В ранний час

    В ранний час июльского утра окопы Юго-Западного фронта залились светом. Первые лучи скользнули по брустверу, блеснули на примкнутых штыках. Туман над низиной медленно рассеивался, открывая изрытую снарядами землю, обрывки колючей проволоки и тёмные линии траншей.   
Поручик Михайлов докуривал цигарку, поправил китель, оглядел стоящих рядом бойцов и мысленно готовился к атаке.
 - Ваша благородие, - подбежал запыхавшийся солдат. К вам солдатский Комитет, идут вас арестовывать. Хотят отменить атаку.
Поручик мельком взглянул на сконфуженное лицо подошедшего солдатика, но ничего не ответил, ему было все равно, он только знал, что должен исполнить свой долг. Поднялся на бруствер и крикнул, обращаясь к тем нескольким бойцам, кто был рядом с ним в окопе:
- Солдаты, исполним свою волю, свой военный долг. За Отечество! Пусть предатели и трусы остаются. Нам не придётся краснеть за свое бездействие.
   Он двинулся вперед под пули, с ним поднялось человек пятнадцать. Как только они скрылись в утреннем тумане, затрещали пулеметные выстрелы, половина людей вернулась.
   В это же день солдатский комитет отстранил от руководства полковника Платонова, отобрали у офицеров оружие, но к вечеру вернули.
   За два следующих дня часть полка покинули позиции.   
   Михайлова нашли полуживого, раненого, без сознания.  Два месяца провел он в госпитале, а осенью был выписан.

    Ноябрьским вечером поручик Михайлов уверенно шагал к своей сестре, чтобы помочь уложить вещи и двинуться в деревню.
   Поднявшись в квартиру на Мойке, он застал открытую дверь и плачущую сестру.
   Внутри творился бедлам, перевернуто все верх дном.
— Кажется, это солдаты, - всхлипывала сестра.
— Кто? Что им было нужно?
— Какие-то вооруженные люди, искали золото, драгоценности. Переворошили весь дом. Такие погромы, набеги уже стали регулярны. Наш дом не первый.
— Слава богу, тебя не тронули...
- Едем в нашу станицу, откроем школу, будем учить детей грамоте, русской истории, - сказал Михайлов.
   
    Они сели в поезд. Было накурено, душно и холодно. Сидели меж котомками, тюков.
Кто-то из присутствующих страшно кашлял, другие чадили, горела единственная лампа. Было мрачно, тоскливо. Напряженно.
С сестрой говорили о народной школе, о том, что есть дом и небольшой надел.
- Ты браток, снял бы погоны - сказал сосед слева. Слышал небось, что с офицерами бывает. Без разбора к стенке.  А не то неровен час шлепнут тебя.
   Михайлов снял шинель, стал срезать пагоны. Все равно войне конец, их ждет другая - мирная жизнь. О революции он сам мечтал, был народником, ходил на завод, одним словом, за справедливость, равенство и братство.
Только никак не мог понять почему всех офицеров без разбора объявляют «контрой». 
  По темному проходу проходили подвыпившие солдаты, те, кто ехал абы куда.
Высматривали сидящих, выискивали возможность поживиться, они знали свою безнаказанность, вседозволенность. 
- Смотри офицерик. Погоны срезает.
- Что, навоевался, шкура?
- Ты чью кровь проливал на фронте, свою? – наклонился один из них, - Сам чистенький такой. Я за тебя свою кровь проливал, гнида.
- Проходите, проходите, - сказал сосед.
- Ну попадись ты мне. Тебя и твою сучку...
 
 Поручик вышел на станции раздобыть еду, но не вернулся. Его ударили ножом в спину.
  Сестра так и поехала без него одна.
  Она проплакала всю дорогу, вернувшись на хутор, стала учительницей в селе.
Многие кто у нее учился стали известными людьми, поражались ее душевностью, красивым русским языком, которому она учила.
Всю жизнь она прожила в бедности, скромности, обычной жизнью учительницы средней школы. Она была домашней, тихой женщиной.  Пережила войну, состарилась как-то незаметно и также незаметно умерла.
   У нее был красивый палисадник с яблоневыми деревьями, вишней, песиками, в серванте сохранились старые фотокарточки, которые она боялась показывать. На одной из них был ее брат в белом кителе юнкера. 
  Почему она не вышла замуж мы никогда не узнаем. Кто-то вспомнил, как она сказала перед смертью: знаю, ничего не останется, пусть хотя бы шумит береза надо мной.

**********
2009/2026