Никола Жильбер и его литературная судьба

НИКОЛА-ЖОЗЕФ-ЛОРАН ЖИЛЬБЕР И ЕГО ЛИТЕРАТУРНАЯ СУДЬБА В КОНТЕКСТЕ  ПРОБЛЕМЫ «ПОЭТ И ВЛАСТЬ»

Изобретатели ярких литературных мистификаций о поэтах разных времен и народов опирались не только на легенды и мифы, богатые архетипическими образами и символикой, но и на исторические факты, которые могли послужить материалом для создания идеального образа. Особенно богатым на мистификации был период с конца XVIII – до начала XX века. Романтики сделали акцент на психологическом контенте и, связывая его с современностью, создали не лишенные выдумки, но убедительные параллели. Извлекая поэтов из забвения и реконструируя их биографии, они восполнили недостающие звенья в соответствии с романтической концепцией гения, преследуемого властью, и нашли им достойное место в цепи лишь кажущихся случайными совпадений. Чувствитеоьный ум романтика, «неизбывный» и «влекомый тайной», придавал роковые черты самой реальности, а склонность воображения к игре, в центре которой помещалась необычная, загадочная судьба поэта, художника, мыслителя, вождя, воина, способствовала творческой удаче.

В первой половине XIX века романтики первыми стали использовать прием параллелизма легендарных историй, показывая тесную связь культур и литератур, выявляя общность поэтических судеб и исторических личностей в их отношениях с «тиранами», которые становились центральной коллизией в рассказанных романтиках эпизодах о поэтах. На раннем этапе романтизма взоры поэтов обратились к космической бесконечности под влиянием неоплатоников и средневековых авторов (Дорн, Ориген). Доминирующим было стремление показать связь эпизода с бесконечностью и эта связь в романтическом толковании представала абстрактной, идеальной и не конкретной, а значит условной  в общей картине истории. Такая картина мира состояла из условно-символических событий, фактов и имен, их целью был показать циклическое развитие истории и искусства, которое иллюстрировали известные судьбы и идейные «витки». Потому запечатленное в исторических картинах конкретное и частное воспринималось в безбрежном потоке времени и идей, подчиняясь вынашиваемой романтиком концепции разобщении человечества, что мыслилось как незыблемое и вечное, как бесконечно повторяющееся и неизменно сходное с современным. Потому романтическое сознание вполне удовлетворяется стилизованной под историческую реальность, довольствуется адоптированной под их идею «вечного коловращения» исторической фактографией и биографией избранных прототипов, «исправляют» исторические факты и события, подчиняя их закону «идеальной правды», «подгоняют» документы под нужную идею во имя высшей правды – художественной. Заслуга романтиков в том, что они первыми формулируют условия сотворения поэтической иллюзии и идеальной правды, на которых строятся подлинные высокохудожественные драматические произведения искусства, поэзии и прозы.
Потому Жильбер в романе Альфреда де Виньи «Стелло» имеет мало общего с реальным Никола Жильбером, особенно в биографической части жизнеописания, поскольку в соответствии с замыслом автора, история должна иллюстрировать эпоху, равнодушную к поэтам. Автор, поставивший такую задачу, показывает тенденциозное отношение к «исторической достоверности при суждении о драматических произведениях: поэмах, романах и трагедии, которые заимствуют у истории ее знаменитых деятелей» [Vigny A. de. Cinq-Mars. P. 5].

Известный французский поэт-сатирик Николя Жозеф-Лоран Жильбер (Nicolas-Joseph-Laurent Gilbert, род. 15 дек. 1751 – 16 ноября 1780) родился в Фонтенуа-ле-Шато (Лотарингия) в небогатой крестьянской семье, однако, родители смогли дать ему хорошее образование. Молодой человек решил стать поэтом и возмечтал о славе. В Нанси, не имея средств к существованию, он занимался мелкой литературной работой и уроками, утешаясь надеждой преуспеть на литературном поприще, однако, его первый поэтический дебют оказался неудачным. В 1772 г. Жильбер принимает участие в академическом конкурсе,  выставляя на конкурс пьесу «Le g;nie aux prises avec la fortune ou le po;te malheureux», но не удостоился даже почётного отзыва. Несмотря на хорошие рекомендации, которые Жильбер лично передал философу д’Аламберу в 1774 г., приехав в Париж, он не был принят в парижском литературном сообществе. Считается, что эти факты спровоцировали озлобление Жильбера на философское сообщество и на круг энциклопедистов, которые  холодно и безучастно отнеслись к нему, не увидев в молодом человеке природный сатирический талант.
 
