? Почему немецкие организации на праздники дарят такие подарки ветеранам, что просто дух захватывает: шоколадные конфеты, рубашки в красивых упаковках, огромные пакеты с продуктами? А наши руководители дарят им только по одной гвоздичке на празднике Девятого мая? Даже не по букету. Им было бы приятно получить огромный букет красивых цветов. Они же заслужили.
Но нет, так происходило и в Дождинке, и в Светлом. Хоть, конечно, главы и чиновники говорят красивые слова в их честь, обычно похожие на прошлогодние, восхищаются ими, а потом просто дарят по гвоздичке. Однажды, правда, я видела, как им распределяли в Дождинке продуктовые наборы на праздник, такие неаппетитные: там была перловка, бутылка подсолнечного масла, две рыбные консервы, и больше не помню что. Мы даже с Ленкой относили такой набор одному ветерану. Мы и ещё два взрослых с нами. Пришли, а в квартире такой ужасный запах. Эта женщина лежит в кровати, болеет, видимо, сильно. Ей даже привстать было неудобно, хотя она старалась как могла. Её какие-то родственники, две женщины, стояли рядом, улыбались, потом благодарили нас.
— Марь Сергеевна, скажи спасибо, вон какой пакет тебе принесли.
— Спасибо, — улыбается Марь Сергеевна. — Мои хорошие.
У меня от всего происходящего остались плохие воспоминания. Мне подумалось, что лучше бы Марь Сергеевну положили в хорошую больницу, подлечили её как следует, одели бы её в красивое платье, помогли убраться в квартире, напекли пирожков. А так, чем мы ей помогли? Она даже консерву без посторонней помощи открыть не сможет. Лучше бы ей торт подарили.
И вот сейчас Вадим, сияя от радости, беспрестанно восхвалял свою будущую жизнь в Германии. Ещё немного, и мама, кажется, заплачет. Ведь ей тоже хочется, чтобы её дети ни в чём не нуждались, и побывали в Диснейленде.
Вадиму захотелось поделиться своей радостью не только с нами, он вскоре отправился прямиком на работу к папе. И уже вечером я услышала от родителей то, что предполагала.
— Рай, ни стыда у него, ни совести, тут могилы его родителей, а он вот так вот всё бросить хочет. Явился ко мне, сволочь, хвастается. На всю администрацию было слышно, как он усирается от радости.
— Ну что ж, они дождались, все бы радовались на их месте, — вздыхает мама. — И я бы радовалась, и ты.
— Хер бы я радовался, просто он тут устроиться не может, вот и радуется.
— А ты что ли можешь? Где наши деньги? Всё просрал!
— Ты чего сейчас начинаешь?
Недавно мы к своему ужасу узнали, что все папины деньги с продажи нашего дома в Уцике, которые он вложил в проценты, прогорели. То есть совсем исчезли. И у нас теперь нет этих денег. И никто нам их не вернёт. Мама, когда услышала об этом, плакала очень долго.
— Это всё твоя жадность, — обвиняла она папу. — Сколько раз тебе говорила: купи квартиру, а ты, крахобор, всё жадничал. Вот и дождался теперь.
— Что ты паникуешь? Всё же нормально, за квартиру эту платим вовремя. Потихоньку выплатим всю сумму.
— Что я паникую? Ты что, придурок совсем? На хрена мы платим? Мы могли бы купить давно своё жильё. Своё! А теперь ни жилья, ни денег.
— Дура! — орал папа. — А эта квартира, по-твоему, что, пустое место?
— Она не наша, если тебя уволят?
— Не уволят! Кто захочет в этой дыре работать?
— Ты же захотел. Мы вообще в городе могли купить жилье. Я тебе говорила, мудак.
— Да заткнешься ты в конце концов? Благодаря мне, твоему мужу, у нас есть квартира. На моей шее все сидите, ножки свесили. Тунеядцы!
— Кто тунеядцы? Это вообще-то твои дети.
— Дети, эта корова уже взрослая, могла бы пользу приносить в дом. Курица навозная.
— Какую пользу? Она учится вообще-то.
— Экономить бы научилась.
— Она и так в дырявом ходит, куда экономнее-то?
— Ну тогда попроси своего братика поганого, пусть тебе поможет, он же теперь богатый у нас, будет деньгами направо и налево сорить.
— При чем здесь он?
— При том, сколько раз он хвастал, что ему теща теперь ойро просылает. Витя, — передразнил он Вадима, — правильно говорить не евро, а ойро. Мне теща присылает когда денег, прям я ее так люблю.
— Еще бы, — усмехнулась мама.
— А когда здесь они жили, теща с тестем копейки считали, он, наверное, не любил их. А там смотри-ка, лишние деньги у них появились, ойро.
— Ну и к чему ты сейчас об этом говоришь? — спрашивает мама.
— К тому, что твой брат — ублюдок засранный. Чтобы он загнулся в своей Германии. Сука, ни копейки от него не дождешься. Сейчас и дом продаст, и машину, еще и с полными карманами денег поедет туда.
— Хорошо чужие деньги считать, когда свои просрал, — укорила его мама.
— Не твое собачье дело! Ты туда ни копейки не вложила. Это я должен переживать.
— То-то я смотрю, ты весь испереживался, на говно изошел от зависти.
— Что? Это я завидую? Кому? Твоему брату недоделанному? Ха, еще посмотрим, как он там приживется. Посмотрим еще, как он там запоет. Еще поплачет!
Но вопреки папиным ожиданиям, Вадим и не собирался плакать. Перед их отъездом мы все-таки решили собраться всем вместе и попрощаться как следует. Было жалко, что они уезжают, ведь все равно мы привыкли друг к другу, и у нас больше не оставалось других родственников. Ведь хуже тому, кто остается, сейчас это были мы.


глава 91

Неужели человеку нужно бороться за своё счастье? Как, с кем? С миром, с судьбой? А если принять во внимание много раз слышанные слова, что всё уже предрешено заранее в наших судьбах, то и с самим Богом? Я не хочу бороться с Богом, не хочу с судьбой. Значит, мне не видать своего счастья?
Что такое счастье? Какое оно? У всех разное? Быть богатым, любимым, удачливым — это значит быть счастливым? Или счастье не зависит от всего этого? Что для меня счастье? Спокойствие.
Я думаю, что счастливый человек — спокойный человек, и он хочет, чтобы вокруг тоже были все спокойные, умиротворённые. А если человек несчастлив, то он и в жизнь других вносит сумятицу, неопределённость, беспокойство.
Или это дело каждого человека. Может, для кого-то счастье — это и есть сумятица? Как по мне, это глупо. Но я знаю многих людей, которые сознательно выбирают хаос и создают его вокруг. С другой стороны, может быть, они поэтому так поступают, что несчастны? Едва ли осознавая это.
У братика неприятности: он с одним мальчиком украл мороженое из магазина, их поймали, в дело вмешалась милиция. На первый раз простили, но сказали, что если такое повторится, ему не сдобровать.
Папа очень расстроился, кричал на братика, обзывал его:
— Сученыш, тебе что, мороженое не дают?
Братик плакал, клялся, что это случилось в первый и последний раз, что он вовсе не виноват, что подбил его на это другой мальчик.
— Больше не общайся с ним! — велел ему папа.
— Хорошо, никогда!
Немного погодя мы узнали, что братик играет в карты на деньги. Странно, но во второй раз папа уже не так сильно орал на братика, а потом даже улыбнулся и поинтересовался:
— Хоть выигрываешь-то? Коза Ностра, хм.
— Да, пап, я много раз выигрывал, — самодовольно выпалил братик.
После отъезда Вадима время шло своим чередом: папа работал, мы учились, временами к нам в гости приезжала тётя Оля, иногда одна, иногда с дочерью.
Я закончила школу, хотела поступать в техникум, но поняла, что это всё бесполезно. У нас в семье нет лишних денег, и даже если бы мама настояла на моём поступлении, были бы большие сложности. Ведь неизвестно, как бы я устроилась на новом месте. Да и помогать нужно было.
Спустя немного времени устроилась продавщицей в ларёк. Сутки через сутки, работа мне не была в тягость, я быстро освоилась.
Хотелось бы, чтобы в памяти остался красивый сказочный выпускной, я на нём в шикарном платье в пол кружусь по паркету и произвожу на всех неизгладимое впечатление. Хотелось, но этого не было. Так как класс у нас и так был маленький, ещё и ушли трое учеников. Двое переехали в Германию, один покалечился. Хотел прыгнуть с моста вниз, дело было зимой, думал приземлиться в сугроб, это они так с друзьями развлекались. Вот он не рассчитал и неудачно приземлился. Теперь говорят, всю жизнь будет хромать и с головой будут проблемы. А всё опять же, по пьянке. Напились пива, возомнили себя крутыми ребятами, и понеслась душа в рай.
Вот и в связи с этими событиями мы решили, что у нас вообще не будет выпускного. Просто собрались на прощание в классе, принесли сладости, взяли в столовой чайник, попили чайку, поболтали, посмеялись, поиграли в разные дурашливые игры, наподобие той: «На какой предмет мебели похож этот ученик?» И вот все говорят, как они его видят, а тот, кто водит, должен угадать, про кого идёт речь. Но перед этим надо, конечно, всем определиться, про кого именно будет идти речь в данном конкретном случае.
Я не сильно, вообще-то, расстроилась по поводу выпускного, ну раз так сложилось, что ж поделать? Да и, честно говоря, мы бы и выпускной навряд ли потянули. В любом случае я бы не смогла на него пойти. А так, даже удачно сложилось.
После школы ни с кем не общалась из бывших одноклассников. И вообще, всё произошло так быстро. Вроде ждёшь, ждёшь окончания учёбы, а потом раз — и школа уже позади.
Этим летом Надя отправила к нам Лилечку погостить. Почти на два месяца. Сама она жила всё это время в Москве, снимала квартиру через знакомых, подешевле. Наде очень нравится в Москве, она очарована этим городом. А дядя Вагиф не любит Москву.
Лилечка весьма сдружилась с моей мамой, ей удалось за короткое время настроить её против нас всех, даже против папы.
Однажды он, папа, вернулся из командировки, на три дня ездил с ребятами-спортсменами в соседний район. Вернулся под вечер, уже поддатым. Мама открыла дверь, он ввалился в прихожую.
— Раечка, ты моё солнышко.
Затем доковылял до кровати и упал в неё. Спустя мгновение спальня наполнилась его храпом.
— Мам, не трогай его, пусть спит, — прошу заранее, предугадывая ее воинственный настрой.
— Вот же скотина, нажрался опять, — посетовала мама, но понимала, что я права и сейчас не лучшее время для обвинений.
Через минут двадцать я замечаю, как из спальни на цыпочках выходит Лилечка и направляется прямиком к маме на кухню. Мне стало любопытно.
— Тётя Раечка, — Лилечка театрально подносит ладошку к губам, — мне кажется, что дядя Витечка вам изменяет.
Вот так заявочка! Не знаю, то ли улыбаться, то ли возмутиться. Да как вообще ей это пришло в голову?
— Да, да, — сосредоточенно кивает она головой, — я сейчас была в спальне и увидела, что у него из кармана записка торчит, я её ещё заметила, когда он пришёл. Она от любовницы. Мне вас так жалко, тётя Раечка.
Мама прямиком направляется в спальню. Видимо, за запиской, только бы она его не разбудила!
— Лилечка, это какие-то записи про столовую. - говорит она после.
— А, — Лилечка ни капельки не смущена.
— Но ты знаешь, милая, — мама ласково обращается к шпионке, — ты права. Эта гнида мне всегда изменяет. Даже ты это поняла, солнышко. Знала бы ты, сколько я от него натерпелась!
— Да, тётя Раечка, я сразу поняла.
Сумасшедший дом, — думаю про происходящее и отправляюсь в магазин за хлебом.
Кстати, мама потихонечку отослала деньги Наде за те вещи, которые она прислала нам на продажу. Надя хотела тут же прислать ещё, но мама сказала: «Не надо». Эти вещи до сих пор лежат у нас в комнате. Правда, кофты я ношу.
Папа говорит, что им выдают не всю зарплату на работе, так как нет денег. На что мама заявляет, что он врёт. Но даже если и так, сделать она ничего не может. Поэтому всю свою зарплату в ларьке я отдаю ей до копейки. И мне очень приятно, что теперь мы можем купить побольше еды для нас. Мне повезло: хозяин нашего ларька разрешает нам брать зарплату каждый день, то есть отработала смену, передала товар сменщице, а учёт мы ведём каждый день, если всё нормально, недостачи нет, смело бери заработанное. Только надобно записать, конечно, минус зарплата за смену в общую сумму. Моя сменщица — женщина постарше, мы с ней хорошо сработались, доверяем друг другу. Она если и химичит что-то, делает это так, чтобы не страдало общее дело. Поэтому у меня нет к ней никаких претензий.
Насчет ее химичества. Ну, например, вафельный стаканчик мороженого стоит два рубля, а тот же стаканчик с изюмом — два рубля пятьдесят копеек. Моя сменщица покупает на рынке грамм двести изюма и втыкает его по три-четыре штучки в стаканчик, в обычный стаканчик по два рубля, а продает, соответственно, по два пятьдесят. Вот и навар. Еще есть такие клиенты, которые могут оставить сдачу, пусть даже немного, но все же за смену набегает. И пьяные. Хоть моя сменщица и может их обмануть, но сильно не наглеет, так, чтобы незаметно было. Они же покупают в основном по многу: водку, шоколадку, сигареты, пакет, жвачки, орешки какие-нибудь, газировку. Она и сама им предлагает: «Мол, это возьмите, такое вкусное». Они и берут. Подсчитав итог, к общей сумме она запросто может приплюсовать два-три рубля. Даже если они и потом обратят на это внимание, вряд ли придут разбираться. Скорее махнут рукой.
По окончании смены я всегда захожу на рынок или в магазин, покупаю хлеб и майонез — это стабильно, и еще чего-нибудь могу прихватить. Затем направляюсь домой. Хлеб с майонезом — это довольно вкусно и сытно, мы едим его со сладким чаем. Не скажу, что моя зарплата большая, и я могу себе позволить покупать колбасу, сыр и еще какие-нибудь деликатесы. Но все же питаться мы стали лучше. Остальные деньги отдаю маме. Только проработав три месяца, позволила купить себе теплый длинный свитер, потому что в ларьке стало холодно, и я боялась заболеть. Ведь когда открываешь зимой форточку-окошко, сразу налетает сквозняк, бррр.

ГЛАВА 92

Мою нынешнюю работу в ларьке я получила с помощью напарницы, с которой сейчас работаю. Я довольно неплохо знала ее: она наша соседка по дому, живет в соседнем подъезде. Мы здоровались друг с другом, иногда перекидывались парой слов, всегда улыбались при встрече.
И вот как-то мы с ней разговорились, я сказала, что вряд ли поступлю куда-то после школы, а скорее всего буду подыскивать работу. И вот совершенно неожиданно она и заявляет мне в тот момент: «А что, если тебе пойти к нам?» У ее работодателя, хозяина этого ларька, в котором она работала, еще два таких же в Светлом. И все продавщицы поэтому знают друг друга, иногда отмечают вместе праздники, дни рождения. Не так основательно, конечно: собираются в ларьке, именинница угощает, сооружает нехитрую закуску. Но это я уже узнала потом. А на тот момент у нее как раз ушла сменщица, и им просто позарез была нужна новая продавщица.
— Я была бы рада, — ответила ей, — только у меня нет опыта в этом деле.
— Ничего, это не так сложно, я тебе все покажу.
Мама сначала была категорически против моей новой работы.
— Нет, работать по ночам — это ужасно! Неизвестно, чем они там занимаются!
— Мамочка, но ты же знаешь Валю? Разве она посоветовала бы мне плохое? И я смогу помогать тебе, всем нам. Там зарплату выдают каждый день. Пожалуйста.
Затем мама поговорила обо всем с папой. Я даже не поняла, как он отреагировал. Последнее время мы мало с ним общаемся. После того как я окончила школу, а прошло еще очень мало времени (были экзамены, потом аттестат), я и не думала затягивать с этим вопросом. Но еще до того, как прозвенел последний звонок, он начал выговаривать и маме, и мне.
— Тунеядка! Вот увидишь, никчемное существо, что зовется нашей дочерью, ни хрена не добьется в этой жизни. Нахлебница, только и будет жрать да срать. На большее она не способна.
Но, справедливости ради, надо сказать, что в принципе он всегда так отзывался обо мне. Просто с окончанием школы он стал говорить так чаще, каждый день, несколько раз на дню.
Мне думается, что папа благосклонно отнесся к тому моменту, в моей новой работе, что я теперь буду получать зарплату. А раз так, то стану помогать маме, значит, он сможет откладывать еще больше со своей зарплаты. Но была и еще одна причина, на мой взгляд: папе хотелось посмотреть, как я опозорюсь.
— Вот я посмеюсь над этой идиоткой, когда она сделает недостачу! Вот я посмеюсь! Если надеется, что я буду платить за эту корову, пусть не рассчитывает! Пусть разбирается сама! Всю жизнь в математике дура дурой, пусть ее там как следует обдурят. Пусть опозорится на всю округу!
Не очень-то это весело, когда родители не верят в твой успех, и, более того, всячески предвкушают твое падение. Но мне было все равно. В любом случае, деваться мне некуда.
На работе было спокойно. Хоть там постоянно надо было вертеться как белка в колесе, я справлялась. И притом наплыв покупателей был цикличный: в основном это с утра и после работы. А в дневные и вечерние часы было поспокойнее. Можно было и перекусить, и даже немного почитать. Покупатели быстро привыкли ко мне, многие из них приходили каждый день. Порядком было и выпивох, эти приходили за спиртным. Ларек работал круглосуточно, поэтому постучать в окошко и попросить бутылку могли и среди ночи. Но таких было немного. По ночам мне удавалось немного вздремнуть.
Некоторые парни и мужчины не прочь были познакомиться со мной поближе, я относилась к этому спокойно, старалась переводить все в шутку. Но даже те ребята, которые были настроены с самого начала, ну, скажем, борзо, что ли, со временем стали относиться по-доброму.
Бывали, правда, и нехорошие моменты. Однажды ночью, когда у меня попросили водку в долг, а я отказала, двое мужчин разбили витрину и забрали товар: две пачки сигарет, одну шоколадку и банку пива. Стоило ради этого так поступать? Я знала этих мужчин, они не соображали даже толком в тот момент, были сильно пьяные. И когда я стала ругать их и выговаривать своё недовольство, они пробурчали:
— Сами знаем, как поступать, — и отправились восвояси.
Но далеко им уйти не удалось, потому что рядом с ларьком, метрах в двухстах, был расположен полицейский участок, и их там заприметили. Через некоторое время подъехала патрульная машина, я и рассказала милиционерам, как всё случилось.
Те мужчины пришли рано утром с повинной, возместили убытки и заверили, что оплатят починку стекла. Но решать было не мне, а нашему хозяину. Он согласился.
Постепенно познакомилась и с патрулирующими милиционерами: они проезжали мимо меня ночью по нескольку раз, временами покупали что-нибудь, интересовались, как дела. Так что жаловаться мне было не на что.
Тем более что по прошествии трёх месяцев моей работы в ларьке ко мне обратился наш хозяин, Егор Александрович.
— Линда, ты не хочешь попробовать помочь мне с бухгалтерией? Я буду тебе доплачивать. Возьми сначала ваш ларек, попробуй, потом со временем другие. Может, постепенно. Вести бухгалтерию, ну там всякие накладные, изменения в ценах, желательно и для налоговой готовить отчёты.
Я даже опешила от такой неожиданности. Конечно же, я была не против, тем более я пару раз уже помогала с бумагами Егору Александровичу. Но всё же я сказала:
— Но ведь этим занимается Виктория?
— Да, но она медлительна и постоянно запаздывает, к тому же капризничает: то буду, то не буду. Любит, чтобы её уговаривали. Да и, честно говоря, ошибок у неё много, приходится проверять. А у меня и так работы по горло. Какой же мне тогда в ней смысл?
На самом деле, я это знаю: Вика постоянно хвалится нам, какая она незаменимая сотрудница, и что всё вокруг держится на её и только её плечах. И ещё есть у неё одна слабость — она уходит в запои. Хоть ненадолго, дня на три-четыре, но тем не менее. На это время её подменяют девочки, она их просит заранее, да они и сами уже знают. После таких запоев она выходит на работу с препаршивейшим настроением, и ей надо ещё пару дней, чтобы прийти в себя.
— Хорошо, я согласна, — отвечаю сдержанно, хотя внутри меня бушует огонь ликования и торжества.
Ого, да я произвожу впечатление умного человека, раз мне хотят доверить вести документацию. Так я стала работать и с бумагами, мне и это было несложно. Хоть по математике у меня и были тройки с натяжкой, тем не менее с цифрами я ладила. Посчитать, сложить, вычесть, умножить, подвести итог — это же не так и сложно. А самое приятное — это денежная надбавка, плюс ещё Егор Александрович стал приплюсовывать мне каждую неделю к моим заработкам премию. Красота!
С папой мы теперь почти не разговаривали, он общался со мной сквозь зубы и, как мне думается, еле терпел моё присутствие. Хотя я изо всех сил старалась сгладить любые острые углы. Даже пробовала поговорить с ним, обсудить новости. Но нет, ему ничего не нравилось. И от моих попыток становилось только хуже. Правда, он теперь и не ругал меня, не обзывал, вернее, не так часто, как раньше. В конце концов, я просто старалась не попадаться ему на глаза лишний раз. Теперь папа получает удовольствие, задевая меня через братика.
— Сынок, ты у меня ещё всем покажешь! — произносит папа бодро. — Пойдёшь работать с папкой своим, будешь начальником. Устроим тебя в спортивный институт, у меня там много знакомых. Это пусть другие без образования обходятся. Посмотрим, что они потом запоют. Как потом заноют.
Это камни в мой огород.

