В ранний час

    В ранний час июльского утра окопы Юго-Западного фронта залились светом. Первые лучи скользнули по брустверу, блеснули на примкнутых штыках. Туман над низиной медленно рассеивался, открывая изрытую снарядами землю, обрывки колючей проволоки, похожие на спутанную паутину смерти, и тёмные линии траншей.   
Поручик Михайлов докурил цигарку, поправил китель, оглядел стоящих рядом бойцов и мысленно готовился к атаке.
 - Ваша благородие, - подбежал запыхавшийся солдат. К вам солдатский Комитет, идут вас арестовывать. Хотят отменить атаку.
Поручик мельком взглянул на сконфуженное лицо подошедшего солдатика, но ничего не ответил, ему было все равно, он только знал, что должен исполнить свой долг,  даже если этот долг теперь казался призрачным, почти бессмысленным. Поднялся на бруствер — высокий, статный, будто бросая вызов не только врагу, но и самой эпохе, что рушилась вокруг и крикнул, обращаясь к тем нескольким бойцам, кто был рядом с ним в окопе:
- Солдаты, исполним свою волю, свой военный долг. За Отечество! Пусть предатели и трусы остаются. Нам не придётся краснеть за свое бездействие.
   Он двинулся вперед под пули, с ним поднялось человек пятнадцать. Как только они скрылись в утреннем тумане, затрещали пулеметные выстрелы, половина людей вернулась в окопы.
   В тот же день солдатский комитет отстранил от руководства полковника Платонова, отобрали у офицеров оружие — грубо, с насмешливыми ухмылками, будто лишая их не просто власти, а самой сути их существования. Но к вечеру оружие вернули — не из милосердия, а из прагматизма: фронт ещё держался, и без офицеров было не обойтись.
   За два следующих дня часть полка покинула позиции.   
   Михайлова нашли полуживого, раненого, без сознания.  Два месяца провел он в госпитале, а осенью был выписан.

    Ноябрьским вечером поручик Михайлов уверенно шагал к своей сестре, чтобы помочь уложить вещи и двинуться в деревню.Ветер гнал по улицам Петрограда обрывки газет, мусор и горький запах перемен.
   Поднявшись в квартиру на Мойке, он застал открытую дверь и плачущую сестру.
   Внутри творился бедлам, перевернуто все верх дном.
— Кажется, это солдаты, - всхлипывала сестра.
— Кто? Что им было нужно?
— Какие-то вооруженные люди, искали золото, драгоценности. Переворошили весь дом. Такие погромы, набеги уже стали регулярны. Наш дом не первый.
— Слава богу, тебя не тронули...
- Едем в нашу станицу, откроем школу, будем учить детей грамоте, русской истории, - сказал Михайлов.
   
    Они сели в поезд. Было накурено, душно и холодно. Сидели между котомками и тюками, которые пахли пылью, сыростью и чужой бедой. Кто-то из присутствующих страшно кашлял, другие чадили махоркой, горела единственная лампа, отбрасывая тусклый, дрожащий свет, в котором лица пассажиров казались масками из другого мира. Было мрачно, тоскливо, напряжённо — словно сам воздух был пропитан тревогой и страхом перед будущим.
С сестрой они говорили о народной школе, о том, что есть дом и небольшой надел. Эти простые слова звучали как заклинание, как попытка создать островок порядка в бушующем море перемен.
- Ты браток, снял бы погоны - сказал сосед слева. Слышал небось, что с офицерами бывает. Без разбора к стенке.  А не то неровен час шлепнут тебя.
   Михайлов снял шинель, стал срезать пагоны. Все равно войне конец, их ждет другая - мирная жизнь. О революции он сам мечтал, был народником, ходил на завод, одним словом, за справедливость, равенство и братство. Только никак не мог понять почему всех офицеров без разбора объявляют «контрой». 
  По темному проходу проходили подвыпившие солдаты, те, кто ехал абы куда.
Высматривали сидящих, выискивали возможность поживиться, они знали свою безнаказанность, вседозволенность. 
- Смотри офицерик. Погоны срезает.
- Что, навоевался, шкура?
- Ты чью кровь проливал на фронте, свою? – наклонился один из них, - Сам чистенький такой. Я за тебя свою кровь проливал, гнида.
- Проходите, проходите, - сказал сосед.
- Ну попадись ты мне. Тебя и твою сучку...
 
 Поручик вышел на станции раздобыть еду, но не вернулся. Его ударили ножом в спину.
  Сестра так и поехала без него одна.
  Она проплакала всю дорогу, вернувшись на хутор, стала учительницей в селе.
Многие кто у нее учился стали известными людьми, поражались ее душевностью, красивым русским языком, которому она учила.
Всю жизнь она прожила в бедности, скромности, обычной жизнью учительницы средней школы. Ей было достаточно знать, что она делает что-то важное, что её слова доходят до чьих-то сердец. Она была домашней, тихой женщиной. Пережила войну, состарилась как-то незаметно и также незаметно умерла.
   У нее был красивый палисадник с яблоневыми деревьями, вишней, персиками, которые она выращивала с любовью, вкладывая в них всю свою нерастраченную нежность. В серванте сохранились старые фотокарточки, которые она боялась показывать. На одной из них был ее брат в белом кителе юнкера — молодой, с горящими глазами, полный надежд и мечтаний, которые так и не сбылись.
  Почему она не вышла замуж — мы никогда не узнаем. Кто-то вспомнил, как она сказала перед смертью: «Знаю, ничего не останется, пусть хотя бы шумит берёза надо мной». И берёза шумела — тихо, печально, словно шептала о том, что было, о тех, кого уже нет, о мире, который изменился навсегда, оставив после себя лишь эхо ушедших голосов.

**********
2009/2026