Сатира Жильбера создала ему много врагов. В целом ряде сатирических произведений он зло и талантливо осмеял современных ему философов, нравы общества и распространенные в нём пороки. Особенно досталось личным литературным врагам Жильбера, наиболее рьяному среди них – Лагарпу, принявшему самое активное участи в травле поэта и создании легенды о его помешательстве, пьянстве и самоубийстве в припадке бешенства. На самом деле ранняя смерть поэта была следствием ранения во время падения с лошади  и неудачной трепанации черепа из-за тяжелой травмы. Слухи о сумасшествии поэта начали быстро распространяться после его трагической смерти Жильбера. Как позже доказали исследователи, в долго державшихся слухах о причине преждевременной смерти Жильбера из-за его сумасшествия не было даже подобия правды, точно так же, как и в рассказах его защитников и апологетов о его чрезвычайной бедности.

Нападая на энциклопедистов, Жильбер находил поддержку во враждебной им партии Фрерона, владетельного принца Сальм-Сальмского, который щедро оплачивал поэта и, вероятно, подавал ему некоторые идеи, из которых вырастали талантливые сатиры. Известно, что поэт писал хвалебные, даже несколько подобострастные оды своим покровителям, а также королю и членам королевской семьи, за что в конце жизни получал регулярные субсидии от короля и из других источников. Полное собрание произведений Жильбера было опубликовано во Франции в 1778 г., а спустя много лет, в 1840 г., дополнено и издано Шарлем Нодье.

Большинство поэтического наследия Жильбера составляют хвалебные оды, а также его лучшие поэмы «Le poеte malheureux" и «Carnaval des auteurs", «L e XVIII si;cle", «Mon Apologie" и «Ode, imitеe de plusieurs psaumes". «Le XVIII siеcle" не уступает лучшим сатирам Буало, а написанная за неделю до смерти «Ode, imitеe de plusieurs psaumes" проникнута истинной поэзией скорбного примирения с судьбой. Один стих этой оды, «Au banquet de la vie infortunе convive", сделался классическим во французской литературе и в несколько измененной форме перешел и в русский яз. («ему нет места на пиру жизни"). Три произведения Жильбера: «Le XVIII siеcle», «Mon Apologie» и «Ode, imitеe de plusieurs psaumes» признаны «несомненно талантливыми». «Le XVIII siеcle» не уступает лучшим сатирам Буало, а его «Ода…», написанная за неделю до смерти, проникнута «истинной поэзией скорбного примирения с судьбой. Один стих из оды, «Au banquet de la vie infortunе convive», стал классическим во французской литературе и в несколько изменённой форме вошел в русский лирико-философский нарратив: «ему нет места на пиру жизни», «все мы гости на празднике жизни». Размер и элегическая тематика предсмертной «Ode, imitеe de plusieurs psaumes» (перев. Николая Гнедича) оказал влияние на русскую элегию: «Выздоровление» Батюшкова, «На холмах Грузии», «Под небом голубым» и «Воспоминание» Пушкина.
 
Итак, Жильбер в романе Виньи «Стелло, или Голубые бесы» имеет мало общего с историческим Жильбером, который в жизни не испытывал нужды и умер не от голода, а от травмы, полученной при падении с лошади во время конной прогулки. В интерпретации Альфреда де Виньи Никола Жильбер умирает в нищете. В предсмертной исповеди несчастный умирающий, держа в одной руке корку черного хлеба, в другой – перо поэта, жалуется на бесславную судьбу и обличает общество, равнодушное к участи поэтов-бедняков поэтов. Перед смертью Жильбер, созданный Виньи, согласно легенде проглатывает в безумном бреду ключ от двери снимаемой чердачной комнаты  и, придя в сознание, завещает Черному доктору свое тело для врачебных экспериментов, чтобы можно было расчитаться с хозяевами за неоплаченную мансарду.