ГЛАВА 93                Мне нравится покупать маме и братику подарки. Как только я стала получать зарплату, и потом, когда зарплата стала больше, братик изменил своё отношение ко мне. Теперь он был гораздо покладистее и послушнее. И хоть мне понятны причины такого переосмысления, всё же я рада и, как могу, поддерживаю его. Тем более, как бы папа ни восхищался своим сыном, он довольно прижимист, если не сказать жаден. Да, что уж там, он настоящий скряга, как характеризует его мамочка. И поэтому щедрые денежные излияния свойственны ему только в пьяном угаре, и то до тех пор, пока он не оклемается и не начнёт раздражаться и сокрушаться по этому поводу, по поводу своих неопрометчивых поступков.
Жадность — не думаю, что мне присуще это свойство. И это хорошо. Не хотелось бы быть похожей на своего папу. Сколько помню себя, он всегда был таким, чуть лучше или чуть хуже, но примерно одинаковым. Выпросить у него необходимую сумму было очень сложно, почти невозможно, и мамочка начинала его обрабатывать задолго до своих просьб. Будь то новые ботинки братику, школьные принадлежности, да и просто разные необходимые в обиходе вещи. Несколько раз, когда деньги были нужны позарез, мама даже провоцировала его на выпивку.
Поэтому я терпеть не могу, когда мама или братик начинают, оправдываясь или заранее извиняясь передо мной, просить что-то приобрести.
— Мам, пожалуйста, просто скажи, что тебе нужно. Я ведь не знаю, а тебе этого хочется. И ты всегда можешь брать мои деньги, сколько тебе надо, всё. Я ещё заработаю потихоньку. И это не мои деньги, а наши. Ты же знаешь. Мне очень обидно, что ты так говоришь.
— Хорошо, Линдочка, прости меня, спасибо тебе. Потом папа мне даст с зарплаты, я верну.
— Не надо. У меня навар вчера образовался, я тебе в ящик его на кухне положила.
— Не надо, доченька, возьми себе, купи что-нибудь.
— Мама, если что, потрать на что захочешь. Я куплю.
Стараюсь по возможности покупать маме разные подарочки, правда, не такие дорогие, как хотелось бы, но от всей души: бусы, пояски, кофточки, косметику. Чувствую себя счастливой, когда мама радуется. Так же и с братиком: я понимаю, что его поведение — следствие папиного воспитания, нет, скорее папиного влияния на него. Нехорошего влияния. Он ребенок, младший братик, и естественно, что ему хочется разных мелочей: игру, мяч, новый пенал, кроссовки. Тем более у меня есть возможность покупать всё подешевле.
Егор Александрович некоторое время назад попросил снова помочь ему, конечно, не безвозмездно.
— Линда, у меня полно работы, зашиваюсь. Ещё ларек открываю в Осмаке. Ты не могла бы съездить в город за товаром? Список я у девчонок взял.
— Но как? — растерялась я. — На автобусе? А много товара?
Зачем спрашиваю, знаю же сама, что много. Блоки сигарет, ящики со спиртным, шоколадки, мороженое, вафли, зажигалки — да, очень много.
— Ну, товара как обычно.
— Но как я его донесу? Довезу, вернее?
Егор Александрович громко рассмеялся.
— Линда, ну ты даёшь! Ты что, правда подумала, что на автобусе? Ха-ха, нет же, с Лёхой поедете. На моей старой машине, я недавно новую приобрёл.
Лёха — это племянник Егора Александровича, он довольно часто брал его вместо шофёра. Как же я сразу не сообразила, растерялась, наверное. Или меня смутил тот факт, что если бы меня тоже повёз Лёха, то на чём бы поехал Егор Александрович? В общем, неважно. Я поеду в город, на оптовку!
— Если ты не хочешь, или у тебя дела... — начал было Егор Александрович
— Нет, — перебила я его, — никаких дел, всё в порядке, я съезжу.
Вот так и началась моя эпопея знакомства с оптовыми продажами, рынками и всей этой предпринимательской суматохой.
— Вот спасибо, выручишь. Ты не переживай, Лёха всё там знает, покажет тебе нужные контейнеры. А ты там сообразишь по ходу.
Интересно, почему он отправляет меня с Лёхой? Ведь он же мог справиться и один?
— Ты главное, бери всё по списку: мелочи, алкоголь на оптовке, потом за мороженым заедите, и на сегодня всё. Деньги, я тебе доверяю. Никому их не давай. Ты меня поняла?
— Да, — конечно, я его поняла, мне бы и в голову не пришло такое. Интересно, он имел в виду Лёху? Хм, теперь понятно, кажется, вот и ответ на мой вопрос.
— На бензин и сигареты я ему уже дал, рассчитаюсь за поездку тоже я. Ты в эти дела не лезь. А то знаешь, он парень хоть хороший, но вредный. Деньги держи при себе, вот тебе сумка на пояс. Когда выходишь из машины, курткой прикрывай.
— Хорошо, — старательно запоминаю сказанное.
— Я надеюсь на тебя. Ты извини, что напрягаю, но что ж поделать, если ты такая незаменимая, — улыбается Егор Александрович.
— Хорошо, я всё поняла, — улыбаюсь в ответ.
Так я стала помогать Егору Александровичу и с товаром. Достаточно было пару раз смотаться в город с Лёхой, как я всё сообразила. Контейнеры на оптовке, мороженое на фабрике, некоторые мелочи на базах. Поэтому-то я и могла отныне покупать продукты и вещи гораздо дешевле, чем они продавались в магазинах в розницу. А разница в цене была ощутимая.
В городе, рядом с продуктовой оптовкой находилась и вещевая. Сначала я постеснялась попросить Лёху зайти туда, чтобы осмотреться на месте: маме как раз не помешали бы тёплые носки и какая-нибудь кофта, но потом Лёха сам предложил.
— Ты не против, я забегу на вещевую, куртку бате надо глянуть.
— Нет, совсем не против. Можно я тоже посмотрю вещи?
— Конечно, идём, я тебе покажу, тебе что надо?
— Да так, хотела посмотреть жакетки.
— Идем, объясню, там запутаться можно с непривычки.
— Спасибо.
В целом мы неплохо ладили с Лехой: не лезли друг к другу с разговорами в машине, не сплетничали, были вежливы.
Конечно, девочкам, моим коллегам, вряд ли была по душе моя ктивность. Несколько раз я слышала от них подколки и шпильки в свой адрес, но предпочитала делать вид, что мне все равно и я не воспринимаю их слова всерьез.
— Линда, чем ты это приворожила Егора нашего? Вроде сисек нет, лицо тоже не писаной красавицы. А сознавайся, чем ты его опаиваешь? — Валя пристально смотрит на меня, кажется, она ревнует. — Мы с девчонками все понять никак не можем: ты же шмакодявка такая, тихоня, а смотри, как быстро все к ручонкам своим прибрала.
Я никак не отреагировала на этот очередной выпад. А что я отвечу? Нет, не привораживала, или: «Ах, приворожила!» Что бы я ни ответила, Вале все равно не понравится.
— Ну чего же ты притихла? — не унимается моя напарница.
— Ищу свои записи.
— Ты что, спишь с ним?
— С кем?!
— С Егором Александровичем?
— Дура!
— А что? С чего бы это он к тебе так проникся?
— С того, дорогуша, что в моей голове мозг используется по назначению, — отвечаю и широко улыбаюсь, мол, как будто и шутка, и в то же время не хочу накалять обстановку. Мне с ней еще работать.
— Нет, ну правда, Линда, — градус напряженности спадает, — как тебе так удалось? Я вот когда тебя на работу к нам звала, не предполагала, как ты тут все запряжешь.
— Я тоже не предполагала, Валя. Все само собой как-то получается. У тебя дочка, с мужем проблемы, тебе не до этого, а у меня времени побольше, вот и вся логика.
— Ну, может быть, и так. Он же ходок, ты в курсе?
— Я в курсе, и это не моё дело.
На самом деле я знаю, откуда ноги растут у всех этих сплетен и разговоров: это всё исходит от Виктории. Это же она до моего прихода помогала Егору Александровичу с бухгалтерией, да и что греха таить, спала с ним. Она сама об этом мне рассказывала, и другие девчонки. Насчёт бухгалтерии, да, теперь это моя вотчина. В налоговой отныне свой человек, образно. А что, я только рада. Теперь финансово завишу только от себя. А вот насчёт того, что они спали, я тоже стараюсь много не болтать. Вовсе не потому, что я вся такая из себя ханжа, напротив, ничто человеческое мне не чуждо. И я бы с огромным удовольствием посплетничала от души с той же самой Валентиной, но понимаю, что стоит мне сказать хоть слово, о нём тут же станет известно всем вокруг. И так, слово за слово, я легко погрязну в этом глубоком, вонючем болоте сквернословия и интриг. А мне и своих проблем хватает. И так девочки за милую душу приплетают мне много всего, о чём я даже не подозреваю.
Теперь я стала гораздо лучше одеваться, стала увереннее, просвещённее в вопросах предпринимательства. И мне всё это чертовски нравится.
Конечно, предсказуемо, что мои пусть небольшие успехи никак не впечатлили моего папу, скорее наоборот: они его дико раздражают и бесят. И, наверное, от моего полного уничтожения собственными руками его останавливает только то, что я приношу домой деньги. Если бы не мама, он бы вообще не давал ни копейки в семью, просто она настаивает и ругается с ним, чтобы он отдавал часть зарплаты.
— Дочь тебе не обязана! — упрекает она папу.
— Обязана! Еще как обязана! Кто ее кормил, поил, одевал? Пусть теперь оплачивает все это.
— Хорошо, но твоего сына она тоже должна кормить?
— Заткнись! — повышает голос папа. Да, легче накричать, чем признаться в маминой правоте. — Иди на хер отсюда, вечно настроение портишь. Сынок, на тебе денежку, купи себе что нужно.
— Спасибо, пап, — протягивает братик руку за денежкой.
— Вот скажи, я что, тебя не кормлю? Ты голодаешь? — видимо, папу задевают мамины упреки.
— Нет, — улыбается братик.
— Вот и я думаю, что нет. Иди скажи это своей тупой матери, что ты не голодный, слава Богу.
— Пап, да ладно тебе, не переживай, — старается успокоить его братик.
— Это ты своей матери скажи... и сестре, — косится он в мою сторону.
Вообще-то он предпочитает не общаться со мной напрямую, а действовать через маму или братика.
— Рая, скажи своей дочери, пусть закрывает за собой в ванной шампунь. Игорек, попроси свою сестру не быть такой свиньей и подмести пол, пусть хоть немного поможет матери. Рая, заставь свою дочь оторвать свою задницу от дивана и почистить картошку. — И все в таком духе.
Или же он просто выражает свое недовольство мной, процедив сквозь зубы: «Сука, ничего, скоро ты дождешься! Узнают все про твою гнилую душенку!» «Вот же паскуда, ничего ее не прошибет!» «Лыбится она тут, уродина!»
Случилось несчастье: у тети Оли погиб сын по пьянке. Была драка, и его пырнули ножом. Вроде двоих задержали, разбираются, но там такая каша в показаниях. Все участники были сильно пьяны и сами толком ничего сказать не могут.
Тетя Оля, конечно, чуть с ума не сошла от горя. Похороны были в Осмаке, мы всей семьей сразу поехали к ним.
Перед тем как поехать уже на кладбище и затем на поминки, я отсчитала несколько купюр и оставила их у себя в комнате на тумбочке. Приедем, передам их тете Оле тихонько или Лидке, а она потом матери. Там уже по обстоятельствам посмотрю. Я не жадничала, и сумма была довольно приличная.
Затем я решила привести себя в порядок перед отъездом: пошла в ванную, расчесалась, переплела косичку, умылась. Прошла в прихожую, надела куртку и взяла сумочку. Возвращаюсь в комнату, чтобы взять и деньги, а их нет. Меня аж как током ударило! Деньги исчезли. Прекрасно понимаю, что они исчезли не сами по себе, их кто-то взял. Не по ошибке, не нечаянно, а нарочно. Конечно, это не мама, об этом и речи быть не может. Папа? Ну, он бы мог, но нет. Братик. Я не раз замечала, что у меня пропадали деньги: с кармана, с кошелька, из моей комнаты. И пару раз я намекала ему об этом, мол, если что надо, просто скажи. На тот момент мне не хотелось задевать его самолюбие. И, честно говоря, мне было очень, очень стыдно за него и за всю эту ситуацию. Но теперь это были, можно сказать, похоронные деньги. И это же очень подло.
После недолгих раздумий я решаюсь: выхожу в гостиную и громко говорю:
— У меня кто-то взял деньги, это я приготовила для тети Оли. Пожалуйста, верните.
В квартире воцарилась такая тишина, что никто, кажется, не дышал в этот момент.
— Линда, ты уверена? — спрашивает растерянно мама. — Может, они упали куда-то или ты их переложила, — говорит она, и ей самой стыдно.
— Да, мама, я уверена. Мне нужны эти деньги, их надо отдать. Пожалуйста, верните деньги.
Ни братик, ни папа не проронили ни слова. Они просто сделали вид, что не слышат меня, а если и слышат, то не понимают, о чём я говорю вообще.
Что ж, делать нечего, я передала потом деньги Лидке с соболезнованиями, но сумма была меньше, и это были мои последние деньги на тот момент.
Как же мне было обидно! Я лежала на кровати и обливалась слезами. Как он мог? Это противно! Это мерзко! Хорошо, предположим, папа не причастен, и он ко мне плохо относится, но ведь он тоже прекрасно знал, что это дело рук Игоря. Прекрасно знал! И почему не сказал ему: «Верни! Это похоронные деньги»? Нет, он так не сказал. Он вообще смотрел на меня так в тот момент и потом, будто я мелкая противная букашка, которую надо раздавить. Ах, как же мне паршиво на душе!
Братик ворует деньги не только у меня, но и у папы тоже. Сначала папа хорохорился, переводил всё в шутку, а потом понял, что дело принимает дурной оборот, и тут уже не до шуток. Сначала мелочь, потом рубли, потом вроде бы незаметная сумма, а потом заметная. Вот тогда папа стал повышать голос на Игоря, ругать его, винить. Но всё бестолку. Всё бестолку.
— Это ты виновата, — орал он на маму, — ты его разбаловала! В твою породу!
— Я-то тут причём? Это твой сынок, ты ему во всём потакал!
Но как бы папа ни был зол на братика, как бы ни обижался на него, он в итоге пытался помириться с ним, сгладить всё плохое. А потом они вместе сидели на диване и мирно беседовали.
— Сынок, я знаю, ты хороший, я тебя очень люблю, сынок.
Папа смотрит на него таким же счастливым и любящим взглядом, каким смотрела на Вадима бабуля.

