Немного о любви, сантехнике и розовом одеяле

Проснулся Пашка от того, что рядом кто-то сопит. Пашка жил один и близкий сап щекотал воображение: в нем было нечто волнующее, какой-то успех, что-то амурное, дразнящее, игривое. Тут в сапе проскользнул мужской обертон, и воображение стыдливо отвернулось, а Пашка вспотел подмышками. Он совсем не помнил, что было вчера, и оттого в невинном звуке ему послышались скандальные раскаты погибшей репутации. От страха ягодицы у него отвердели до состояния танковой брони. Пашкиным задом можно стало пробить литосферу.

Мысленно всплакнув по непорочности, он обернулся и стал мужчиной обратно: за спиной дрых нейтрально ориентированный кот. Кот был очень толстым и старым и всхрапывал как дед. Шерстяная морда лучилась довольством. Кот вернул Пашке веру в человечество. И все было бы хорошо, если бы не то, что у Пашки никогда не было кота и привычки укрываться розовым одеялом. Он заглянул под одеяло: там был Пашка во всех интимных подробностях, без всякого стыда и одежды. И больше никого. Ответа тоже.

Ему еще никогда так не хотелось заглянуть в будущее, как сегодня в прошлое. На кону стояла гетеросексуальность. Прошлое не поддавалось. В нем было слишком много алкогольных напитков. Последнее воспоминание осталось в Пашкиной квартире, вместе с остатками портвейна и спящим другом Володей, который всегда так спешил праздновать, что редко когда успевал это сделать. Дальше была неизвестность, чреватая сменой места жительства и списка контактов.

Пашка поискал взглядом свою одежду, но нашел только носки. Этого было мало. Тем более оба были дырявые, как ни натягивай, все равно грех. Тогда он закутался в розовое одеяло, хотя это и было на шаг ближе к потере традиционных ценностей. У него не было выбора: от страха все поджалось, показать было слишком мало чего.
На полу, рядом с розовыми тапочками, Пашка обнаружил интересное изделие для конкуренции с сильным полом. На любовном рынке. Габариты изделия были «оверсайз». Пашка прикинул, выходило – насквозь. По сравнению с этим посадить на кол было гуманно. От мысли для чего это здесь Пашке захотелось стать полностью герметичным. Дырки, решил он, вот главная беда человеческого организма. Через них у приличных людей одни проблемы.

Он стал бродить по квартире как гламурное привидение, весь розовый и пушистый. В профсоюзе неприкаянных душ его наверняка бы сочли вероотступником. Всюду были маленькие женские безделушки, которые ответственны за уют, красоту и желание переехать в гараж. Навсегда. Пашке, впрочем, понравилось. Было в этом что-то такое. А может это от того, что у него не было гаража. Не понравилось только, что его одежды нигде не было.

В растерянности Пашка заглянул даже в холодильник: там были какие-то листики, фрукты, овощи, короче ни одной нормальной мужской калории. Рядом с таким холодильником хотелось рыдать голодными слезами. Не было даже колбасы. Был сыр, но сыр без колбасы был оскорбителен для мужского вкуса. Зато на столе стояло шампанское, и Пашка неожиданно захмелел.

Жизнь заиграла новыми красками. Преимущественно розовыми. Пусть у него не было одежды, но осталось достоинство; он не знал, как, но догадывался, что; он не знал, кто, но главное – женский род. Сейчас Пашку не напугать было даже пятьдесят плюс. Он бы взял на грудь даже сто двадцать. После того, что ему намерещилось с похмелья, все, что обладало женскими органами, его не страшило. Потом Пашка увидел фотографию на столе и упал в обморок.

Очнулся он от того, что кто-то облизывал ему ухо шершавым языком. Пашке захотелось снова грохнуться в обморок, но на всякий случай он приоткрыл глаз: это был всего лишь кот. А на фотографии - огромный мужик с квадратным подбородком в легкомысленном ситцевом платьишке. Лучше бы там тоже был кот.

Мир окрасился в печальные тона. Милые женские побрякушки в новом свете потеряли свое очарование, стали венцом мужеложеского коварства, яркой приманкой, на которую вместо мотыльков слетаются невинные одутловатые сантехники. Будущее растворилось в голубом тумане. Впереди у Пашки замаячили гламурные коктейльчики, обтягивающие штанишки и куча присадок для чистки отверстий.

Нужно было бежать. Спасать то, что осталось от чести и остального, пока не дошло до оверсайзного изделия. Для особо стойких загрязнений. Пашку больше не смущало розовое одеяло. Призрак мучительных утех гнал его на улицу в чем угодно, хоть в натуральном виде.

Входная дверь была заперта. Она внушала отчаяние своим цельнометаллическим видом. Эта дверь могла сдержать напор десятка растленных сантехников. И даже сотню. А противостоял ей один. Это было неспортивно. Пашка запыхался и выдохся, а дверь даже не вспотела. Пашка пал духом. Он был готов сдаться. Он был готов допустить почти все. Только не оверсайз. Но чертову дверь заклинило.

Едва ли Петр Первый с таким энтузиазмом смотрел в окно в Европу, как Пашка в окно на улицу. Петру Первому повезло больше: в его время еще не придумали небоскребов. Двадцатый этаж уравнивал попытку побега через окно с попыткой самоубийства.
Квартира оказалась ловушкой. Центром обострения демографической проблемы. Кузницей противных кадров. Пристанищем свидетелей однополого контакта. У Пашки на глаза навернулись слезы. Почему именно его угораздило так встряпаться? Володьку бы лучше сюда. Он и похож больше…

Взбодрил Пашку оверсайз. Один вид монструозного изделия горячил воображение, и возбуждал желание отбиваться до последней капли мужественности.