В романе «Стелло», еще при жизни автора снискавшем славу своеобразной апологии поэзии и поэтов, творческая личность находится в жестокой схватке с обществом и политической системой. Следуя за Жерменой де Сталь и Пьером Балланшем, Виньи связал просветительскую идею одиночества гения с концепцией энтузиазма и настаивал на сен-симонистской мысли об избранничестве поэта, одаренной натуры, «аристократа духа». Разглядев в меланхолии и незащищенности от несчастья  необходимый признак поэтического дарования, он обнаружил социальную мотивацию такого состояния.  Виньи полагал, что поэт одинок оттого, что властьимущие либо ненавидят, либо презирают, либо боятся гениальных и одаренных людей, ибо видят в них своих критиков и судей. По мнению автора «Стелло», правители предпочитают посредственность, которая «шлепает по грязи, дешево продается власти и боится ее» Дневник. В «Стелло» Виньи настроен пессимистично и критикует все без исключения режимы, ибо считает, что при любом политическом устройстве поэт  ненавидим (haї), одинок и непризнан (ignor;) [с.1022]. Во вставных новеллах, вплетающихся в диалогическую структуру «Стелло», автор, решительно несогласный с социальным неравенством и равнодушием общества к судьбе изгоев, жестокосердием правителей и отстраненностью буржуа, рассказывает о безвременной смерти поэтов 18 в., ставших жертвой общественных порядков и политических репрессий. Не замыкаясь на судьбах Жильбера, Чаттертона, Андре Шенье, автор «Стелло» привел длинный список жертв остракизма, перечень имен «проклятых поэтов», придав «вечный» смысл конфликту художника с обществом и властью и иллюстрируя историей драматизм положения современного поэта. «Проклятые поэты» Жильбер, Чаттертон и А. Шенье, ставшие героями «Стелло»,   и ранее интересовали Виньи. Биограф Виньи Эрнест Дюпюи привел фрагмент из записок романтика в 1819 г.: «Бедный Жильбер! Процветание держит тебя за друга. Ты не озлобился, несмотря на твое мрачное настроение и гордую печаль, которые внушают тебе несчастья и несправедливость испорченного века… Осколок скалы принес мне имя английского поэта Чаттертона, который отравился в 17 лет, оставив после себя память, достойную сожаления друзей Муз… Удивляет, что до сих пор среди имен прославленных умерших, которым я отдаю почести, отсутствует имя поэта, которого Франция потеряла в конце прошлого века, это Андре Шенье, сраженный революционным топором 7 термидора, чей величественный гений, прекрасный характер и печальная судьба ставят в первые ряды среди поэтов» [Дюпюи, c. 156-157]. По мнению Эрнеста Дюпюи, три истории о безвременно погибших поэтах, вставленные в «Стелло» в диалогические рассуждения о политике и поэзии, представляют настоящие шедевры. Автор, используя прием естественной мотивировки в ситуации рассказывания, изображает Поэта, проигравшего схватку, одинокого и забытого, душевно отъединенного и униженного, невостребованного политическим режимом, от которого отворачиваются и правители, и общество, увлеченное материалистическими интересами. Горькая ирония Виньи, байроническая по характеру, свидетельствовала о безысходных разочарованиях в революционных преобразованиях и окончательной утрате иллюзий. Предписание Черного Доктора категорично – «отделить поэтическую жизнь от политической», его обвинение безоговорочно – во всех неурядицах и несчастьях виноваты общественные порядки (ordre social), «человек (individu) никогда не виновен». Заключения Черного Доктора, часто приписываемые Виньи, послужили поводом для обвинения писателя в оправдании слабости, пассивности и высокомерного превосходства поэта (t;moignage hautain du po;te) [с.1022], оправдания суицида,  искажении исторической правды. Но писатель намеренно отступил от документальной точности в пользу символической истинности и философского смысла, в соответствии с разработанными им в «Размышлениях об истине в искусстве» принципами романтической типизации, в соответствии с которыми исторические и документальные факты являются лишь подтверждением художественной правды, иллюстрацией идеи о париях общества. По мнению романтика Виньи, общество краснощеких, пышущих здоровьем расчетливых деловых людей придерживается «псевдовкуса» и «кормит» лишь тех художников и поэтов, которые удовлетворяют их желания, наклонности и настроения, что в конечном итоге ведет к снижению эстетического уровня культуры и гибели их лучших представителей.

Поэт Стелло, услышав эту печальную историю, говорит, что поэт не должен просить милостыню и ронять свою гордость, и о поэте не должны говорить после его смерти: «Он опустился!». Цитируемое в романе стихотворение Жильбера – это и жалоба, и протест. Именно в этом стихотворении, а не в обрисовке судьбы и биографии несчастного индивидуализируется личность и реального исторического Жильбера и Жильбера литературного. Виньи поступается «документальной точностью», но делает это в угоду психологической и общей социально-политической «истории Жильбера», относящейся к эпохе рококо Людовика XV и названной им «Историей взбесившейся блохи», своеобразно решает проблему рационального и эмоционального, общественного и личного начал, получившую распространение в литературе эпохи Просвещения и особенно отчетливо проступившей в творчестве Дени Дидро, в его героях-антиподах.
Концепция поэта и поэзии у Виньи укладывается в его идейно-художественную матрицу – концепцию о «трех париях общества». Уже в «Моисее» выразилась его понимание романтического историзма и представления о достоверности характера, слов, поступков миссии гениального человека как проводника божественного смысла. По мнению автора поэмы, миссия гения, мыслителя, мечтателя, поэта не изменяется на протяжении тысячелетий. В этом также суть провозглашаемой идеи об остракизме поэтов, известной и поддержанной авторами  архаической античности и особо обозначенной в эпоху эллинизма, но впервые социально обоснованной поэтами эпохи Просвещения (Н. Жильбер). Романтики усилили и акцентировали концепцию равнодушного отношения общества к поэту, создав для нее социально-психологический базис. Принципы историко-символической типизации подтверждаются и усиливаются принципами психологической типизации, открытыми романтиками и художественно ими подтвержденными. Но символы служат не символизации, а изображению процесса психологической и социальной обособленности, индивидуализации и начал деперсонализации. Автор картины «Парнас» Мантеньи, который опирался на мифологический сюжет и, возможно, использовал один из эпизодов «Одиссеи» Гомера, и одноименной картины Рафаэля, особо почитаемого романтиками и самим Виньи. Однако также очевидно воздействие «Апофеоза Гомера» Энгра. Но Энгр в античной традиции изображает не страдающих, а торжествующих поэтов. В «Апофеозе Гомера» у Виньи Парнас символизирует уже не столько вершину славы, почестей, любви, сколько путь мученичества «бесполезных великих людей». Образы Торквато Тассо в слезах и отрепьях, забытый всеми слепой поэт Мильтон, умирающие в нищете Камоэнс, Сервантес и Драйден, бездомный Лесаж, состарившийся в бедности Пьер Корнель, странствующий Спенсер и др. приводятся в качестве иллюстрации тезиса об остракизме гения.
 