Глава 94


«Опять Викины проделки!» — усмехнулась я про себя, глядя на песок, посыпанный на пороге ларька.
Вика всё никак не может простить мне Егора Александровича, точнее, своё лакомое существование при нём. Раньше, до моего прихода, она кое-как вела документацию, помогала ему в некоторых вопросах и мелочах. Но при этом много капризничала, требовала к себе особенного внимания и все больше благодарности за свою помощь. Наверное, ей хотелось, чтобы Егор Александрович превозносил её, её усердие и труд, как это делала она сама, хвалясь перед своими сослуживцами. Но больше всего ей хотелось серьёзных отношений с Егором Александровичем. Это можно понять: почти все женщины хотят серьёзных, сказочных, романтических отношений. Но мало кто это получает. Честное слово, я не могу назвать ни одну семью, где царит лад, уют и достаток. И уж тем более ту семью, про которую я бы сказала: «Я тоже бы так хотела». Нет, в большинстве случаев я скажу: «Упаси, Боже», а в других пожму плечами: «Ну, мол, если им так нравится, что ж, но я так не желаю жить».
Виктория ревнует Егора Александровича ко мне, это заметно невооружённым глазом. Ей плохо удаётся держать себя в руках. Хотя она не злюка, не жадина, в принципе-то нормальная, с ней можно поболтать, посмеяться, пошутить. Но всё же она предпочла бы, чтобы меня не существовало в их мире круглосуточных продаж.
Тем более что со временем многие девчонки стали ко мне относиться получше. Нет, я прекрасно отдаю себе отчёт, что в мире нет ничего вечного и выгода превыше всего. Но всё равно приятно.
Даже Верка теперь заискивает передо мной, хотя первой возможности сделала бы мне какую-нибудь пакость. Просто у неё нет пока такой возможности. Я всегда стараюсь держать ухо востро. Причина её заискивания в том, что в её семье начались проблемы: дочь не слушается, гуляет, муж сильно пьёт, денег в семье не хватает. Поэтому при пересменах она частенько просит меня схимичить с деньгами: мол, там не хватает некая сумма, небольшая, а ты напиши, что она есть, а я сразу же при первой возможности верну. И надо сказать, к её чести, возвращает. Правда, всё больше с трудом, с жалобами на свою нелёгкую судьбу, да и денег ей становится нужнее всё больше.
— Линдочка, моя надежда, моё спасение, припиши двадцаточку, умоляю.
— У тебя уже и так там больше сотни.
— Я знаю, я знаю. Прошу тебя, — голос Веры звучит слаще майского мёда.
— Ладно, но в этом месяце больше ни копейки.
— Хорошо, спасибо, дай тебя обниму.
Прекрасно понимаю, что на самом деле, она меня ненавидит в этот момент, и в то же время надеется на моё сострадание. В нашем коллективе хватает и сплетен, и выяснений отношений, но хорошо то, что нет недостач. По этой же  схеме, как с Верой, ко мне обращаются и другие девочки, так что можно сказать, я в курсе многих их семейных и личностных драм.
Но обо всём этом знает и мой начальник, Егор Александрович. Сначала я молчала, потом решила всё-таки сказать ему об этом. Но так, чтобы он понял ситуацию не категорично, в нелицеприятном свете, а снисходительно. Он понял и более того, огорошил меня, заявив, что в принципе он так и думал, потому что хорошо знает девчонок и на что они способны. И ещё он верил в мою благоразумность.
— Линда, было занятно наблюдать, как ты морщила лоб, когда эти мигеры наседали на тебя. Ещё бы немного, и пришлось бы вмешаться. Но ты всё разрулила.
— Я сказала вам потому, что не хочу потом не справиться. Аппетиты Веры понемногу, но растут вверх, а настроение вниз. Однажды она может сорваться...
— Украсть?
— Да, украсть. А если это случится, вскроется же всё, я не хочу быть сообщницей.
— Понимаю. Но даже если бы это и произошло, Линда, никто бы не подумал про тебя плохо.
— Спасибо, — слегка улыбаюсь Егору Александровичу, а в душе поют птички от удовольствия.
— Пусть берут понемногу, возвращают потом. Но наглеть им не позволяй.
Так что совесть моя была чиста по этому поводу. Помню, как на уроках экономики Валентина Анатольевна часто повторяла:
— Ребята, в экономике два важных правила, которые могут сослужить вам большую пользу. Первое — экономика должна быть экономной, второе — бесплатный сыр бывает только в мышеловке.
Я старалась жить по средствам, немного откладывала, давала денег мамочке, чтобы она сама распределяла. Сначала я хотела облегчить ей быт и взять на себя продуктовые покупки и разные бытовые мелочи, но потом подумала, что ей, наверное, хотелось бы проявлять больше самостоятельности в этом вопросе. Ей приятно самой ходить на рынок и покупать продукты, и не экономить, как раньше. Теперь мы могли себе позволить Пузину колбасу.
С ним, кстати, вскоре произошла большая трагедия. Вернее, не с ним, а с мальчиком, которого он сбил насмерть по пьянке. Пузо напился, сел за руль, ехал на большой скорости, не соблюдал правила. Он никогда не соблюдал их — человеческие правила. По дороге шел мальчик, второклассник. Пузо сбил его и скрылся, поехал дальше. Не знаю, сделал ли он это нарочно или просто не понял, что произошло. Но мальчик умер в больнице на следующий день. Эта трагедия. Так не должно быть. Но это был не конец истории. Дальше было следствие — быстрое и непонятное какое-то. И всё. Пузо не пострадал ни капельки. Его оправдали. Теперь конец.
Сложно это всё комментировать. Не то что сложно, погано. Пузо даже не лишился прав.
Папа обходил мой ларек стороной, поначалу. Но однажды он все же подошел к нему и оратился ко мне:
— Дай мне в долг, потом отдам, дома.
— Что?
— Бутылку, две.
— Нет. Бутылку не дам. А другое возьми, что хочешь.
Не хочу своей рукой открывать перед мамочкой дверь в преисподнюю. Его пьянки всегда заканчиваются ужасно. Он может замахнуться на маму, пригрозить ей, уверять, что она не проснётся утром. И даже ударить её.
— Сука! — обозвал меня папа и отправился восвояси.
Переживаю, когда он пьёт, а я не дома. Переживаю за маму. При мне он всё же не рискнёт её обидеть. Когда я увидела, как он ударил её, я тут же выбежала в коридор и оттолкнула его.
— Не тронь!
Он отлетел к стенке, затем сполз на пол.
Честно говоря, я не ожидала, что так могу, что я такая сильная и у меня получится оттолкнуть его.
Папа медленно встал на ноги, потом посмотрел на меня и сказал:
— У тебя рука тяжёлая.
— Да, — не растерялась я, хотя сердце моё замирало от страха, не хотелось бы получить сдачу. — Больше никогда не трогай её.
Он ничего не ответил, просто прошёл на кухню и продолжил пить в тишине. Спустя некоторое время он опять начал гундосить свои пьяные речи.
Просить маму уйти от него бесполезно. Хотя она и сокрушается его поведением.
— Мам, может, снимем квартирку? В соседнем доме полно сдают. Будем спокойно жить.
— Линда, я с ним всю жизнь мучилась, с этим козлом, а потом какая-нибудь сука придёт сюда на всё готовое?
— Какая сука, мам? — вздыхаю.
— Ты знаешь, сколько таких рядом шастают? Только и ждут! Нет, пусть он сдохнет однажды, и тогда я спокойно поживу.
— Ну и пусть приходят кто хотят, мам. А мы с тобой спокойно уже хоть завтра начнём жить.
— Нет, Линда, эту квартира шалаве не достанется!
— Ладно, мам.
В моей душе жила слабая надежда, что мама всё-таки однажды уйдет от него. Ведь он не уйдет никогда.
— Это моя квартира, понятно вам, суки? Я знаю, что вы замышляете. Ты, Линда, вообще здесь никто, в любой момент пшшшла отсюда. Руки мне целовать должна, что разрешаю тебе здесь жить.
Да, в этом он прав. Когда он получал деньги, там была и моя доля, нам полагалась помощь от государства, в том числе и на эту квартиру. Я добровольно отказалась от всего в его пользу. Папа этим не преминул воспользоваться. Правда, тогда я ничего не смыслила в этом. Сказали, подписала. А так как я прописана черт знает где, то и должна быть, жить, находиться по месту прописки. Но сейчас я выгодна папе, поэтому он не сильно напирает на меня. Не знаю, решился бы он выгнать меня со временем, может да, а может нет. Когда я стала работать и приносить зарплату в семью, папа обрадовался. И этот факт решающий, на данный момент.
Братик продолжает обкрадывать меня, маму, папу побаивается, но по необходимости и его. Папа ему всё прощает, говорит, что я завидую своему брату, поэтому пакостничаю их семье.
Я не завидую своему брату. Я тоже его люблю. А вот он стал вести себя по отношению ко мне очень нехорошо. Стал сплетничать обо мне с другими, добрался даже до Лехи, племянника Егора Александровича. Познакомился с ним через общих приятелей. И слово за слово... Наговорил про меня, мама дорогая! А главное, что мне нельзя доверять ни в чем. Мне Леха потом передал его слова, в общих чертах, по пути на оптовку.
— Линда, ну и братец у тебя! Черт какой-то. Я хоть и в дупель был, но хотел ему вмазать по уху, потом подумал, вдруг еще хуже сделаю. Но следующий раз - вмажу.
— Не надо, Леш, пожалуйста. Он еще слишком юн, — пытаюсь сгладить обстановку, вымученно улыбаясь.
— Юн? Он хрюн! Наглый и неблагодарный.
— Все равно не надо.
— Как скажешь, но я сам по ситуации гляну.
День рождения девчонок мы отмечаем в ларьке. Обычно подгадываем так, чтобы было удобно праздновать, и по возможности в застолье приняло участие как можно больше народу. Нас же, не чужих. Егор Александрович тоже забегает ненадолго: поздравит, подарит небольшой подарочек и немного денег, мол премия.
Наступил день и моего рождения. Обычно девчонки не заморачиваются над едой, закусками. Главное – хорошее настроение, как они говорят. А это – вино, шампанское, коньяк. Кому что больше по вкусу. Открывают коробки шоколадных конфет, пирожков прикупят в столовой, да и так, по мелочи. Я никогда не пью, но компанию поддерживаю. Веселюсь вместе со всеми, шучу и просто весело провожу время.
На свой день рождения приготовила для девочек кастрюлю долмы и пару салатов. Это был не мой рабочий день, поэтому я могла не суетиться. Вера помогла мне все организовать: чашки, тарелки, салфетки. Тут же приготовила разное спиртное для девочек. Сидим, празднуем. Все нормально, настроение хорошее, выслушала кучу пожеланий в свой адрес. Девочки скинулись и подарили мне плеер.
Наелись, напились, девочки от души расхвалили мою еду, и тут стук в дверь. Приехал Егор Александрович. Я, конечно, пригласила его на день рождения, мол, так-то и так, послезавтра, в это время мы собираемся с девочками. Приглашаю вас тоже. Но я думаю, что он и так знал, девочки наверняка разговаривали с ним об этом, они любят посплетничать. И с его стороны поздравления – это как вроде производственная необходимость. Он всегда долго не задерживался в таких случаях. Буквально пару минут: поздравит, подарит подарок и вскорости сделает вид, что у него дела, и вежливо откланяется. Не хочет нас смущать, по моему мнению. Хотя девочки всегда рады его присутствию и всячески пытаются задержать его подольше. Уверена, все будет так и в этот раз.
Но в этот раз ситуация немного изменилась. Егор Александрович переступил порог с большим букетом цветов и чувствовал себя, кажется, неловко.
— Девочки, что тут у вас? — задал он, на мой взгляд, преглупейший вопрос.
— Линду поздравляем.
— Ах, да, Линда, с днем рождения! — проговорил Егор Александрович, не глядя на меня, и протянул цветы.
— Спасибо, — растрогалась я. Хотя в моем воображении я уже видела насмешки и язвительные замечания по поводу букета моих коллег.
— Вот еще это тебе. Небольшой подарочек.
Девочки изо всех сил стали обхаживать нашего хозяина.
— А у нас тут пир горой! Не хотите ли присоединиться?
— Ну что ж, с удовольствием.
«Нет, только не это», — смутилась я. Зачем он согласился? Понимаю, он, наверное, хочет как лучше, но мне будет очень неловко при нем.
— Вот попробуйте, это долма. Да, Линда, правильно я называю?
— Да, — машинально киваю.
Ну и ладно, ну и пусть! В конце концов, я же не сделала ничего плохого. Да и девочки в восторге от такого развития событий. Пусть каждая сторона получит удовольствие друг от друга. А я понаблюдаю тихонечко со стороны.
— Очень вкусно, — похвалил мою долму Егор Александрович.
— Вы сметанки побольше, — ворковала Виктория.
— Смотрите, что мы Линде подарили, — похвасталась Вера моим подарком.
По прошествии некоторого времени раскрасневшиеся девчонки высказали идею продолжить застолье в местном баре или столовой.
— А, Егор Александрович, вы не против? Приглашаем.
— Я против, — сказала я. — Но только против себя. Я не пойду. У меня дела. — Потом говорю потише, обращаясь к Вике: — Но вы идите, я подкину вам на угощение, хм, жидкое.
Никогда не была в этом баре, гадюшнике, и не собираюсь сейчас.
— Я тоже не смогу, девочки, извините, — Егор Александрович поднялся со стула. — Мне уже пора. Спасибо за вашу компанию.
После того как все разошлись и в ларьке остались только мы с Верой, я сначала немного прибралась и выбросила мусор, а потом взяв свои подарки и букет собралась идти домой.
Отойдя чуть от ларька, вдруг заметила машину Егора Александровича.
— Линда, ты не торопишься?
— Нет, — видимо, вид у меня был настолько ошарашенный, что он тут же добавил:
— Я просто хотел обсудить с тобой кое-что.
— Да, конечно.
— Присаживайся, — Егор Александрович галантно открыл передо мной дверцу.
— Спасибо, — надеюсь, он не собирается меня уволить? Отчего-то пришла мысль на ум.
— Как настроение?
— Нормально, спасибо.
— Ты прости, если духи не понравятся, я не знал, какие брать.
— Они чудесные, спасибо.
— У меня для тебя есть еще подарок.
Вот так неожиданность!
— Я знаю, что ты хочешь поехать в Уцик, к тёте. Я купил тебе билеты, вернее, ты скажи, когда тебе удобно, я оформлю. Туда и обратно. На сколько тебе нужно времени: неделю, две, месяц. Но честно скажу, что если больше, мне придётся без тебя туговато.
Иногда мы разговаривали с Егором Александровичем, так, ни о чём серьёзном в принципе, не считая документов, конечно. Он знал, что я из Уцика, что у меня там живёт тётя, которая постоянно зовёт меня в гости, знал про дедушку. Не в подробностях, конечно, просто, что он там живёт-поживает и, наверное, уже очень старенький. И я бы очень хотела, чтобы он жил здесь с нами.
В моих мечтах, которые я не озвучивала Егору Александровичу, я сняла квартирку, поехала в Уцик и уговорила дедушку уехать со мной. Пусть даже с Марией. Я ничего против неё не имею. Родителям, может быть, и не понравилось бы, что Мария приедет тоже, но, думаю, они бы всё равно были рады. И вот так бы мы и жили. Сначала бы в квартирке жили дедушка с Марией, а потом, может, переселились и мы с мамой. Но это были мои мечты. Для их исполнения требовалось ещё время. Во-первых, купить билеты, ведь если дедушка бы согласился, мне надо было оплатить и его переезд, и Марии. И ещё, они бы захотели взять с собой некоторые вещи. Может быть, мне пришлось бы ехать в Уцик второй раз, когда они будут готовы. Остановилась бы я у Нади, и это здорово бы облегчило мою задачу.
И вот сейчас Егор Александрович, будто прочитав мои мысли, сделал мне такой подарок.
— Насчёт работы не беспокойся, — это твой отпуск. Со всеми выплатами.
— Спасибо, это так... благородно с вашей стороны.
Егор Александрович вдруг неожиданно рассмеялся:
— Ох, Линда, какая же ты чудная! Это нормально с моей стороны. Ты здорово меня выручала всё это время. Тебе спасибо.
Я сидела и молчала, понималя, что нужно что-то сказать ещё: поблагодарить, восхититься, обрадоваться. Человек же старался. Но я будто воды в рот набрала.
— Ну, что, когда едешь?
— Не знаю.
— Подумай до завтра, хорошо, и скажи мне. Сразу, когда обратно, тоже.
— Пару недель мне бы хватило... Если можно.
— Ну конечно, можно! С обратным определились, теперь скажи, когда туда.
— Как вам удобно.
— Линда, ну при чём тут я? Полетишь-то ты.
— Полечу? Это же дорого!
— Полетишь, Линда, это не обсуждается. Никаких поездов, время сейчас неспокойное.
— Это правда дорого.
— Линда, это мой подарок, а не твой. Дарю я. А подарки не обсуждаются. Их просто принимают. Лады?
— Лады.
Охренеть! Я полечу в Уцик!