Вместо щита Пашка взял сковороду, вместо меча – нож для хлеба. Ни один рыцарь так не желал победить в турнире, как Пашка отстоять тылы. Он не знал, что ждет его там, впереди, но как сказал бы подводник: пора было задраивать люки.

Когда ключ повернулся в замочной скважине, Пашка покрепче стиснул зубы и свел ягодицы. Он был готов ко всему. Дверь распахнулась от удара и грохнула об стену. Испуганно мявкнул кот. Пашка издал боевой клич, хотя злые языки утверждали потом, что это был визг. В дверном проеме возникла миниатюрная и очень симпатичная девушка, совсем не похожая на перекаченного извращенца с фотографии. В руках у нее были пакеты с продуктами.

Это было очень неожиданно. Пашка вытаращил глаза и остолбенел. Одеяло медленно сползло на пол.

Оставалось только пожалеть, что не было художника или фотографа, которые бы увековечили эту замечательную миниатюру. А вообще, учитывая наличие голого сантехника, ножа и противоположного пола, это могло бы стать началом фильма с интересным содержанием, но, девушка, видимо, никогда не видела голых сантехников, потому что она страстно пискнула и потеряла сознание. По полу раскатились мандаринки. Даже лужа крови выглядела бы менее эффектно.

Пашка отнес бедняжку на диван, заботливо укрыл одеялом и стал ждать. Когда она пришла в себя и успокоилась - в этом очень помогло отсутствие ножа - то обратила внимание на Пашкину нравственность. «Холодно просто», - покраснел Пашка и прикрылся руками. Девушка была очень красивой, и ему хотелось оставить о себе хорошее впечатление, поэтому он взялся за носок; ему представилось, что это лучше, чем ничего. Оказалось, ничего куда лучше. Девушка даже спросила, почему он так странно одевается. Пашка почему-то постеснялся признаться, что это потому, что она украла у него одежду; пришлось покаяться, что по национальности он – нудист.

О девушке он узнал, что звали ее Юля и на нее никогда не прыгали голые сантехники с ножом и визгом. Быть может, если бы это был банкир, она бы справилась с чувствами, но сантехник – это уже слишком. А познакомились они в баре. Там Пашка еще был покрыт налетом цивилизации в виде всяких джинсов, футболок и тому прочего. Расстаться с приличиями его вынудил человек на большом джипе: он так лихо пролетел по луже, что лужа до капли мигрировала на Пашку. Ему сразу стало очень холодно и неуютно и Юля предложила обогреться. Пашка не уловил скандального подтекста и, раздевшись, сразу захрапел. Одежду Юля грустно постирала и оставила все в сушильной машине.

С замиранием сердца Пашка перевел тему на самое больное: на расширитель для отверстий. К его облегчению расширитель был всего лишь подковыркой от подруг, в пику Юлиному одиночеству, и не предназначался для применения на живых людях. А накачанный гей на фото был геем только на фото, а в остальном – бабником и Юлиным братом. А платьишко он напялил ради роли в студенческой постановке и девушки Светы с третьим размером, а если быть до конца честным – только ради роли (жалкий карьерист!), а вовсе не по причине женских гормонов. Эту фотографию он терпеть не может, отчего она очень нравится Юле. У нее еще шесть таких в шкафу.

Потом Юля с Пашкой пили шампанское, закусывали овощами и нечаянно поженились. Правда, узнали они об этом не сразу. Сначала Пашка проснулся и ощутил дежавю, потому что рядом кто-то сопел. Всего лишь кот, подумал Пашка и обернулся. Там где должен был быть кот был накачанный парень с фотографии. Пашка понял, что обречен. Извращенцы снова его обманули и воспользовались беспомощным состоянием. А он-то обрадовался, наивный, противный сантехнишечка.

Без особой надежды он заглянул под знакомое розовое одеяло – там было все в костюме-тройке. Это внушало некоторую надежду. Пашка потихоньку соскользнул с подозрительного ложа и знакомой дорогой пошел искать шампанское. На кухне была девушка Юля. Она показала Пашке безымянный палец. Пашка сначала подумал, что перепутала. Юля настаивала. Он присмотрелся. На пальце было кольцо, а на остальной Юле белое платье. Пашка мысленно соотнес белое платье, костюм-тройку и кольцо на безымянном пальце и заподозрил ролевые игры. Юля показал свидетельств о заключении брака. Все было бы ничего, но записана в него Юля была не одна. Еще там был Пашка. Ролевые игры зашли слишком далеко, решил Пашка. Юля вырубила его сковородкой. На ее языке это означало, что она расстроена.

С тех пор прошло десять лет. Вчера Пашка перестал обижаться за сковороду. А с Юлей они все еще женаты и женаты счастливо: все десять лет не расставались, не считая тех раз, когда Юля снабжала страну новыми сантехниками и одной просто красивой девочкой. Они так и спят под тем самым розовым одеялом, хотя Пашка дважды его выкидывал. Юля говорит, что у нее еще шесть таких в шкафу. Кот по-прежнему дрыхнет где-то рядом. Он все такой же старый и толстый и все также сопит Пашке в ухо с гомосексуальными оттенками, но Пашка уже не ведется. У него трое детей и он не проснулся бы даже в разгар самой извращенной оргии.

А от расширителя Пашка все-таки избавился. Потому что мужик в доме должен быть один.