В ХХ в. социалист Р. Фокс в 1937 г. продолжил это перечисление жертв среди поэтов и гениальных людей, обоснованно списав все невзгоды на капитализм: «В течение всего XIX столетия мы видели, как художник прилагает тщетные усилия отрицать мир, навязывающий ему нормы, которые он не в состоянии принять. Некоторые делали это, воздвигая свою башню из слоновой кости и вывешивая на ее вершине шелковое знамя искусства для искусства. Этот странный боевой клич является в действительности вызовом цивилизации, отрицающей за искусством какую бы то ни было ценность, кроме денежной. «Искусство для искусства» является безнадежным ответом «искусству ради денег», безнадежным поскольку слоновая кость никогда не была подходящим материалом для фортификационных работ. Некоторых, как Ж. де Нерваль, доводят для петли». П. Кастекс писал, что эта мысль у Виньи была пророческой: Виньи предсказал судьбу «проклятых поэтов» – Бодлера, Лотреамона, Рембо, Верлена, Тристана Корбьера, Ж. Лафорга и др. Все были изгнаны при жизни из земного мира, затем реабилитированы и воспеты после смерти. Виньи, – продолжает Кастекс, – объяснил эти печальные судьбы индивидуальными особенностями современного поэтического гения, «который разворачивается вне границ законов, обычаев и нравов» [Castex. Vigny. Nouvelle edition. P. 70].

Романист постмодернистской эпохи Мишель Бютор усилил аргументацию подхода к прототипам, выдвинутого как некую социально-политическую идею и философский тезис, художественно обоснованный и последовательно защищаемый романтиком Виньи («имя собственное – ничто, идея – все» [Vigny A. de. Cinq-Mars. P. 5]): «<…> описываемое романистом не поддается проверке; следовательно, только то, что он говорит об изобретаемом, само по себе должно сообщать правдивость его рассказу. <…> коль скоро писатель поставил на обложке своей книги слово «роман», он уже заявил тем самым, что стремление к такого рода проверке тщетно. Вообразите, писал Бютор, что мы нашли письмо, написанное в XIX веке, и автор письма сообщает своему корреспонденту, что он прекрасно знал Горио, что Горио был вовсе не таким, каким его изобразил Бальзак, и что на таких-то и таких-то страницах роман имеются грубые фактические ошибки; подобное свидетельство не имело бы для нас никакого значения. Отец Горио есть то, что о нем говорит Бальзак…» [Бютор, с. 195]. Только благодаря тому, что этот защитник поэтов честно говорил о своих персонажах, эти персонажи должны внушать доверие и должны жить в памяти людей, даже в том случае, когда они не совпадают с их прототипами, существовавшими в действительности.

Литература и примечания

1. Бютор М. Роман как поиск // Судьбы романа. М.: Прогресс, 1975. С. 195
2. Немецкая национальная библиотека, Берлинская государственная библиотека, Баварская государственная библиотека, Австрийская национальная библиотека Record #118129406 // Общий нормативный контроль (GND) – 2012 –  2016.
3. Жильбер, Николя-Жозеф-Лоран // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.).  СПб., 1894.  Т. XII.  С. 5–6.
4. Delessarts. Les siеcles litt;raires. Puymaigre. Poetеs et romanciers de la Lorraine.
5. Villemain. Tableau de la littеrature au XVIII s.
6. Nodier Ch. Предисловие к изданию 1840.
7. Vigny A. de. Cinq-Mars. P. 5.
8. Vigny A. de. Stello.