глава 95

Дома приняли это известие по-разному: мама заволновалась, папа и братик скривили лица.
Я часто задавалась вопросом: почему папа не поедет в Уцик, не проведает Сачка, не сходит на могилу бабушки? Он мог бы себе вполне это позволить. И не только он, папа мог бы взять с собой всех нас, ну хотя бы маму с братиком. У него есть деньги, я в этом уверена. Хоть он прибедняется и постоянно плачется, что на работе то недодали, то задержали зарплату. Я в это нисколько не верю. Все ему додают, мало того, он еще наловчился извлекать свою выгоду. Например, папа и другие тренеры оформляют на соревнования несуществующих спортсменов и получают на них суточные и другие преимущества. Предположим, едет на соревнования двадцать спортсменов, он преувеличит, что тридцать. И на десятерых несуществующих получит выплаты, командировачные, талоны на питание и другие блага. Так поступает не только он, все тренеры.
Никому из нас не доводилось лицезреть папину сберегательную книжку, даже мельком, хотя подозреваю, их у него несколько. Он тщательно оберегает свои финансовые тайны, свои сокровища. Каждый месяц папа аккуратно пополняет свой счет. А с учетом того, что почти все расходы нашей семьи теперь на мне, по крайней мере бытовые и необходимые, он может откладывать еще больше.
Так почему же он не хочет встретиться с Сачком?
Я очень рада поездке в Уцик. И сразу же поспешила рассказать обо всем Наде, предвкушая, как она обрадуется. Но, к моему удивлению, я не услышала радости в ее голосе. Скорее наоборот, она поникла. Мне даже стало немного не по себе. Но, может быть, Надя просто устала сейчас, или у нее болит голова, — успокаивала я себя.
— Наденька, я скоро приеду к тебе! — меня распирало от радости.
— Да... это хорошо... эм, а ты надолго планируешь?
— На две недели.
— О, это так дорого, поездки, расстояния. Тебе не сложно?
— Нет, Надя, я очень рада.
— Я тоже, Линдочка, — уверяла Надя, но по ее голосу я бы этого не сказала. — Но сейчас у нас ветрено, может быть, лучше попозже?
— Надя, да какая разница? Хоть снег, хоть буря, я же еду к тебе и Лилечке.
— Да, Линдочка. Если ты из-за меня, то не надо таких трат. Мы и сами скоро собирались к вам в гости.
Тогда я пришла к выводу, что Надя переживает за мои финансы, мол, эта поездка слишком неподъёмная для меня, дорогая. Ведь до этого она признавалась, что очень скучает, хочет увидеться, чтобы я приехала к ней, и мы бы погуляли по городу, вспомнили прошлое. Она даже предлагала свою помощь в этом, правда, не сразу, а когда у неё станет получше с финансами. Она и маме это говорила, о том, что мечтает увидеть ее и всех нас.
Дядя Вагиф больше не с Надей, они расстались. Очень жаль. У того разладился бизнес, дела стали идти неважно, поэтому пришлось здорово сократить расходы. Наде это категорически не понравилось. Тем более она не могла простить дяде Вагифу его нежелания жить в Москве, когда у них была такая возможность. В итоге она призналась ему, что устала, и им лучше больше не видеться.
Папа сначала кривился, возмущался моей поездке в Уцик.
— Ты не имеешь права на это! Эгоистка несчастная. Она значит поедет, а мать? А твой брат?
— Это не я, это подарок. От Егора Александровича.
— Какого хера он такие подарки делает? Видать, ты его хорошо отблагодарила?
— Да, я ему во многом помогала. И говорила вам об этом.
— Кто этому поверит? Знаем мы, что это за подарочки. Приличным людям такие подарки не дарят. Игорь, ты слышишь? Твоей сестре вон, смотри-ка, дарят подарки, отблагодарил ее начальник. Знаем за какие заслуги. Так только подзаборных отблагодарить могут.
— Думай что хочешь, — отмахнулась от папы.
— Ты мне не указывай, что мне думать! Тварь!
И всё в таком духе. Потом, видимо, смирившись с неизбежным, он обратился ко мне более по-человечески.
— Ты увидишь там отца, сразу позвоните нам.
— Хорошо, папа.
— Расскажи потом, как он там, если он не сможет позвонить сам.
— Я расскажу.
Ведь если разобраться по существу, я еду в Уцик только ради Сачка. Почти. Еще, походить по знакомым местам, посмотреть бабушкин двор, школу, базар. Сходить на кладбище. Но главное — это Сачок. Я приложу все силы, чтобы привезти его сюда. Сначала бабушка, потом бабуля, дедуля. Никого из них больше нет. Остался только Сачок. Я даже не знаю толком, где он живёт. Но ничего, Надя знает. Она говорила, что навещала его, ходила в гости.
Егор Александрович не только купил мне билеты туда и обратно, но и предложил подвезтив аэропорт. Я стала было отказываться, но он настоял.
— Линда, хорошие дела не делаются наполовину. Это невежливо, в конце концов. Это как подарить человеку скрипку без смычка. Да и время вылета вечером, твоей маме будет неудобно потом возвращаться обратно. А одной тебе тоже невесело, правда ведь?
— Правда, — вздохнула я.
Откуда только он всё знает? Мама действительно хотела ехать меня провожать в аэропорт, но вылет в девятнадцать пятьдесят шесть — это поздно. Это неудобное время, чтобы после возвращаться в Светлый. Проводив меня, мамочке придётся ехать из аэропорта на автовокзал — это другой конец города. Ждать нужного автобуса, успеть на него. Нет, я категорически была против.
— Мамуля, я одна вполне справлюсь. Так мне будет спокойнее.
— Линда, а мне? Я тоже хочу быть за тебя спокойна. Я и так переживаю, отпускаю дочку в такую даль. А ещё и мало ли чего в аэропорту случится?
— Ну что, договорились? Лады? — улыбается Егор Александрович.
— Лады, — улыбаюсь в ответ. «Если что, незаметно оставлю ему деньги на бензин», — думаю я.
Но видимо, он догадался о ходе моих рассуждений.
— Платить мне не надо.
Вот же прозорливый какой!
В назначенный день и время я спустилась вниз, к подъезду, мама тоже вышла проводить меня. Егор Александрович уже ждал меня. Он помог с вещами, у меня вышло две небольшие сумки и рюкзак. Мама плакала, просила его позаботиться обо мне, посмотреть, чтобы всё было хорошо. Егор Александрович немного успокоил её, сказав, что всё будет хорошо, он уверен в этом. И мы крепко обнялись с мамочкой на прощанье.
Мне, конечно, было неловко за маму, что она говорила такие вещи, но она переживала, она меня любит и беспокоится.
Вопреки всем моим опасениям, в дороге с Егором Александровичем я чувствовала себя превосходно, мы разговаривали, шутили, я много рассказывала об Уцике.
Вот мы уже в аэропорту, я собираюсь было выходить из машины, как Егор Александрович произнёс:
— Линда, подожди немного, у нас есть ещё время.
Странный у него был голос, тихий и взволнованный. Киваю головой в знак согласия.
— Я не знаю, как разговаривать с тобой, — смотрит на меня он.
— Разговаривать? — переспрашиваю удивлённая.
— Да, как разговаривать, о чём? Я не знаю ничего.
— Но мы же общаемся.
— Общаемся, но мне надо тебе многое сказать. А я не знаю как. — Егор Александрович потер рукой лоб. — Ты мне дорога, Линда.
Кровь моментально приливает к моим щекам!
— Ты мне нравишься, больше чем нравишься. Наверняка ты многое слышала обо мне, и от девочек в том числе. И многое из того, что ты слышала, это правда. Сам не знаю, как так получилось, но я постоянно думаю о тебе. Ты так молода, Линда. Я старше тебя на пятнадцать лет. Это много. Я знаю, что много. Но ещё я знаю, что кроме тебя мне никто не нужен.
Да уж, ситуация. Не буду кривить душой, я предполагала, очень смутно и несмело, но всё же предполагала, что да, возможно, он ко мне не равнодушен. Но работа, девочки, бумаги — это всё так плотно занимало мою жизнь, поэтому эти мысли, эти хрупкие мечты, они как бы были продолжением друг друга. Работа, он, Вера, его взгляд, снова работа. После моего дня рождения девочки стали подкалывать меня, что, мол, я нравлюсь Егору Александровичу, и мне было приятно это слышать. Я хотела, чёрт побери, нравиться ему. Но в то же время это было неопределенно, в новинку, смутно. Так близко и открыто существовать с чувствами, оставаться с ними наедине, я была не готова. Это не то что с Незнайкой, это по-взрослому. Когда нужно поддержать разговор, деликатно улыбнуться, не переходить дозволенные грани, прочерченные твоим рассудком, сердцем.
Нравился ли он мне? Да. Это точно. Но не больше. Я была ему безмерно благодарна, ведь по сути моя жизнь кардинально изменилась благодаря ему. Иногда, смотря на его руки, в моём воображении возникали непристойные мысли, но я с ними боролась. И вот сейчас мне нужно как-то реагировать на его признание. Но как? Как?
— Я тебя ошарашил? — усмехается мой начальник.
— Нет, — отвечаю я. — И да. Это неожиданно.
— Не пугайся, бедная моя девочка. Я хотел сказать об этом много раз, порывался, но не решался.
— Я не подозревала об этом.
— Знаю. Я знаю. Мне кажется, я всё о тебе знаю. Но скорее не знаю, а чувствую. Я чувствую тебя, Линда.
— Я...
— Не надо пересиливать себя. Ты скоро сядешь в самолёт и полетишь в свой город, встретишься со своим дедушкой. И не думай ни о чём сейчас. О том, что я тебе сказал. Я трус, Линда, видишь, я признался тебе в самый последний момент. Теперь ты знаешь. И это хорошо. А потом, могу ли я позвонить тебе? Я буду волноваться не меньше, чем твоя мама, за тебя. Ты же знаешь мой домашний номер, набери его, я отвечу и перезвоню тебе сразу.
— Хорошо, я позвоню вам.
— Тебе.
— Тебе.
— Я буду ждать. И звонка, и встречи с тобой. Я тебя встречу, Линда, не беспокойся ни о чём.
— Спасибо.
Мы сидим в машине, на улице приятная прохлада, на душе так спокойно и уютно, будто это происходит не со мной.
Егор Александрович притронулся к моей ладони. Я знаю, сейчас он поцелует меня.

глава 96

Сидя в мягком, глубоком кресле самолета, я смотрела сквозь иллюминатор на удаляющуюся землю. Там остался он, он будет ждать меня. Чувства переполняли мою душу, мысли кружились вокруг яркими бабочками. Как же это чудесно! Невероятно. Тихонько прикасаюсь пальцами к губам и будто снова ощущаю вкус поцелуя. Губы Егора Александровича такие нежные. Я до сих пор чувствовала его дыхание на своей шее, когда он прошептал:
— Я люблю тебя.
Как же хорошо! Как же легко теперь дышится! Пусть все будет так хорошо всегда.
В аэропорту меня встречает Надя, одна, без Лилечки. Я была несказанно рада  встрече. Едва обнявшись, Надя быстро проговорила:
— Пойдем скорее, где твои вещи? Там ждет машина!
Господи, не могу поверить, я в Уцике! Осматриваюсь вокруг, выходя на улицу, пытаясь понять свои эмоции от происходящего. Но признание и поцелуй Егора затмевают мой приезд. Что ж, одно другому не мешает.
Скоро приехали в квартиру Нади. Вот он, подъезд. Я помню его. Лифт, ступеньки, даже этот запах.
— Проходи, — говорит Надя, — располагайся.
— Спасибо, — широко улыбаюсь, глядя на нее. — А где Лилечка?
— В своей комнате! — резко отвечает она. — Лиля, выйди на минутку, Линда приехала.
В коридор нехотя выходит Лилечка.
— Здравствуй, — говорит она.
Что у нее с голосом? Он какой-то визгливый. Интересно, он изменился или всегда был таким? Лилечка недовольна.
— Не обращай на нее внимания, — Надя берет мою сумку с пола и тащит ее в комнату, затем возвращается за другой. — Вот здесь будешь спать, в моей комнате, я постелила тебе на раскладушке.
— Спасибо, отлично!
— Есть хочешь?
— Нет, не особо.
— Сделаю бутерброды.
— Я только умоюсь.
Что-то обстановка в квартире Нади удручающая, не так я представляла себе нашу встречу. Тут же, с разрешения Нади, отзваниваюсь маме, говорю, что со мной всё в порядке, долетела хорошо. Мама рада за меня.
Итак, вот какие выводы сделала я буквально на следующий день после своего приезда. Ну, самый главный и грустный — это то, что, кажется, Надя не рада моему приезду. Лилечка тем более. Хотя... Сначала она куксилась, обижалась невесть на что, а потом мы с ней разговорились, правда, одни, без Нади, и дело пошло куда как лучше. Лилечка ненавидит свою маму. Это было для меня шокирующим открытием.
— Линда, она не мать. Скупердяйка! Прогнала Вагифа, с ним мы лучше жили. Ноет целыми днями, ни хрена не готовит ничего, она и не умеет. Скоро в гроб ложиться, а элементарно картошку пожарить не может.
— А ты?
— Я тоже. А кто меня научил бы?
— Хочешь, я научу?
— Не-а. Время упущено. Мне уже не интересно.
Я не стала звонить Егору Александровичу из квартиры Нади, позвонила ему с почты.
— Егор Але... Егор, не надо перезванивать, — сразу предупредила я его, — я на почте.
— Что случилось?
— Всё в порядке, просто не очень удобно там. Звонить оттуда. Так лучше.
— Хорошо, но как ты?
— Я тоже в порядке, просто всё не так, как я думала. С Надей. Настроение  витает какое-то не весёлое. Но это у них уже давно, это не из-за меня. Я позвоню потом снова с почты.
— Звони обязательно.
Мы ещё немного поговорили с Егором, а потом я вернулась к Наде. Перед этим зашла в магазин, купила продуктов.
— Надя, можно приготовить на кухне?
— Да, конечно, делай всё что захочешь.
Я и делала: суп с лапшой, пюре с котлетами и творожную запеканку. На пару дней должно хватить.
К большому сожалению, как оказалось, Надя не знала адреса, где сейчас живёт Сачок.
— Надя, но ты же говорила, что была у него?
— Линда, это было давно. Ну, не совсем давно, но сейчас они там уже не живут.
— А где ты его чаще видела?
— Ну, то тут, то там. Так сразу не скажешь.
— Ясно.
Ничего, я не стала унывать. Я непременно найду Сачка. Похожу по соседям, поспрашиваю. Кто-нибудь да скажет. Но для начала я съезжу на кладбище.
Когда Надя узнала о моих планах, они ей не понравились.
— На кладбище? Это же так далеко.
— Надь, ну ты чего, полчаса на автобусе. Это же недалеко совсем.
— Ладно, — нехотя соглашается она. — Я поеду с тобой.
— Хорошо.
А разве могло быть по-другому? Мне представлялось, что Надя, наоборот, будет рада проведать наших родственников, умерших.
На кладбище случилось невероятное, на мой взгляд. Надя совершенно не помнила дороги к могилкам, к нашей оградке. Как же так? Она постоянно рассказывала по телефону, что следит за могилками, приводит в порядок участок и всё такое. А теперь мы стоим с ней на развилке, и она совершенно растеряна.
— Тут так всё быстро меняется, Линда.
— Мне кажется, нам надо туда. Я заметила знакомый памятник, я помню его ещё из детства. Да, именно, это он. После него надо свернуть направо, потом вперёд, затем налево. Так, теперь сюда...
Надя шла за мной следом. Господи, откуда я всё это знаю? Ноги сами несли меня вперёд, будто память ориентировалась по каким-то непонятным занкам, едва уловимым. Вот, вот наша оградка. Салатового цвета, с большой, просто огромной елью рядом.
— Надя, мы пришли.
Надя кажется, опять недовольна. Пускай! У меня совершенно нет желания успокаивать ее. Да и от чего? Перед самым кладбищем так же, как и раньше, продавали цветы. Я купила несколько букетиков гвоздик, положила их на могилки. Но какой же тут бардак! Невооруженным глазом было заметно, что за ними никто не ухаживает. Как смогла, прибралась: подобрала несколько веток, соорудила из них веник, подмела. Повыдергивала сорняки, протерла кресты и памятники. Надо будет прийти сюда еще, помню, тут рядом есть колонка с водой. Возьму тряпок, баночку для воды, приберусь получше.
Оборачиваюсь, снова вижу ее: задумчивый взгляд, приподнятая прическа, бантик — женщина с фотографии. "Здравствуйте", — мысленно здороваюсь. "Надеюсь, у вас все хорошо". Соседняя оградка тоже неухоженная и заброшенная. Не знаю, уместно ли, придя на кладбище в следующий раз, прибраться немного и там? Ведь вокруг много таких же заброшенных и грустных могил. Люди уезжали из города, многие уехали — кто в спешке, кто против своей воли, по необходимости или из страха. Люди, уезжая, забирали свои вещи, мебель, но не сумели забрать свое прошлое, своих предков. Только воспоминания о них. Они все остались здесь. Навечно.
— Надя, я хочу пройти к бабушке. Ты не знаешь, где она похоронена? Дорогу?
Хотя кого я спрашиваю. Вряд ли я сама справляюсь. Если сюда мы часто приходили с бабулей, то на могилу бабушки я ходила гораздо реже, да и находится она дальше, вглубь кладбища.
— Навряд ли я смогу вспомнить. - бурчит Надя.
— Я попробую, хорошо?
— Идем, — голос Нади пропитан скрытым недовольством.
Найти могилу бабушки было труднее, но я справилась. Для этого мне пришлось ориентироваться на что-то знакомое, за что бы зацепился мой глаз, что-то, что подсказало бы мне направление, тропинку. И я нашла: небольшой холмик, насыпь. Встав рядом, стала осматриваться по сторонам и попросила мою память помочь мне. Немного покапризничав, память всё-таки вторила моей мольбе. Вот и ещё одна знакомая оградка.
Но что это? Не может быть! Рядом с могилой бабушки — новая. Судорожно читаю надпись: «Белова Мария Степановна». Мария? Здесь лежит Мария? Эта та Мария, что жила с Сачком? Смотрю на цифры. Да, это она. Она умерла четыре года назад. Четыре года! Поворачиваюсь к Наде.
— Ты знала?
— Нет, — Надя кажется, тоже ошарашена от увиденного.
— А где тогда Сачок? Это он её здесь похоронил?
Бесполезно, Надя не знает.
                глава 97

Вечером звоню домой, рассказываю новости. Папа, кажется, в шоке, разозлился не на шутку. Разговариваю с мамой и слышу в трубку, как он орёт:
— Рядом с моей матерью? Эта шлюха рядом с матерью? На нашем участке?!..
— Мам, я не знаю, как так получилось, — стараюсь говорить потише, кажется, Лилечка имеет некрасивую привычку подслушивать, да и Надя тоже.
Если бы сейчас мне не надо было сдерживаться в разговоре и обдумывать слова, я бы, конечно, разговаривала по-другому. Но рядом Надя и Лилечка, приходится говорить коротко, по существу и деликатно.
Три дня длились мои поиски Сачка. Сказать, что они увенчались успехом, — это не так. Успех — когда ты доволен, когда ты рад достигнутому. Мои поиски закончились большой болью, душевной и сердечной болью.
— Это ваш дедушка, значит, был? Понятно, — кивает головой женщина, — он о вас рассказывал. Всё мечтал, что скоро к вам поедет. Но не мог найти ваш адрес. Вроде говорил, что родственница живёт здесь, но адреса не помнит. Как вы уехали, он её ни разу не видел.
— Ни разу?
— Да. Когда Мария померла, её родня выгнала его из дома, ну, где они с Марией жили.
— Куда?
— На улицу, пойти ему было некуда.
— И где он был это время?
— То там, то сям, кто приютит. Хорошо, холодов таких сильных нет, в сарае жил последнее время, вон в том.
— В сарае?
— Да. Люди его подкармливали. Пенсию получал. Правда, с документами проблема была, но Васька ему помог что-то там оформить. Васька, он-то и жил у него последнее время.
— А где этот Василий?
— Месяца три как помер. Запойный тоже был.
— Господи, а как же, когда он умер, как его похоронили, где?
— Он три дня лежал в сарае, пока нашли его. Может, и больше. Васька в основном хоронил, ну и люди скинулись малость.
— А где его похоронили? — впитываю слова женщины, боясь пропустить хоть малость.
— На Орехонском кладбище. Там, по-моему, но точно не могу сказать.
— На Орехонском? Оно почти за городом.
— Да, кажется, там.
— Когда он умер?
— Два года уже прошло. Так, надо вспомнить… По-моему, в сентябре, осенью. Да, осенью...
Мне не хотелось возвращаться к Наде, видеть ее сейчас, поэтому я пошла в парк, вернее, в сквер, и долго сидела на лавочке. Было так паршиво, что меня беспрестанно тошнило.
Этот вечер был ужасным, тяжелым. Сначала разговор с Надей, потом звонок родителям.
— Надя, он умер два года назад. Мне сказали, что он искал тебя.
— Никто меня не искал.
— Ты видела его? Общалась с ним?
— Да.
— Но мне сказали, что нет.
— Откуда они могут знать?
— Я ничего не понимаю. Ты звонила нам не так давно, говорила, что навещала его, что у него ноги болят.
— Ну… — замялась Надя, — я не сама его навещала, через знакомого. Он мне и рассказал.
— Но он два года как умер!
— Не знаю, Линда, ты меня совсем запутала. По-твоему, я что, обманываю тебя? И зачем ты веришь чужим людям? — Надя разозлилась. — Я ни в чем не виновата, чтобы сейчас отчитываться перед тобой! Наоборот, это вы виноваты, уехали, бросили его на произвол. Он твой дед, а не мой.
— Надя, я тебя не обвиняю, я просто пытаюсь понять, что произошло.
— Я не хочу разговаривать в таком тоне. Я буду смотреть телевизор, все, не мешайте мне никто. Мне от всего стало плохо с сердцем. Я не хочу, чтобы у меня случился инфаркт.
— Хорошо, — вздохнув, направляюсь на кухню.
Решила не откладывать разговор с родителями. Хочется уже поговорить и лечь спать, чтобы побыть самой с собой. Отвернуться к стенке и тихонечко поплакать.
Как и следовало ожидать, новость о смерти Сачка прозвучала для родителей как гром среди ясного неба. Были и слёзы, и проклятья в адрес Марии, её родни, и вообще всех вокруг. Родители недоумевали, как же так могло случиться, ведь Надя заверяла нас, что с ним все нормально. Но я не хотела  говорить об этом. Ведь всё и так понятно.
Настроение паршивое. Если бы было можно, я бы завтра уехала из Уцика, но билеты у меня только через неделю. Значит, надо взять себя в руки и доделать начатое.
Но сперва, с утра пораньше, звоню Егору. Это очень странно: ещё совсем недавно он был для меня чужой, начальник, коллега — Егор Александрович. А сейчас он стал близким и необходимым. Как будто за эти несколько дней сломались тысячи барьеров между нами. И мне хотелось бы сейчас оказаться с ним рядом.
— Как дела, Линда? Нашла дедушку? Как тётя?
— Сачок умер.
— Что? Твой дедушка умер? Когда?
— Два года назад.
— Прими мои соболезнования. Представляю, как тебе там сейчас нелегко. Хочешь вернуться?
— Нет, не надо, вернусь, как и планировала.
— Хорошо. Чем мне тебе помочь?
— Ты и так помог.
— Не знаю, я не думал, что всё так обернется.
— Это хорошо, лучше знать.
— Ты мне расскажешь обо всём, когда приедешь?
— Да, расскажу.
А уже после разговора с Егором мой путь лежит на Орехонское кладбище. Там я пообщалась со сторожем, хорошо, что у них есть записи. Он обещал помочь и попросил дать ему время — пару дней, чтобы всё уточнить. Я сказала, что приеду через два дня, и оставила ему деньги за помощь.
Пока я ждала результата, погуляла немного по городу. Но, честно сказать, мне было совсем не до того. Сейчас на мои яркие воспоминания прошлого будто наслаивался траурный дымок.
Конечно, я помнила Незнайку, и мне бы хотелось знать о его судьбе. А может быть, и не хотелось. Я посетила свою бывшую школу, вернее, побродила рядом, прогулялась по знакомым дворам, зашла и в Катькин двор.
Мне хотелось встретиться с Катькой еще раньше, но все случившиеся события изменили мои планы. Поэтому до её дома я добралась только сейчас. Поднялась по ступенькам, позвонила. Открыла Катькина мама. Она меня сразу узнала, обняла, расцеловала. Потом появилась и Катька. Господи, это же Катька, она совсем такая же!
Катькина мама сразу засуетилась, накрыла стол, задала множество вопросов и была рада моему приходу.
— Катя, как же здорово увидеть тебя снова, — говорю я.
— Линда, я тоже рада. Хочу с тобой поделиться как мне повезло, я нашла себя.
— Нашла? — О чём это она?
— Да, я нашла себя, своих братьев и сестёр, — широко улыбается Катька.
Сидящая рядом с ней мама сразу сникает, потом, махнув рукой, обращается ко мне:
— Не слушай её, она ненормальная стала. Связалась с сектой.
— Мама, не смей так говорить! Это вы все ненормальные, живёте во лжи!
— Кать, я не понимаю.
— Линда, сначала я тоже так думала, как и ты. Это нормально. Но вот если ты побываешь на наших собраниях, ты прозреешь. В твоей душе наступит благодать.
— Кать, ты шутишь?
 Может, это реально шутка, Катькин прикол? Ну не может же Катька, та Катька, которую я знала, говорить такие вещи.
— Нет, Линда, с этим не шутят. Хочешь, пойдем завтра со мной?
— Куда?
— На наше собрание.
— Не слушай ее! — скривилась Катина мама. — Пту на тебя, ненормальная!
— Не слушай ее, Линда. Мы с братьями и сестрами приняли Бога. Кто принимает нашего Бога, будет спасен. Скоро придет день, мертвые восстанут из могил, и тот, кто принял Бога, будет спасен.
Господи, да что же такое происходит? Я сплю? Я сошла с ума? Посидев еще немного, прощаюсь с ними. Напоследок ее мама сокрушается:
— Дура она стала, подружка ее затащила туда. А она своих сестер. Я одна с ними воюю. Сил не осталось. Катька замуж собирается, он тоже на бошку повернутый.
— Она мне говорила, Эльчин.
— Да, будь он проклят, сволочь! Совсем моя дочка туда уйдет. Уже ничего не смогу сделать.
— Я даже не знаю, что вам сказать, — делаю сочувственное лицо.
Я нашла Сачка, вернее, его могилу. Когда я вернулась на Орехонское кладбище снова, охранник уже ждал меня, вернее, сторож. Он же и провел меня. Да, это он. Табличка с его именем. Никакой оградки, вокруг такие же заброшенные могилки.
— Тут хоронили абы как, поэтому так выглядит.
— Я понимаю.
У Сачка даже нет креста, просто деревянный колышек, а на нем табличка.
— Ну, вы тут побудьте пока, я у себя, если понадоблюсь.
— Спасибо вам.
Машинально снимаю с шеи крестик и слегка закапываю его, затем достаю из пакета маленький букетик цветов.
— Прости, Сачок. Прости за все.
Возвращаюсь мимо будки сторожа.
— Ну как, всё нормально? — интересуется он.
— Да, благодарю вас. Вы мне очень помогли.
Теперь всё, все дела завершены. Я нашла Сачка.
Его похоронили здесь, так было дешевле. Хотя у нашей семьи был большой участок на кладбище, с оградкой, двумя красивыми ёлочками, столиком со скамейками. Может быть, они не знали? Может быть, Сачок уже не помнил, где он находится? Та женщина рассказала мне, что он много пил. Может, просто он устал?
С Надей мы общаемся, как будто ничего не случилось. Пока я живу с ней и Лилечкой, я запретила себе расспрашивать Надю об этом или вести с ней разговоры на эту тему. Мы часто вспоминаем прошлое, особенно бабулю, Вадима, наши дома и соседей. Мало осталось знакомых, почти все разъехались. Эльдар, тот, кто нравился Лидке, живёт всё так же в этом же подъезде, они Надины соседи. Он теперь женат, и у него трое детей. Недавно похоронил мать. Жена у него забитая серая мышка, по словам Нади, а дети невоспитанные и наглые. Что ж, ей виднее.
Уже перед самым отъездом домой неожиданно встретила свою бывшую подругу, но не мою одноклассницу. Она рассказала мне некоторые школьные новости. Директор в школе теперь другая, наша классная до сих пор работает там же, Саша Речкин превратился в забулдыгу. Ходит по улице вечно пьяный и заспанный. Узнала и про Незнайку. Оказывается, после нашего отъезда в Дождинку, спустя год их семья тоже переехала. Кажется, куда-то на юг. То ли в Сочи, то ли рядом. Его мама разошлась с отцом, отца посадили. Мать вышла замуж за другого, всё случилось быстро. Поженились, и спустя три месяца они переехали. А отец его то ли до сих пор в тюрьме, то ли помер уже.
Ах, Димка, надеюсь, у тебя всё хорошо.


глава 98

В аэропорту меня встречает Егор, сияет как новогодняя ёлка, я его ни разу не видела таким радостным.
— Моя девочка вернулась, — говорит он и, не дав мне опомниться, заключает в объятия.
Мне хоть и безумно приятно, но и немного неловко. Как-то по телефону было всё проще.
— Пойдём скорее, тут такой шум, — Егор берёт мои сумки.
В машине он пристально разглядывает меня, я не выдерживаю и смущённо отворачиваюсь. Потом мы долго целуемся.
— Устала?
— Нет, на самолёте не успеваешь устать как следует.
По дороге рассказываю ему о своих злоключениях, даже плачу.
— Ну что ты, это не твоя вина. Ты была ребёнком. От тебя ничего не зависело.
Подъезжаем к моему дому.
— Линда, пожалуйста, ни о чём не печалься, — просит Егор. — И не обращай внимания на плохое. Это не твоё плохое.
— Хм, постараюсь, — обещаю, и что-то мне в это слабо верится.
— Вот и хорошо. А насчёт нас...
Да, мне бы хотелось понять, что теперь с нами? Как мне вести себя? Понимаю, что надо как обычно, но я никогда не была в такой ситуации, и вдруг я всё испорчу?
— Насчёт нас ты тоже не переживай, — улыбается Егор.
— Не буду.
"Эх, будь что будет!" — подумалось мне.
Дома меня уже ждали с нетерпением. Папа был изрядно выпивший, братик в предвкушении подарков. Он знает, что я привезу ему что-нибудь в подарок. Я и привезла, не только ему, всем. Братику две рубашки, кожаный пояс, три водолазки: фасон один, цвета разные — белая, чёрная и тёмно-синяя. Ещё привезла ему два спортивных костюма, джинсы. Папе тоже спортивный костюм, шарф, элегантный такой, красивый, одну рубашку и две жилетки, тоже разных цветов: тёмно-бордовую и белую с синими узорами по краям. Мамочке — два платья, пять пар колготок, разных, костюм: юбка с пиджаком. Он из мягкой ткани, такой же, только другого цвета, тёмно-серого, я подарила Наде. Ещё привезла маме целую кучу украшений: браслетов, бус, цепочек, в Уцике их большой выбор и цена дешёвая. Ну и, конечно, разных сладостей. Две коробки сладостей я отдала Егору, знак внимания, так сказать. Мне было бы неудобно дарить ему что-то личное, одежду или сувениры. Да и женщины вроде как и не должны делать мужчинам дорогие подарки. А сладости — это просто сладости. И приятно, и вроде как безобидно. К тому же, я ещё не понимала, как будут развиваться наши отношения с Егором? Да и будут ли?
Не скрою, я думала о нём, мечтала, но в то же время постоянно отдёргивала себя. Пока ничего неизвестно, всё произошло слишком быстро: его признание, Уцик, дедушка. Как будто передо мной поставили целый ящик с новыми книгами. И я должна брать из ящика каждую по одной и рассматривать её внимательно: обложку, содержание, а потом решить, куда её поставить. На видное место или подальше, на нижнюю полку? Прочитаю я её сразу или потом? Лишь когда я расставлю их в шкафу, мне станет легче. Наверное.
Мама накрыла стол к моему приезду, купила тортик. Я растрогалась этому. Милая мамочка, как ты тут без меня? Представляю, как они тебе надоели, как они мучили тебя. Когда я разговаривала с ней по телефону, то хорошо понимала, на чью голову прольётся вся злость и негодование папы. Мамочка сдала, не то что за время моего отъезда, а вообще, в целом. Вроде по её виду это не так заметно, это заметно по разным мелочам. Она может подолгу молчать, смотреть в одну точку, сидя на кресле, не сразу реагировать на вопросы. "А что ты сказала, Линда?.." Она очень устала.
Дома мне пришлось снова и снова рассказывать множество подробностей. Как будто от этого что-то бы изменилось.
— Линда, — папа обращался ко мне вполне сносно, — какая у него могила?
— Обычная могила, папа.
— Надо ему памятник поставить. Я поеду туда в отпуск. Игорь, поедешь со мной?
— Конечно, пап, — радуется братик такой возможности.
— Мы с тобой вдвоём там быстро всё сделаем. Вот же Надя — сука! Я теперь её знать не хочу! Она мне чужая! Чтоб сдохла и её так похоронили, как собаку!
Ну что мне сказать на это? Да, безусловно, Надя виновата. Но и мы виноваты не меньше, гораздо больше.
— Витя, ты давно должен был сам поехать и привезти его. Хорошо, что Линда поехала, всё разузнала.
— Значит, это я, выходит, плохой? Рай, ты уж говори как есть: что это я своего отца угробил! Когда бы я поехал? На какие шиши?
— Я не сказала, что ты виноват, я сказала, что надо было его самим забрать.
— Что же ты не поехала? А? Раз ты у нас такая святоша. Сидишь тут жопой на стуле в тепле, жрешь колбасу с тортиком. Что ж ты эту жопу не подняла и не поехала?
— А у меня откуда деньги были?
— Вот и не вякай тогда! Благодетельница нашлась! — папа всё больше начинал злиться.
— Сам заткнись! — выпалила мама. — Скажи спасибо Линде, если бы не она, так бы и дальше был безмозглым кретином. "Отец мой, как он там? Надя, всё ли у него в порядке?" — слезливым голосом передразнила она папу. — А отец давно уже в могиле.
— Рая, заткнись, прошу тебя, иначе я за себя не отвечаю. Линде говоришь спасибо сказать... — папа внезапно умолк и повернулся в мою сторону. — Спасибо, Линда. Если бы не ты, если бы не ты... Тварь неблагодарная!
— Какая он тварь? Охренел, что ли? Она-то при чем?
— При всем! Она всё это и затеяла! Что, радуешься, ехидна? Весело тебе? Будь ты проклята, сучка подзаборная!
Эх, ничего не меняется в этой квартире, — горько усмехнулась про себя.
С Егором Александровичем, Егором, мы стали ладить гораздо лучше. Теперь он подолгу задерживается у меня на работе, мы пьем чай, разговариваем, целуемся. Но всё в пределах разумного. Во-первых, это работа, тут каждую минуту могут появиться покупатели. Во-вторых, нужно как следует узнать человека. Мне нужно узнать. Девчонки, кажется, обо всем догадываются, хотя мы не то что не скрываемся — на работе с виду всё как и прежде, но и не выставляемся напоказ. Странно, я думала, что девчонки в этой ситуации начнут активно подкалывать меня, посмеиваться и всё такое. Но они, кажется, попритихли. За спиной, конечно, они ведут себя по-другому, и их острые языки не простаивают без дела, но со мной держатся вполне сдержанно. И если бы не их лукавые и заинтересованные взгляды в мою сторону, можно было бы подумать, что они самые деликатные люди на свете.
Впрочем, скоро Вера все-таки не выдержала:
— Линда, что у тебя с Егором Александровичем?
— Работа, — отвечаю не задумываясь.
— Хм, работа? Ты мне голову не дури. Можно подумать, мы слепые.
— Если не слепые, зачем тогда спрашивать?
— Ах, вон даже как! — почему-то возмутилась моя напарница. — А что, и спросить нельзя?
— Можно. Ты спросила, я ответила.
— А ты в курсе его похождений? — спрашивает Вера ехидненько. — Он, между прочим, с Викторией был.
Я переставляю баночки с газировкой, надеясь, что она прекратит распрашивать дальше.
— Что ты молчишь? У них, между прочим, все серьезно было. Я тебе еще могу парочку имен назвать, кто ооочень близко знаком с ним. Одна, между прочим, живет на нашей улице.
— Ну и пусть живет. Зачем ты мне все это говоришь, Вер? Ты сразу скажи, в конечном счете, не ходи кругами.
— Ну, как хочешь. Он использует тебя и вышвырнет, как тряпку. Будешь потом слезы лить горькие.
— Возможно.
Я давно заметила, что чем больше споришь с людьми и пытаешься их разубедить, тем больше они сопротивляются. Поэтому, соглашаясь с ними, гораздо больше шансов, что они быстрее пойдут на попятную. Не знаю, применима ли эта теория к Вере, но попробовать можно.
Прекрасно понимаю, что она, начав этот разговор, приготовилась довести его до конца. Наверняка даже обдумывала некоторые фразы, чтобы побольнее задеть меня за живое. Она сама, и плюс еще воинственно настроенная ко мне Вика, да и другие девочки тоже, щедро отсыпали ей на грядущий разговор со мной прогнивших от негодования и злобы зернышек. Мол, Вера, пригодится, швырни их потом ей в лицо, скажи ей так-то и так. Это все так банально на самом деле. Глупо вестись на эти провокации. Хотя порой сложно не повестись. Эмоции все-таки свербят человеческое нутро довольно ощутимо. И все бы ничего, если бы Вера действительно была обеспокоена происходящим. Ей не то что все равно, на самом деле, а даже хотелось бы оказаться правой. Ах, Вера, ты же взрослая женщина, у тебя есть семья, дочь, зачем тебе все это?
— Что значит «возможно»? Или ты мне не веришь? Так, пожалуйста, спроси у девочек. Они тебе такого порасскажут, у тебя волосы на голове дыбом встанут.
— Обойдемся.
— Что значит «обойдемся»? — Кажется, Веру сейчас хватит сердечный удар от негодования. — Ты что, дура? — не выдерживает она и срывается на крик. — Он тебя обманет, будет смеяться над тобой, такой идиоткой. Ты думаешь, он что, с тобой будет сюсюкаться, что ли?
Эх, была не была! Почему бы не поразвлечься?
— Будет! — улыбаюсь я Вере.
— Что?.. — Кажется, ей нечего мне сказать.
«Ну что же ты, Вера, соберись, тебе же еще есть что сказать мне», — обращаюсь к ней мысленно.
— Ну ты, конечно, та еще… — Вера сжала губы.
— Кто та? Виктория?
— Ну ты, блин, оборзевшая! Повезло же бедному Егору Александровичу!
— Теперь он бедный? — усмехаюсь я.
— Ну ты и... да уж!
— Вера, тебе надо определиться. Кто из нас плохой? Я или он? А то я не успеваю понимать тебя.
Вера молчит, и кажется, что она вот-вот пустит слезу. Поделом! Мне ее совсем не жалко. Просто она была не готова к этому. Вот и растерялась. Она, наверное, продумывала разные вариации событий, но этого не учла. Ну что же, Вера, понимаю, ты сейчас оклемаешься, побежишь жаловаться девочкам. Рада, что у вас будет много пищи для размышлений и сплетен. Скорее всего, кто-то из вас, а может, вы все, не перемените сказать об этом Егору Александровичу. Как же, этот случай нельзя упускать. Я вас понимаю. Но пока вы будете думать и возмущаться мной, я сделаю это первой.
Все-таки Вера вывела меня из себя, разозлила. Хорошо, что она не поняла этого. Пусть лучше так. Я попыталась пресечь это, обычные мои просьбы и слова вряд ли бы возымели успех. Скорее всего, она бы не унималась, не унималась, пока не получила бы нужного ей результата. Например, я бы сорвалась, обиделась на Егора или расплакалась. Примерно так. А мне этого совсем не хотелось.
С самого моего детства слухи и сплетни мне хорошо знакомы, я в них хорошо поднатарела, не всегда принимая непосредственное участие. Вадим, Надя, Тася, тетя Оля… — эти ребята хорошо натренировали меня. Но благодарить их за это я не буду.


глава 99

— Егор, кажется, девочкам я поперек горла. Они решили наставить меня на путь истинный.
— А именно?
— Честно говоря, даже пересказывать не хочется. В двух словах, примерно так: я глупая, ты коварный. До той поры, пока я не ответила на вопрос Веры: «Думаешь, он с тобой сюсюкаться будет?» — согласием. - Улыбаюсь я. — Она сильно оскорбилась. И коварная стала я, а ты — бедным. Вот тебе краткий пересказ нашего диалога.
— Давай их всех уволим, — улыбается Егор.
— Давай. Но только кто будет работать? — вздыхаю я. — Поэтому лучше не надо.
— Ты расстроилась?
— Да. Разозлилась тоже. Вроде все понимаю, но на душе осадок.
— Не расстраивайся. Насчет Вики тем более. Я знаю, моя родная девочка, что ты можешь подумать о уже не существующем.
— Егор, это несущественно.
— Существенно, наверняка же это мусолится ими без конца. Не знаю, на что они способны. Но в любом случае, есть ты, и все остальное. Все остальное — это мелочи, житейские мелочи. А вот ты — другое дело.
— Ох, как же это приятно слышать, — дурачусь я.
— Но это еще не все. Может этот разговор и кстати.
— Что значит кстати?
—  Ну, не то чтобы кстати. Мне жаль, что ты переживала. Но я все решался и решался, и не знал, как ты воспримешь…
— Что?
— Первое — это то, что тебе нужно уйти отсюда, больше не работать. Вернее, работать только с бумагами, твоя зарплата нисколько не пострадает от этого. И больше не видеть этих мигер. Ну, как тебе?
— Ум… А второе?
— Это самое главное. Выходи за меня замуж… Ты выйдешь за меня замуж?
— О…
— Можешь сразу не отвечать, — разнервничался Егор. — Я… я понимаю, может показаться, что я тороплю события. Я даже не ухаживал за тобой как следует, но… мы всё наверстаем.
Несколько раз мы ездили с Егором в город, были в кино, кафе и просто гуляли по набережной. Мне хорошо с ним и просто, с ним я спокойна, расслаблена, не думаю ни о чём плохом. Конечно, он намекал на серьёзные отношения, и иногда очень явственно. Но это все было, вроде, в проекции, мне так казалось. А теперь… теперь он ждёт ответа.
— Я согласна.
— Ох, — выдыхает Егор, — Боже мой, как я рад! Линда, как же я рад!
— Егор, я вот согласилась, а как мы будем жить?
— Лучше прежнего. Сыграем свадьбу, ты переедешь ко мне.
— К тебе?
— Да, Линда, да. Или ты думаешь, что мы будем жить врозь?
— Нет, не думаю.
— Завтра у нас много дел.
— Каких?
— Утром я заеду за тобой, и мы отправимся в ЗАГС, напишем заявление. Потом поедем к маме, надо было давно вас познакомить. Я её предупрежу. А потом мы отпразднуем это событие. Ну как тебе план?
— В принципе, выполнимый. Но, если честно, я не знаю, как познакомить тебя с родителями. Боюсь, это не будет так быстро и по-человечески.
— Ничего, не переживай об этом. Мы что-нибудь придумаем.
— Что?
— Встретимся у моей мамы, пригласим их и потихонечку начнём общаться. Можно, конечно, в ресторане или кафе, но только не здесь, не в Светлом.
— Но в городе — это хлопотно.
— Вот поэтому я и предлагаю вариант с матерью.
— Хорошо.
В этот же день мне предстоял сложный разговор с мамой. Вернее, с мамой-то всё как раз не так сложно, а вот с остальными... Папа терпеть не может Егора, называет его спекулянтом, мудаком и кретином. Примерно так.
Я понимаю, что, по сути, если приняла решение, то мне должно быть всё равно, что скажет папа. Но всё же хотелось решить этот вопрос миром. Ещё переживала: как моя мама останется тут без меня? Но потом я поразмыслила и пришла к выводу, что постараюсь ей помочь. И хорошо, что мы будем рядом. Хоть квартира Егора не так близко к нашему дому, но всё-таки мы будем жить в одном посёлке. А это главное. Я всегда смогу быстро среагировать на всякие непредвиденные ситуации.
— Мам, я выхожу замуж.
К моему удивлению, мамочка восприняла моё известие неодобрительно. Она даже попыталась отговорить меня. Папа же был просто в ярости!
— Самозванка, он хоть знает, что ты за штучка такая? Твой Егор Александрович. Он знает, какая ты кретинка, что ты неуч?
— При чём здесь это?
— Притом! Ты же полное ничтожество! Рая, полюбуйся: всю жизнь меня обвиняла, что меня женщины привораживают, и вот на тебе, пожалуйста, тут твоя собственная дочь приворожила мужика.
— О чём ты говоришь, папа? Это же бред!
— Бред? Нет, это правда. Ненавижу тебя! Чтоб ты сдохла!
— Линда, и правда, я не понимаю, к чему всё это, — поддержала его мама. — Ты его не знаешь, он тебя не знает.
— Мам, всё будет хорошо.
— Мам, всё будет хорошо, — передразнивает меня папа. — Ничего не будет хорошего. Окрутила мужика, доченька. Я сам завтра пойду и глядя ему в лицо расскажу, какая ты мразь!
— Делай что хочешь, — кажется, разговор не клеится.
Начался новый день. День больших перемен. Несмотря на ссору с папой, я была уверена, что поступаю правильно. Братик накануне тоже внёс свою негативную лепту в моё грядущее замужество.
— Линда, вы не будете вместе.
— Почему?
— Потому что папа правильно говорит: он тебя бросит потом.
— Хорошо, пусть бросит, — соглашаюсь с Игорем.
— Куда потом ты пойдёшь, сюда заявишься? — любопытствует папа.
— Нет. Не заявлюсь.
Вскоре мы написали заявление, я познакомилась с Верой Николаевной, мамой Егора. Я немного знала её заочно и по рассказам её сына предполагала увидеть спокойную, неконфликтную женщину. Так, в принципе, и случилось. Нельзя сказать, что мы были в большом восторге друг от друга, но и друг друга не возненавидели.
Всё бы ничего, но у Веры Николаевны была родная сестра, Елизавета Николаевна. Вот она, как оказалось, женщина конфликтная и себялюбивая. У них с мужем было трое детей: два мальчика и младшая девочка. Все они приходились двоюродными братьями и сестрой Егору. Чуть погодя нашего приезда, они всей гурьбой заявились в гости к Вере Николаевне.
— А что у вас тут? Никак смотрины? — громко поинтересовалась Елизавета Николаевна. — А что нам не сказали? Мы вот сами прознали и пришли.
— Да не с пустыми руками! — прыснул Михаил Анатольевич, супруг Елизаветы Николаевны.
— Мы тоже хотим посмотреть, братец, — обратилась к Егору Светлана, его двоюродная сестра.
— Смотрите, — пожал он плечами и улыбнулся.
— И посмотрим! Мы еще свое слово скажем! — хлопнула в ладоши Елизавета Николаевна. — Главное, чтоб твоя невеста нам понравилась.
— Тётя, спокойствие, только спокойствие, — процитировал Егор Карлсона.
В общем, дальше было уже сложнее. Они громко разговаривали, несколько раз обращались ко мне с вопросами, я отвечала. Вроде и неплохо, но и далеко не хорошо.
Потом я вышла в туалет, и на обратном пути дорогу мне перегородила Елизавета Николаевна.
— Пойдём, пошепчемся немного на кухню, — настырно предложила она и, не дожидаясь моего согласия, потянула за руку.
— Вот сюда, садись на стульчик.
Присаживаюсь. Тетя Егора расположилась прямо передо мной, садиться она не стала.
— Вот что я тебе скажу, я женщина прямолинейная, говорю как есть. Верка она такая, ни рыба ни мясо, доверчивая. Другое дело я. Ты меня понимаешь?
Киваю головой. А про себя думаю: а ты значит и раба, и мясо.
— Вот и хорошо, что понимаешь. Я тебе тут безобразничать не позволю. Обижать никого тоже. Я таких, как ты, много повидала на своем веку.
«Интересно, это комплимент или оскорбление?» — усмехаюсь про себя. А Елизавета Николаевна между тем продолжает разглагольствовать.
— Егорка тоже не всегда хорошо соображает. А я соображаю. Он хороший вариант, никто не спорит. Квартира, дача, магазины, машины. Деньги, — добавляет она, — ты сильно не зарись. Это всё ещё заслужить надо. Чем же ты его, девка, окрутила? Не узнаю своего племянника прям. Если что-то наколдовала, то я разузнаю. Не сомневайся!
Видимо, Елизавета Николаевна очень нервничала. Она залпом осушила стакан с водой, лицо её покрылось красными пятнами, а голос стал дрожать.
— Надеюсь, мы друг друга поняли? Невеста ещё не жена. Заслужить надо.
— Линда, ты где потерялась? — в кухню зашёл встревоженный Егор, — Всё нормально?
— Конечно, нормально, Егорка, ты что? Что может быть ненормального с твоей ненаглядной? Мы просто тут поговорили, посплетничали с ней по-женски.
Ради своего и Егора спокойствия я решила промолчать. И ради своего светлого будущего.

глава 100                — Что она тебе говорила?
— Что тебя и твои блага нужно заслужить.
— Что? Вот же ненормальная! Это тебя нужно заслужить мне, моя принцесса. Ты не обиделась? Не обращай внимания.
— Нет, не обиделась. Если сначала не сорвался, то потом, когда спокойно всё переваришь, уже нормально воспринимаешь.
— Не надо её нормально воспринимать. Я с ней поговорю. Этого не повторится, — он усмехнулся. — Она быстро поймёт. Вообще-то мои блага скрашивают её существование, изрядно. Так что она больше не обидит тебя.
— Она не то что обидела.
— Обидела, ещё как! И вообще, они вели себя как свиньи.
Послушал бы он, как ругалась моя родня! Хрюшки и те показались бы ему интеллигентными созданиями. Хотя мне совсем не хочется обижать хрюшек. Сколько я за ними ухаживала, ни разу не слышала худого слова.
Скоро мы поженились. Справили свадьбу, народу было не очень много, в основном все родственники или друзья Егора. Я была счастлива. Приятно, что ни говори, чувствовать себя словно в сказке: красивое платье, туфельки, нежная длинная фата. Муж, который постоянно ловит твой взгляд, чтобы предупредить любое твоё желание или каприз. С моей стороны были только мои родители с братиком и несколько коллег с папиной работы. И тётя Оля с семьёй. Егор довольно неплохо поладил с папой. Перед их официальным знакомством Егор, улыбаясь, сказал мне:
— Вот увидишь, мы с ним поладим.
— Ты так думаешь? — грустно улыбнулась я.
— Угу.
И они правда поладили. Егор просто-напросто подкупил моего папу разными подарками и деликатесами. Теперь отношение папы к Егору было почтительное. Вот уж не ожидала.
— Егор, ты, конечно, всё здорово придумал, но это же несправедливо.
— Линда, как говорится, ты хочешь быть справедливой или счастливой? Если так будет лучше для тебя в первую очередь, то это просто замечательно. Так мы, по крайней мере, отсечём добрую половину нервотрёпок. Твой отец далеко не дурак, думаю, он всё понимает правильно.
А после свадьбы наступила чудесная, нежная ночь. Ночь нашей любви. И хоть мы уже занимались любовью с Егором раньше, сейчас всё было словно в первый раз. Не нужно было больше волноваться, думать о чём-то плохом, ждать чего-то плохого.
— Я счастлив, моя девочка. Моя жена.
— Я тоже, мой муж.
В ларьке я уже не работала, но активно помогала Егору с бумагами, документами и накладными. Спустя некоторое время мы приняли решение избавиться от всех ларьков, продать их и приобрести два больших магазина: один в Светлом, другой в городе.
Я часто виделась с мамой, приносила продукты, оставляла ей денежки. Переживаю, конечно, за неё, но она со всем справляется. Папа так же пьёт, братик безобразничает. Ворует деньги, обманывает, и друзья у него, мягко говоря, никудышные. Мама надеется, что он нагуляется, перебесится и успокоится. Я на это не надеюсь.
Подозреваю, что мои родители плохо отзываются обо мне. Мне, к сожалению, довелось услышать разговор мамы с Елизаветой Николаевной, и после него мне было до слёз обидно. Но, с другой стороны, чего я ожидала? В глубине души я знаю истину: люди не меняются. Даже мамы.
– Моя дочь всегда доставляла нам много проблем, – сказала мама. – Не удивляюсь, если она колдует. Привораживает.
– Я это сразу поняла! – вторила ей Елизавета Николаевна. – Мой племянник как с цепи сорвался на меня. Говорю: «Тебя, дурака, спасти хочу». Не слышит, в ушах будто вата.
– У них в ларьках, я думаю, многие с этим делом имеют. И моя дочь. Я сразу почувствовала неладное. Вы не находили иголок?
– Находила! Вот вы сейчас сказали, Раечка, я вспомнила!
Мамочка, моя мамочка. Как бы я хотела, чтобы ты любила меня.
А иногда я была так зла на них всех – на маму, папу, братика, – что мне хотелось кричать во весь голос. Я жаловалась Егору на родных, но, жалуясь на маму, я всегда оставляла себе лазейку, чтобы потом, одумавшись, шмыгнуть в неё обратно и убеждать себя, что это мама, она меня любит на самом деле. Судорожно копаться в памяти, в воспоминаниях и находить тысячу доказательств этому, её любви. Для папы я такую лазейку не оставляла.
Егор тоже отнюдь не был дураком и всё понимал.
– Линда, ты только скажи, и будет как ты решишь. Мы можем не общаться, я могу высказать им всё, что думаю об их отношении к своей дочери. Но ты же не разрешишь мне. Поэтому я буду просто выслушивать тебя и жалеть. Ты же этого хочешь?
– Да, прости. Я эгоистка, да? Сбрасываю всё на тебя, ты ведь тоже переживаешь.
– Переживаю. Но не за себя, а за тебя.
– Спасибо.
– Не за что, – улыбнулся Егор. Ему так идёт улыбка.
– Ты очень мудр, мой муж.
– А ещё я очень соскучился по тебе.
– Мы не виделись лишь с утра.
– С самого утра, Линда, с самого утра, – засмеялся Егор и притянул меня поближе.
Через год у нас родился сын, Олег. Олежик.
Когда я ходила беременной, уже на позднем сроке, отец сказал, злобно глядя на мой живот:
– Ненавижу его, ненавижу! Пусть он не родится!
После этого мы с ним долго не общались. На меня он пусть злится сколько душе угодно, но ребенок, еще не рожденный, чем успел его обидеть?
Мы помирились с ним только после рождения Олежика. Егор и Олег стали моим миром, я узнавала их настроение, стоило мне только взглянуть на них. И еще мама. Я по-прежнему помогала ей, защищала от пьяного папы и старалась, чтобы она поменьше переживала.
Что поделать? Вот такая у меня мама. Она может поддаваться своему настроению, наговорить лишнего, но потом, будто очнувшись ото сна, прийти в себя. И рассуждать здраво. И любить свою дочь.
Мамочка очень любит Олежика, папа тоже, наверное, по-своему. С ним он гораздо мягче и добрее, чем со мной.
Братик считает, что помогает папе по работе, но на самом деле бездельничает. Папа делает все сам, хотя из всех сил старается приобщить его к чему-то путному. Игорь полностью зависит от папы. Недавно он купил ему машину в подарок. Братик ее разбил спустя три месяца, затем папа купил ему еще одну, после того как братик раскаялся и обещал, что такого больше никогда не повторится. Но он разбил и вторую машину. По пьянке, с друзьями. Папа обиделся чуть посильнее и подольше, но все же купил ему третью. Пока она целая.
Я знаю, что папа на взводе. Как бы он ни обожествлял своего сына, он понимает, что тот не прав. Во всём не прав. И наступают такие моменты, когда папа сильно ругается с ним, грозится выгнать из дома и не давать ему больше ни копейки. Но Игорь очень хорошо изучил своего отца, нашего с ним отца, и знает, на какие струны его души нужно нажимать, чтобы успокоить папу и получить желаемое. Да он, кажется, и не переживает вовсе по этому поводу. Со временем его извинения стали безэмоциональнее, короче, а потом вовсе сошли на нет. Игорь знает, что папа на всё готов ради него.
Наши с Егором дела идут довольно неплохо, теперь у нас есть четыре места на оптовке. Места, в данном случае, — магазины. Несколько раз мы ездили отдыхать на море. Когда работаешь сам на себя, в этом плане гораздо легче. Не нужно подстраиваться под отпуск. Егор поставил памятники на кладбище бабушке с дедушкой. Мне было очень приятно. Теперь я сама вожу машину.
Ругаемся мы с Егором редко и совсем недолго. В основном по работе. Потом сами же смеёмся над собой.
Есть, конечно, некоторые недоразумения с Егоровой роднёй: им я категорически не нравлюсь. Я не лезу к ним, они хотят лезть ко мне, временами очень настырно. Но я делаю вид, что ничего не замечаю, потому что ненавижу скандалы, выяснения отношений. Ненавижу всем сердцем. Стоит только кому-то повысить голос, я вся внутренне сжимаюсь и сразу хочу уйти, исчезнуть. Я так устала от скандалов, от оскорблений, обзывательств, от порч, приворотов и всего прочего, о чём не желаю даже думать. Это такое болото, в котором нет дна. В нём нет здравого смысла, на который можно опереться, там только оголённые нервы, бурлящие эмоции и разлагающие от времени обиды. Стоит к ним прикоснуться, как потом тебя ещё долго будет преследовать их зловонный запах. Нет, я не хочу. Больше не хочу.


глава 101

Братик со своими друзьями взял без спроса машину Егора и уехал на ней в город. А до этого, как выяснилось позже, он стащил ключи от неё и сделал дубликат.
События происходили таким образом: Егор утром поехал на моей машине в соседний посёлок, нужно было решить некоторые вопросы по поводу поставок, а после — в город. Поэтому вернуться должен был поздно. В разговоре с мамой накануне я обмолвилась о наших планах, и видимо, об этом прознал Игорь и решил, что это неплохой шанс для него и его друзей весело провести время.
Часов в одиннадцать утра мне позвонили с городского пункта милиции. Они спросили, кому принадлежит такая-то машина, я ответила, что моему мужу...
Немного погодя я была в курсе происходящего.
Мой брат решил, раз машина стоит в гараже Егора, то она ему не понадобится в ближайшее время. А тут как раз его друг, живущий в городе, позвал их, своих друзей из Светлого, к себе, чтобы отпраздновать день рождения. Тогда Игорь придумал план действий.
Он поздно вечером возьмёт из гаража машину Егора, так как его машина была в ремонте, заберёт своих двоих товарищей, и они все вместе отправятся в город. Погуляют, произведут впечатление на девчонок, и после так же тихонечко вернут машину обратно через день. Ведь всё равно же, пока Егор ездит на моей, значит в ближайшее время своей машины не хватится, и Игорю с друзьями незачем волноваться по этому поводу.
Но план братика провалился в самом начале. Да, он взял машину, они поехали в город, приехали, начали праздновать заранее и потом решили, что надо проветриться, с ветерком покататься по городу, а заодно и забрать двоих девочек, их знакомых. Потом вернуться к имениннику в квартиру и продолжать веселиться всем вместе.
Только они не учли того, что были уже изрядно навеселе, поэтому первый же гаишник, встретившийся им на пути, понял, что ребята не в адеквате. Он попросил их остановиться, они проигнорировали. Машина сразу же была объявлена в розыск.
– Линда Викторовна, – обращался ко мне милиционер по телефону, – настоятельно вас прошу, если вам известно местоположение машины, сказать мне сейчас.
– Мне не известно.
Спустя некоторое время брат сам позвонил папе и рассказал, что они заехали в какую-то лесистую местность, видимо, прячась от милиции, и застряли там в грязи. Сначала они даже обрадовались, что им удалось скрыться, притом с таким весельем и адреналином. Значит, можно расслабиться и… поспать. Что они и сделали, а потом, когда проспались, поняли, что самим им не выбраться и надо звать кого-то на помощь. И этот кто-то оказался папой.
Узнав обо всем, папа озверел. Нам пришлось ехать в город, давать объяснения, хорошо, что все удалось уладить. Затем папин знакомый, с которым мы приехали, помог отбуксировать машину Егора. Она была в ужасном состоянии, вся в грязи, притом не только снаружи, но и внутри.
Всю обратную дорогу папа ругал Игоря на чём свет стоит. Но по мере приближения к Светлому его злость порядком поутихла. А затем и вовсе исчезла.
– Молодой, не понимает пока, что творит, – папа улыбнулся, – Вот же чертёнок!
Сказал так, будто восхищался.
Егор отмыл машину, привел в порядок, сменил замок в гараже и сделал вид, что ничего не произошло.
– Линда, не переживай.
– Но это так подло с его стороны.
– Подло, – согласился муж, – но есть такие ситуации, на которые ты не можешь повлиять. И такие люди.
– Знаю, я это знаю. Очень хорошо знаю.
– А я не могу на них повлиять, потому что не хочу, чтобы ты расстраивалась ещё больше.
– Спасибо.
Недавно мы приняли решение, что было бы неплохо переехать в город. Думали об Олежке, хотелось, чтобы к тому моменту, когда тот пойдет в школу, он уже ориентировался в городе. Отдать его на какие-то секции, кружки. Посмотреть, к чему он тяготеет больше. И нам будет удобнее заниматься бизнесом на месте. Мы с мужем сразу решили, если и покупать квартиру, брать трехкомнатную. Чтобы всем хватило места и в ближайшие годы не думать о расширении жилплощади. Не хотели влезать в долги и брать ипотеку. И вот сейчас настал момент, когда наши финансы позволили бы нам осуществить этот план.
Некоторое время мы потратили на изучение рынка недвижимости, просмотр квартир. Выбирали мы недолго, на самом деле: вторая квартира, которую нам показал риэлтор, покорила наши с Егором сердца. Большая, светлая, рядом всё необходимое для спокойной семейной жизни. Не в самом центре, но и не на окраине. Мы решили, это то, что нам нужно. Вот она! Сразу же занялись оформлением.
Квартиру оформили на меня, прописали в неё сына. А Егор остался прописанным в Светлом. Мы решили, что так будет лучше, потому что ещё не знали, как поступим с ней дальше. Если решимся продавать, будет лучше, если все будут выписаны, и он как хозяин квартиры быстро подготовит необходимые документы.
Родственники Егора очень сокрушались по этому поводу, каким-то образом они узнавали некоторые наши планы раньше нас. Они же уговаривали и умоляли моего мужа оформить квартиру в городе на его маму или на тётю, в крайнем случае.
– Надо думать о будущем, Егорка, – настаивала на своём Елизавета Николаевна. – Мало ли что случится в жизни, мы тебе родная кровь, а она – всё может быть в жизни.
Некоторое время мы потратили на изучение рынка недвижимости, просмотр квартир. Выбирали мы недолго, на самом деле: вторая квартира, которую нам показал риэлтор, покорила наши с Егором сердца. Большая, светлая, рядом все необходимое для спокойной семейной жизни. Не в самом центре, но и не на окраине. Мы решили, это то, что нам нужно. Вот она! Сразу же занялись оформлением.
Квартиру оформили на меня, прописали в нее сына. А Егор остался прописанным в Светлом. Мы решили, что так будет лучше, потому что еще не знали, как поступим с ней дальше. Если решимся продавать, будет лучше, если все будут выписаны, и он как хозяин квартиры быстро подготовит необходимые документы.
Родственники Егора очень сокрушались по этому поводу, каким-то образом они узнавали некоторые наши планы раньше нас. Они же уговаривали и умоляли моего мужа оформить квартиру в городе на его маму или на тетю, в крайнем случае.
– Надо думать о будущем, Егорка, – настаивала на своем Елизавета Николаевна. – Мало ли что случится в жизни, мы тебе родная кровь, а она – все может быть в жизни.
Но после того как Егор настоятельно попросил ее не совать свой нос не в свое дело, она немного поумерила свой пыл, но только с Егором. Между собой они активно и плодотворно разглагольствовали на эту тему. Ну и пусть.
Как бы ни хотел человек огородиться от внешнего мира, от некоторой его части, от некоторых людей в нем проживающих, он не может этого себе позволить. Разве только если он не житель необитаемого острова. Тетушки, дядюшки, братья и сестры – они составляют жизнь большинства из нас. Кого-то из них мы любим, кого-то терпим, к кому-то относимся снисходительно, а кого-то просто не перевариваем. А кто-то из них не переваривает тебя.
Дни рождения, Новый год, семейные застолья, праздники, на которых нужно было присутствовать, уделять внимание родным, знакомым, выслушивать их и пытаться не сойти с ума.
Разумеется, и мы, нашей маленькой семьей, тоже устраивали праздники, отмечали знаменательные даты и принимали гостей. Не скажу, что я не гостеприимная, но все всегда происходило по одному, более-менее одному сценарию. И заканчивалось тем, что многие напивались и начинали высказывать друг другу прошлые обиды. Я, со своей стороны, как могла, пыталась брать ситуацию в свои руки, сглаживать острые углы, отвлекать внимание на себя. А это очень энергозатратно, потом чувствуешь себя совершенно разбитой и опустошенной. А ради чего? Ради какой светлой и большой цели? Ради того, что так принято. Принято трепать нервы самым близким между собой людям? Высказывать друг другу годами одно и то же, рассказывать одно и то же? Едва только кто-то открывал рот и произносил первые фразы, я с легкостью могла предположить дальнейшее развитие происходящего. Глупое и бессмысленное.
Моя свекровь, в принципе, тоже придерживается этих же мыслей и взглядов. Думаю, ей куда уютнее и гармоничнее быть самой с собой, выращивать цветы на подоконнике, смотреть новые серии длинных сериалов, читать романы. Но ее сестра и ее дети, дети сестры, постоянно дергают ее по любому поводу, настраивая, наушничая, сплетничая. Свекрови просто некуда деваться, вот она и становится заложником сложившегося бытового уклада.
Теперь мы живём в городе, но всё же бывает, что по нескольку дней мы обитаем в нашей квартире в Светлом. Я не могу оставить маму без присмотра надолго. Когда я предложила ей хоть немного пожить в пустующей теперь квартире, нашей в Светлом, она отказалась. Хоть там всё осталось как прежде: мебель, вещи, посуда, техника. А когда об этом узнал папа, он попросил её похлопотать о том, чтобы там жил братик. Ну уж нет, только не это! Не успеем мы с мужем отъехать от посёлка, как туда сразу же нагрянут все друзья Игоря и начнётся последний день Помпеи. Игорь не дорожит не только чужим имуществом, но и своим, потому что он не знает его цены как таковой. Так же и с деньгами. Папа обеспечивает его всем необходимым и сверх того. Следовательно, в этом нет ничего удивительного.

глава 102

Сегодня в обед мне позвонили из больницы: Егор попал в аварию. Медсестра по телефону объяснила, что он в тяжёлом состоянии. Бросив все, тотчас же помчалась к нему. Я благодарна небесам за то, что они позволили мне успеть, позволили проститься с ним перед тем, как его не стало. Он был в сознании, улыбался мне, и из его глаз текли слёзы.
— Не переживай, моя девочка, всё будет хорошо. Я знаю.
— Конечно, любимый. Сейчас тебя вылечат, — говорю, а у самой руки трясутся.
— Линда, ты такая красивая. — Его дыхание становится слабее. — Я так люблю тебя, так люблю, и сына. Нашего.
— Я тоже, тоже люблю тебя, моё сердечко. Мы любим тебя... Любим... Любим... — повторяю я и понимаю, что он меня уже не слышит.
Вдова, я стала вдовой.
Я похоронила Егора, заказала памятник и теперь пытаюсь привыкнуть к новой жизни, без него. Оказалось, это непросто. Когда из твоей жизни, из счастливой жизни исчезает человек, который и делал твою жизнь таковой, это невозможно сложно. Нам с Олегом предстояло жить дальше. Вдвоём. А между тем тучи вокруг нас сгущались.
Родственники Егора не хотели сдаваться, не хотели, чтобы я стала полноправной наследницей Егора. И хоть юридически у них не было никакого шанса оспорить очевидное, тем не менее они искали всё новые пути, чтобы добиться желаемого. К ним на выручку пришёл мой папа, вместе они обдумывали разные коварные планы и интриги против нас с сыном. Кажется, им это нравится, они будто обрели второе дыхание. Ведь теперь, когда между мной и ими не стоял мой муж, мой замечательный, чудесный муж, они попрали самые элементарные приличия. Стали мне названивать, очернять меня, даже приходили, вернее, приезжали на оптовку и жаловались на меня продавщицам. Чего только они им не наплели! Узнавали у них о моём нынешнем поведении: не пью ли я, не приезжаю ли с разными мужиками за выручкой, не водится ли за мной ещё каких-либо ужасных грехов, которые до сегодняшнего дня мне удавалось скрывать? И хоть мои продавщицы посмеивались, пересказывая мне все это, потешаясь над моей роднёй, всё равно было ужасно стыдно.
— Сука! Отдавай наши деньги! — орала Елизавета Николаевна на меня, когда я пришла проведать её сестру, свою свекровь.
Свекровь сильно сдала, ещё бы! В таком состоянии поднять ей настроение способен лишь Олежка. Поэтому мы стараемся приезжать почаще. Тётя Егора снова тут как тут, не прошло и получаса, как мы переступили порог свекровиного жилища. И, конечно, с ней её дочка Светлана, маме на подмогу. Догадываюсь, вернее, знаю наверняка, что они пытаются настроить свекровь против меня, подать в суд, написать жалобу. Возможно, она бы так и поступила однажды. Ведь, как говорится, капля камень точит. И к тому же потеря единственного сына — то состояние, в котором она сейчас находится. Вполне допустимо, у неё мелькают мысли: «А вдруг правда, как говорит моя сестра, Линда его нарочно угробила? Или наколдовала на смерть, чтобы прибрать к рукам все его деньги?» Допустимо. Если бы не её внук. Любовь к нему всегда будет перевешивать чашу весов в его пользу, а значит, и в мою.
В почтовом ящике я теперь периодически нахожу свои фотографии с проколотыми глазами и ртом, нательные крестики и клочки бумаг, чёрт знает чем вымазанных. Ей-богу, ещё немного, и я начну искать какую-нибудь местную тётю Любу, чтобы она снимала с меня порчу. Это всё очень нервирует!
В скором времени мне позвонили и из органов опеки, мои родственники добрались и туда. Как мне разъяснили, на меня поступили жалобы, и органы опеки должны теперь всё проверить. Мой папа даже и не скрывал того, что он тоже приложил руку к этим жалобам. Он ходил в опеку несколько раз, убеждал, что я никудышная мать, что я бью ребёнка и что у него и у других родственников есть тому множество доказательств. И теперь я испугалась ещё больше.
Нет, конечно же, у них нет никаких доказательств! Но у них так много зависти и ненависти ко мне, целое море, и в этом море я могу утонуть. Что, если они найдут свидетелей, людей, соседей, которые подтвердят чёрт знает что? Боюсь даже предположить что. Такое возможно? Почему нет? Они могут заплатить им. А если они попросят кого-то и этот кто-то навредит нам с сыном? О, Боже мой! Какая я дура! Почему я не подумала об этом раньше? Егор, Егорушка, что же мне делать? — заметалась я по комнате. Господи, конечно! Если меня не станет, то всё имущество и деньги перейдут к ним. К Олегу, но он маленький. И… нет, не хочу об этом думать.
Егор был очень аккуратным водителем, всегда соблюдал правила, осторожничал. И в тот трагичный день в его машину врезался пьяный водитель. На большой скорости. Тот водитель погиб сразу, на месте. А моего мужа успели доставить в больницу. Что, если они сделают что-то плохое с моей машиной? В детективах этому множество примеров. Конечно, я понимаю, что впадаю в крайности. Хотя, какие крайности? На меня пожаловались в опеку, на моих фотографиях мне выкалывают глаза, мне звонят какие-то незнакомые люди и обзывают меня, и угрожают. "Скоро сдохнешь!" — говорят они после моего "Алло", и тут же бросают трубку. Разве это не крайности? Этим людям не терпится отобрать у меня деньги и всё, что у нас есть с Олегом. И хрен знает, на что они готовы ради этого. Вернее, на всё!
Несмотря на то, что эмоционально я была сильно вымотана этими пришедшими мне в голову неожиданными откровениями, засыпая, я была уверена в том решении, которое приняла. Да, я приняла решение. Но пока о нём никто не должен знать. Никто. Пусть все думают, что всё останется по-прежнему, я даже готова им подыграть. Им, тем, кто хочет безжалостно доконать меня, а возможно, и моего сына. Постараюсь сделать всё как можно быстрее.
Уже на следующий день я принялась действовать. Я не стала давать объявление о продаже всего своего имущества, нет, я стала договариваться об этом скрытно, насколько это было возможно. Я понимаю, что в один момент всё тайное станет явным, и мои действия тоже, но пусть этот момент настанет как можно позже.
Прошёл месяц, у меня было почти всё готово. Распроданы квартиры, магазины, машины, оформлены все необходимые бумаги. Деньги лежали на моих счетах в банке. Билеты куплены, о жилье я договорилась заранее. Через два дня мы с сыном улетаем в Уцик. Нет, не к Наде, я сняла квартиру на два месяца. Пока на два, а там будет видно. Перед этим я поговорила с мамой и со свекровью. Свекрови сказала, что не справляюсь с магазинами, с бизнесом, поэтому и продаю. Добавила, что мы скоро уедем с Олегом в другой город, будем ей часто звонить. А потом, мы подумаем, как нам поступить. Может быть, мы останемся там, может быть, нет. Хоть свекровь и ужасно расстроилась, в глубине души она понимала, что я права. За что я была ей безмерно благодарна.
— Хорошо, Линда. Главное, чтобы вам с Олежиком было удобно. Ты только позвони мне сразу.
— Конечно, обязательно.
Простились мы с лёгким сердцем.
Маме же я сказала нечто иное:
— Полетели с нами. Пожалуйста. Я не прошу тебя навсегда, на сколько хочешь: хоть на день, хоть на месяц. Просто побудем вместе, отдохнёшь. Просто отдохнёшь немного от всего. Я очень тебя прошу.
Мама вроде бы была и не против, но окончательное её решение не стало для меня неожиданностью:
— Линда, я не могу оставить их одних. Эта сволочь сразу же здесь притон устроит. И ещё сына за собой потащит.
— Мам, они уже большие.
— Нет, Линда, я не могу.
— Когда сможешь, мам, вот в любую минуту, сразу дай мне знать. Хорошо?
— Хорошо.
— Я буду присылать тебе денежку, об этом не переживай. И вот, держи, — протягиваю ей купюры.
— Спасибо, ну куда ты столько?
Прекрасно знаю, что многие из них скоро перекочуют к моему отцу и брату, они сумеют её убедить. Но так мне за неё спокойнее.
— Я тебя люблю, мамочка, — из моих глаз капают слёзы.
— Я тебя тоже, доченька.
Перед отъездом идём с Олегом на кладбище, проведать бабулю и дедулю.
— Спите спокойно, мои родные.
Потом к Егору.
— Люблю тебя, муж.
Всё семейство Елизаветы Николаевны и другие родственники долго ещё не могли успокоиться и кляли меня на чём свет стоит. Но мне было уже всё равно. Пришло время оставить их в прошлом и жить дальше.


глава 103

Ещё до того как приобрести билеты в Уцик, я знала, что не останусь там надолго. Было приятно окунуться в прошлое: признание Егора, его подарок на день рождения, нашу встречу. Весь полёт я тихонечко и незаметно от сына плакала, предаваясь дорогим для меня воспоминаниям.
Но и в Светлый я тоже больше не вернусь, мы не вернёмся. Была, конечно, такая вероятность, что нам с сыном настолько понравится в Уцике, что мы купим квартиру и будем с ним тут жить-поживать. Но более вероятным было то, что мы остановимся в Уцике на время, отдохнём, подумаем, выберем тот город, где мы будем с ним жить, и поедем дальше, на своё новое место жительства.
Мы не торопились, нам некуда было спешить.
Прохладный ветерок приятно щекотал лицо, а солнышко изнеживало теплом. Мы с Олежиком возвращаемся от Нади, были у неё в гостях. Надя обрадовалась нашей встрече, долго плакала, расспрашивала о маме, о том, как умер мой муж, о том, общаемся ли мы с Вадимом.
Мы хорошо провели время, а насчёт Вадима она прекрасно всё знала сама: да, мы общались и общаемся. И я, и родители. Тася рада переезду, каждый раз не может нахвалиться на свой новый дом, машину, мебель, работу. Андрюша тоже прижился, а вот Вадим... С ним всё гораздо сложнее. Сначала, как они только приехали в Германию, он много пил, но недолго. До тех пор, пока Тася и её родственники не сказали ему, что если он и будет дальше продолжать в таком же духе, они его депортируют обратно за двадцать четыре часа. Не то чтобы он испугался, скорее разозлился, совсем пить не перестал, но теперь ведёт себя гораздо спокойнее. Тасины сёстры тоже вроде довольны, и родители. В общем, у них всё хорошо.
— А где Лилечка? — интересуюсь у Нади.
Интересно, почему она не выходит из своей комнаты, мы уже примерно час как пьём чай и общаемся.
— Она, ну... понимаешь...
— Нет, не понимаю, — недоумеваю я.
— Она приболела. Не то чтобы приболела, у неё такой характер.
Надя встала из-за стола и прикрыла дверь в коридор. Затем продолжила:
— Это я виновата, рожала, думала, для себя. Ей был нужен отец.
"Дядя Вагиф мог бы прекрасно заменить его", — чуть не слетело с моего языка.
— Она сложная, да ещё к тому же так родилась, сложный знак зодиака. И богатое воображение, учителя всегда хвалили её рассказы. Особенный характер. Не хочу понапрасну её тревожить. Пусть она сама выйдет к нам, когда захочет.
— Конечно, — поспешно соглашаюсь я, кивая головой. — Но, честно говоря, странно всё это.
Всё же, немного погодя, Лилечка соизволила почтить нас своим присутствием. С ума сойти! Что с её лицом?
— Привет, Линда, — приобняла она меня тихонько. — О, это твой сын? Хороший мальчик.
Лилечка явно переборщила с косметикой. Неужели всё это время она наводила марафет? Хотя нет, видимо, занималась своими делами. Кукла, передо мной стояла ожившая кукла, а не Лилечка. Огромные стрелки, вытянутые к вискам, переливающиеся тени, ярко-розовые румяна, красная помада. И это всё на толстенном слое пудры. Это выглядело очень карикатурно. Неужели она так ходит по улице?
— Линда, а ты чем будешь заниматься?
— Пока ничем, Лилечка. Там видно будет.
— А я художница, — выпалила Лилечка и продолжила, не давая мне опомниться: — Пойдем в мою комнату, посмотришь.
— С удовольствием.
Так, так, так-так... Надо сообразить. Не знаю, как реагировать. Ни в коем случае не хочу обижать Лилечку, но эти рисунки на стенах и на потолке, и надписи к ним трудно назвать картинами. А что это вообще такое?
Прямо надо мной на потолке размашисто было написано: «Мир — это мы сами», и рядом рисунок, даже не знаю чего, вроде гора, может, просто загогулины со скрытым смыслом.
— Ну как?
— Красиво, впечатляет!
Что красиво — это я, конечно, слукавила, а про то, что впечатляет — нисколько.
— Это моё мировоззрение.
— Ясно. Тут целая философия.
— Ты меня понимаешь, — обрадовалась Лилечка. — Не то что эта женщина, — кивает она в сторону Надиной комнаты.
— Ну, я думаю, ты категорична.
— Нисколько! — возразила Лилечка. — Она испоганила свою жизнь, теперь поганит мою. И заметь, делает это с большим успехом.
Отцы и дети, инь и янь, добро и зло, надо — не надо, белое — чёрное — конфликт, одним словом, глубокий затяжной конфликт длиною в жизнь.
Олежику нравится Уцик, но, думаю, ему понравятся ещё многие города. Мы часто с ним гуляем, любуемся морем, катаемся на качелях, лакомимся мороженым, смеёмся. Нам хорошо. Знаю, что скоро надо будет принимать важное решение о нашем новом местожительстве. Но я пока что не совсем определилась с выбором города. Точно знаю, что там, где не холодно, но и не слишком жарко. Ох, может быть, судьба сама подскажет нам решение? А что, так бывает. Идёшь, например, по дороге и вдруг бац! Тебя осенило: вот он, город мечты. Или, например, вывеска какая-нибудь судьбоносная. Что за ребячество, — улыбаюсь своим мыслям.
Чудесная погода, Олежик катается на качелях, лазает по детским лесенкам, а я рядом на лавочке развалилась, как ленивый кот на крылечке.
— Линда?! Неужели это ты? — раздался рядом удивлённый голос.
Медленно оборачиваюсь. Ну кому я могла понадобиться?
— Да, это ты, я не ошибся. Я тебя сразу узнал.
Это же Незнайка, то есть Дима.
— Дима! — несказанно обрадовалась встрече.
Мы крепко обнялись со старым другом.
— Как ты здесь оказалась? Вы снова вернулись в Уцик?
— Нет, не совсем. Долгая история.
— Я никуда не тороплюсь, по мне, чем длиннее, тем лучше. Я так соскучился, — Дима снова приобнял меня.
Тут к нам подбежал Олежик и стал разглядывать незнакомца.
«Дима, это мой сынок», — хотела было представить его Диме, но он меня опередил.
— А это твой сынок, — улыбнулся он Олегу.
— Именно, Олег.
— Здравствуй, Олег, — Дима протянул руку. — Приятно познакомиться с тобой.
— Олег, — серьёзным голосом представился мой сын, пожимая руку в ответ.
— Я учился с твоей мамой в одной школе. Она, кстати, недалеко отсюда, наша школа.
— Хорошо учились? — видимо, Олежик решил быть вежливым и проявить учтивость.
— Хорошо, — засмеялся Димка. — В целом.
— А мама?
— Очень хорошо, — врет Незнайка, не задумываясь.
— Нет, сынок, это не совсем так, — мне тоже становится весело и легко. — Я училась так себе.
— Ребята, а вы не голодные? — интересуется новый знакомый Олежика.
— Голодные, — отвечает Олег.
— Не очень, — вто;рю я.
— Может быть, отправимся в кафе? Тут недалеко есть вполне себе приличное.
— Пойдемте, — соглашается мой сын.
— Э-э-э, — замялась я.
— Хотя, Линда, может быть, я не подумал… Твой муж, может, вы его ждали…
Понимаю, куда клонит Незнайка, ход его мыслей и растерянность.
— Он умер, — глубоко вздыхаю.
— О, примите мои соболезнования.
— Спасибо.
— Я подумал, знаешь, когда ты замялась, что…
— Я знаю, о чем ты подумал, — улыбнулась я. — Что сейчас появится ее муж, и будет неловкая ситуация. Он может приревновать Линду, а может быть…
— Может быть, он все поймет, — докончил мысль Дима.
— Да, или так. Нет, я замялась потому что… честно говоря, сама не знаю почему. Может, от неожиданности.
— Может, потому что ты решила повредничать.
— Вполне себе возможно.
Снова смеемся.

глава 104

— Дим, а ты помнишь Катьку?
— Твою подругу? Помню.
— Да. Правда, не сейчас, несколько лет назад я её видела, она попала в секту. И её сёстры тоже, — сказала я и смотрю, как отреагировал Дима, по-моему, новость шокирующая!
— Тут многие наши знакомые в этой секте.
— Да ты что? — теперь шокирована я.
— Угу, вот помнишь, товарищ Рену?
— Помню.
— Она тоже.
— Обалдеть!
— С вашего класса ещё там была... о, Вера, та девочка, которую била мама.
— И она?
— Да, она тоже. С нашего двора многие. Притом и стар, и млад.
— Господи! Но как же так получилось?
— Я думаю, времена были тяжёлые, а там с ними любезничали поначалу, обещали помочь, поддержать. Давали надежду, одним словом. А потом они уже плотненько на всё это подсели.
— Чем они там занимаются?
— Встречаются на собраниях, обсуждают новости, кстати, я видел их литературу, там всё добротно, их хорошо спонсируют. Не их конкретно, сектантов, а организацию. Потом они должны проповедовать и агитировать людей. Это у них обязанность такая. Ходят по домам, на улице пристают, да где угодно.
Нам принесли наш заказ. Олежке — пюре с куриной котлеткой и салат из свежих овощей, а нам с Димой — люля-кебаб с зеленью и картофелем. И попить — кизиловый компот.
Дима рассказал мне, что приехал в Уцик совершенно спонтанно, надо было уладить некоторые семейные вопросы.
— Отец у меня натворил дел, конечно, — усмехнулся он. — Вот до сих пор привожу их в порядок.
Ещё он рассказал о себе: Дима работает в большой зарубежной компании, на руководящей должности.
— Ну как руководящей, Линда. Руковожу в основном не людьми, а программами, компьютерами.
— Роботами? — пошутила я.
Дима засмеялся, явно оценив моё остроумие.
— Да. Часто мотаюсь по командировкам, чаще в Канаду.
— Ого, здорово! Извини, не сразу спросила, ты виделся с Зауром? С твоим другом.
— Постоянно вижу этого балбеса. Я его к нам подтянул в фирму. Недавно он развёлся, третий раз.
— Ого! У него весёлая жизнь!
— Веселее некуда.
— А где ты вообще живёшь?
– В Москве, реже в Сочи. А ты? Я знаю, что вы переезжали в Сибирь.
– Да, но сейчас мы с Олегом временно бездомные.
– Бездомные? Что случилось, Линда? Почему ты сразу мне не сказала?
– Нет, не в том смысле. Мы вроде как заморозили этот вопрос. Где будем жить дальше, ещё не решили. У нас передышка, мы думаем потихонечку, не спеша.
Это был очень насыщенный день для нас с Олегом: парк, знакомство моего сына с Димой, кафе, качели, снова кафе, потом Дима проводил нас до дома.
– До завтра, – сказал он на прощанье.
– До завтра.
Дима не женат и никогда не был.
– У меня были отношения, – рассказывал он, – серьёзные. Два раза я подумывал об этом, но всё-таки не решился.
– Тебе было виднее.
Через пару дней он поинтересовался:
– И что ты решила? Вы не хотите в Москву или Сочи?
– Не надо нас торопить, – притворяюсь возмущённой, – мы, может быть, с Олегом продлим нашу заморозку. Тут море, солнышко, персики.
– Хорошо, хорошо, только не злись на меня, – сделал виноватый вид Дима. – Я просто подумал: мне через два дня на работу, и вы могли бы с Олегом поехать со мной, так же на заморозке. Я бы вам показал город, или же есть другой вариант: вы можете поехать в Сочи. Всё равно там квартира стоит без дела. Там тоже море, и солнышко, и персики.
– Это заманчивое предложение, не скрою. Притом оба варианта. Спасибо тебе за них. Но пока мы побудем ещё здесь.
– Я не буду настаивать, чтобы ничего не испортить. И поэтому скоро приеду к вам сам. Можно?
– Конечно, можно! Уют в твоём распоряжении.
– Без меня никуда не уезжайте, – в шутку пригрозил Дима. – Я не потеряю тебя снова.
– Да я никуда не денусь, – немного смущаюсь.
– Знаешь, – проговорил он взволнованно, – тогда, когда ты уехала, я думал, что ничего не могу поделать. От меня ничего не зависело. Ничего. И много раз я просил судьбу, чтобы в следующий раз, когда я тебя встречу, я всё исправил. Всё, что не смог тогда. Чтобы всё зависело только от меня. Понимаешь?
– Понимаю.
– У нас были непростые отношения в детстве, в семьях наших. Сплошной антагонизм.
– Антагонизм?
— Это я так, к слову, обобщил. Борьба, одним словом, противостояние. С самыми близкими.
— С мамой?
— Угу. Мне повезло, что так получилось с отцом. Нам повезло. Он тогда вогнал ее в большие долги. И каким-то чудом появился мой будущий отчим. Она его не любила, отчима, но деваться ей было некуда. К счастью, он ее полюбил. Он мне и помог, во всем.
— А где он сейчас? И мама?
— В Сочи, они живут там. Мама всегда была отстраненной ото всех, кроме моего отца. Она, по-моему, так и не смирилась с тем, что он ее не любил.
— Может, любил по-своему?
— Нет, Линда. Это не любовь. Это точно. Приносить в жертву любимого человека невозможно.
— Ты прав.
— Однажды отец сильно избил меня, сильнее, чем обычно. Он был пьян и, вдобавок, полоснул меня ножом по спине. Было чертовски больно, но я обрадовался. Можно сказать, в тот момент я был счастлив. Тогда мне подумалось: ну, теперь она выгонит его навсегда. Она сделает правильный вывод, она не простит ему такого. Но она простила. В больнице она сказала, что я подрался с какими-то хулиганами, они меня сразу оглушили, и поэтому я ничего не помню. Уже потом я лежал перебинтованный на кровати у себя в комнате, а они — в другой... В тот день и я стал отстраненным от нее. С тех пор так и живем.
— Это очень грустно, Дима.
— Это очень жизненно. Отец приносит в жертву мать, мать приносит в жертву свое дитя. Сплошь и рядом.
— Сплошь и рядом, — тихо повторила я. — Я очень хочу, чтобы мама жила со мной. Но она не хочет. Брат и папа уничтожают ее, а она будто только и ждет этого.
— А ты, которая можешь воскресить ее, исцелить, ты...
— Я ей не нужна, — докончила я за него.
— Я вовсе не то хотел сказать. Ты страдаешь, переживаешь.
— И это тоже. И ничего не могу с этим поделать.
— А нужно ли?
— Нужно!
— Может, и так, логически нужно. Но, как оказывается в жизни, чем больше ты окружаешь такого человека заботой, тем больше он несчастлив.
— Дима!
— Да, по крайней мере, так было у меня с матерью.
— Я не знаю, — вздыхаю.
— Никто не знает.

               
глава 105

Незнайка уехал в Москву, но скоро вернулся опять в Уцик, к нам с Олегом.
— Линда, у меня через две недели командировка в Канаду, на месяц.
— Хорошо.
— А ты?
— Я не поеду в Канаду.
— Почему?
— Дима! — улыбаюсь я. — Что за вопрос? Потому что меня там никто не ждёт.
— Меня тоже, ну только если по работе. Но я же поеду.
— К чему этот разговор?
— Я хочу поехать с тобой и с Олегом.
— Это невозможно, странно, что ты этого не понимаешь!
— Возможно. Но для этого мы должны пожениться.
— Что?
— По-же-нить-ся.
— Это я поняла. Но...
— Линда, я знаю, ты не так давно потеряла супруга. И я не имею в виду, что мы должны пожениться завтра. Я буду ждать, сколько потребуется. Безусловно. Но я хочу, чтобы ты знала, что я тебя люблю, всегда любил. И будем считать, что я делаю тебе предложение на будущее. Хорошо? Просто знай, я... Нет, вот так, — собрался с духом Дима. — Линда, выходи, пожалуйста, за меня замуж. Вот, — быстро продолжил он, — я сделал тебе предложение. А ты прими его, как будешь готова...
— Я приму его, но не сейчас. Езжай в свою Канаду, поработай там, мы с Олегом определимся с нашим жильём. Пусть всё идёт, как и должно идти. И потом... мы поженимся.
— Спасибо. Я безумно счастлив.
— Я тоже.
— Но зачем вам искать квартиру, когда у меня есть две? Надеюсь, какая-то из них вам понравится.
— Понравится. Но нам нужно вложить деньги, всё так нестабильно. Мы и так порядком затянули.
— Хорошо, мы займёмся этим вопросом, когда я вернусь.
Я люблю Незнайку, я всегда любила его. Но скажу я ему об этом не сейчас, позже. Олегу надо привыкнуть к нему по-настоящему. Так будет правильно.
Дима дотронулся до моей щеки.
— Я до сих пор не верю. Не верю, что ты рядом.
— Придётся, — улыбаюсь Диме.
— Я скоро вернусь, — шепчет он. — И мы больше не расстанемся. Никогда.
— Никогда, — повторяю за ним, и его губы соприкасаются с моими.
Как мне повезло, — размышляю, любуясь морской гладью. Пройдёт время, мы поженимся с Димой и будем жить в Москве. Поначалу я немного переживала за сына: всё-таки Москва — большой город, много движения, суматохи, круговерти. Но потом решила, что я сужу по себе. Олег будет расти и открывать для себя мир по-своему, и это замечательно. Он справится. Дети всегда любознательны и энергичны по своей природе, если им не мешать. Олег и Дима ладят между собой, им интересно друг с другом. Не скрою, этот вопрос тревожил меня, но Дима больше любит своего отчима, чем отца. Отца он не любит совсем. Я часто буду рассказывать Олегу, какой у него был замечательный и мудрый отец, как нам было хорошо вместе. Но это не помешает ему однажды проникнуться добрыми чувствами к Диме. Потому что Дима тоже хороший и добрый человек. Да, мне повезло. Очень повезло.
— Линда, ты её сохранила! — Дима держит в руках «Трубку Мэгре». — С ума сойти! Ты помнишь?
— Конечно, я помню, глупый! — Вообще-то я её сюда и положила.
— Как же приятно!.. Ты прочла? — широко улыбается от удовольствия Незнайка.
— Сто раз!
Родители были категорически против моих отношений с Димой. Мама отнеслась сдержанно, сухо, папа обозвал шлюхой. Игорь не общается со мной вовсе. Он обижен на меня за то, что я уехала и не поделилась с ним деньгами, наследством. Не купила ему хорошую машину, жильё и вообще не проявила должного обожания по отношению к младшему брату.
Я аккуратно пересылаю маме денежку, стараюсь, чтобы она поменьше тревожилась и побольше отдыхала. Но мало что из этого получается. Может, это стало делом привычки, а может, и её желанием. Недавно мы разговаривали с Димой, и я заметила, что один отец может быть хорошим для сына и плохим для дочери. На что он ответил:
— Навряд ли может. Всё заложено в человеке, в его характере. Плохой человек, жадный или злой, не может быть хорошим отцом, дедом или коллегой по работе. Не может быть щедрым или добрым ни с кем. И если он приносит одного ребёнка в жертву другому, то это и есть проявление его злобы. В итоге пострадают двое детей.
— Но мой папа, да, жадный по природе, но с братом был щедрым.
— Возможно, он был щедрым с братом, чтобы позлить тебя. Его злоба к тебе была настолько велика, что была готова принести в жертву его жадность. Но до поры. До определённой черты, за которую, я уверен, твой отец никогда бы не перешёл. Ведь он не был щедрым к брату бескорыстно. Наверняка. Он вкладывался в некий процесс: подарок, поощрение, — чтобы получить обратную связь от тебя. Твои страдания. И его злоба была бы удовлетворена.
— Ты очень интересно всё объясняешь.
— Нет, это предположения. И об этом можно много ещё рассуждать.


глава 106

Москва, я представляла ее иначе. Большой город, движение, машины на дорогах, люди на тротуарах. Мы побывали на ВДНХ, приятно было прогуляться по тем местам, по которым мы бродили с бабулей. Честно говоря, я была разочарована. Спустя много лет, много событий и значимых перемен, здесь все осталось таким же. Можно полагать, что постоянство — это положительное качество, но, как мне думается, не в этом случае. Облезлые скамейки, вроде бы и свежепокрашенные, но прокрашенные так много раз слой за слоем, что краска потрескалась и смотрелась неряшливо. Те же фонтаны, они произвели на меня впечатление, когда я была маленькая, а сейчас они выглядели обычно. Мир должен меняться, совершенствоваться, не стоять на месте.
Даже красота должна развиваться, по крайней мере, за ней нужно ухаживать должным образом, чтобы она не производила впечатления затхлости и застоя.
Вот Уцик очень изменился, с моего прошлого приезда город расцвел, обновился, облагородился. И теперь в нем много новых красивых фонтанов, и даже красивее, чем на ВДНХ. Жаль.
— Тебе не нравится Москва? — скорее не спросил, а констатировал Дима.
— Нет, не нравится, серая и неоправданно пафосная.
— Тогда мы будем жить в Сочи. Там повеселее, больше солнца и зелени. Только тут моя работа.
— Я потерплю. Думаю, я найду что-то хорошее в Москве.
— Мы подумаем об этом. У нас много времени.
— Точно!
— Олег, — позвал Дима, — завтра по плану зоопарк.
— Ура! Я хочу в зоопарк.
— А ты, что хочешь ты, мое сокровище?
— А я хочу, чтобы так было всегда, — улыбаюсь им.
— Мам, ты хочешь всегда зоопарка? — недоуменно переспрашивает Олежик.
— Зоопарка мне хватало и раньше, — рассмеялась я, — Хочу, чтобы все у нас было хорошо.
— Так и будет, непременно, — кивает головой Незнайка, и я ему верю.