Лух

ПОХОД НА ЛУХ, 2017, СЕНТЯБРЬ.

ЧАСТЬ 1. Введение в предмет.

В последний раз я побывал на своём любимом месте – просторной светлой поляне под могучими соснами на левом, обрывистом берегу реки Лух, километрах в 7-8 от Флорищевой Пустыни – в одиночку, и было это летом 1999-го. А в предпоследний поход, в конце мая того же года, мы водили туда с Женькой Дмитриевым прихожан с Ильинки: две молодухи лет по тридцать, Алка с Натальей, и 16-ти летний бройлер-переросток Андрюха Юдин, ныне отец Андрей. С Женькой я познакомился в Заполярье на реке Пырьях (Ханты-Мансийский автономный округ), в 1989, и за минувшее десятилетие, обследовав достаточно малых рек в нашей и соседних областях, мы с ним пришли к заключению, что лесной Лух (Левый приток Клязьмы, бассейн Волги. Протекает в Ивановской, Нижегородской и Владимирской областях) - лучшее место для ближних, комфортных и лишенных всякого экстрима походов. Несколько позже, обленившись таскать на себе плавсредства, не взирая на погоду сплавляться, работая веслом с занемевшей поясницей, разбивать лагерь на новой стоянке и терпеть прочие неудобства кочевой жизни, мы просто напросто обжили "нашу" поляну, расчистив прилегающий участок леса от можжевелового сухостоя и зарослей шиповника и соорудив стол с навесом из сосновых жердей и практически не гниющих можжевеловых стволов.

Благословение на эту экспедицию с кровью выдавил из Ильинского настоятеля Николая Горбатовского, страшно поклявшись, что ночевать девицы будут в отдельной палатке. Вылазка удалась, было весело и бесшабашно, и страшную клятву я не сдержал. Но до греха дело, кажется, не дошло. По крайней мере, у меня. (Сохранились фотографии под общим названием «Поход с приходом» с отдельным комментарием на каждой, и почему-то сюжет большей части снимков – лазание по деревьям.)

Однако по возвращении я испытывал странное чувство вины перед своим заветным местом, вроде как совершил сакральное осквернение, притащив туда не просто непосвящённых, но вообще существ абсолютно другого пола. То же самое я чувствовал, взяв туда однажды свою тогда ещё благоверную.

Последний, искупительный выход совершил в одиночку. Стоял долго. Состояние было отрешённое, радостное и печальное одновременно. Хороший букет. Я чувствовал, что прощаюсь с Лухом надолго, может быть навсегда. Воспоминания об одиночных лухских походах слились в одно, но на некоторых стоят особые метки. На последнем – знак креста.

Сам не знаю почему, то ли от бессознательной прощальной грусти, то ли от смутной вины, но я вдруг почувствовал тогда непреодолимое желание воздвигнуть на своей поляне памятный монумент. Вооружившись пилой и мачете, выбрал в лесу подходящую сухую сосну с облетевшей корой, но ещё целой макушкой. Это необходимое условие для качества древесины: чистый ствол уже просох от собственной влаги, а целая верхушка предохраняет от набухания дождевой водой.
 
Технологически и конструктивно подходящей толщиной я посчитал диаметр ствола дюймов в десять. Тоньше – не солидно, толще – без помощи не справиться. Вертикальную часть сделал метра в четыре с гаком, с учётом того, что где-то метр уйдёт в землю. Поперечину – около двух. Выпилил пазы трапецией, вставил, соединил гвоздями на 200 (нашлась пара, держал в запасе на стоянке разную скобяную мелочь).

Место выбрал у нижнего (по течению реки) края поляны. Шурфил мачете – универсальный инструмент. Водрузил, сориентировал, вырезал ковчежец под иконку и дату. Помолился. Вкусил покой и умиротворение.
                *     *     *
В конце августа сего, 2017 года поехал с Павлом, Юлией и Арсением на дачу в Рекшино. Там уже находились маман и Наталья. Ксюха работала маркёром в «Бермудском треугольнике», поэтому осталась дома. Сверх плана подтянулся Пашин одноклассник Антон, существо в высшей степени не цивилизованное и потому обременительное. Если Антоша пьёт, а пьёт он всегда, то этот процесс превращается в неуправляемую цепную реакцию расщепления молекул этанола. Впрочем, я драматизирую, и это, конечно, слегка преувеличено, пьёт он не всегда. Просто последняя серия моих с ним контактов совпала с его плановым двухмесячным запоем, каковой проводится (по заверениям Павла, к коим я, исходя из известных мне фактов, имею полное право относиться более чем скептически) в профилактических целях один раз в два года.

Всю ночь полыхало зарево над мангалом, и вились над ним, озаряемые красными сполохами, демонические хари, ведущие меж собой странные, бессвязные речи, например, о гигиенической пользе обрезания крайней плоти (видео-документ хранится в архиве).

Назавтра, с отчаянным сердцебиением, но ясной головой, я натощак ринулся в бой с сорняками, превратившими четыре приусадебных сотки в сельву и пампасы. Жёлтые однолетние метёлки размером с бамбук уходили цепкими корнями в торфянистую почву футов на 500, и я обильно поливал их негнущиеся стебли солёным потом, струившимся с носа и лба, ожесточенно стараясь извергнуть их из недр садового товарищества «Прогресс» без всякого остатка. В одном строю с вполне безобидными метёлками против меня выступала многоопытная, вооружённая отравленными иглами-стрекалками древовидная крапива.
 
Ночная оргия быстро дала о себе знать сбоями сердечного ритма, но я не сдавался. Гора повергнутых интервентов у ворот росла на глазах, однако вид участка существенных изменений почему-то не претерпевал. Похмельный Антоша, слегка угомонившийся на рассвете, принял утреннюю дозу и теперь спорадически, но с непреклонной услужливостью кидался мне под руки, чтобы воодушевлённо, с прилипшим к расплывающейся в глумливой ухмылке физиономии выражением гордости от самоотверженно выполненного долга выдёргивать хозяйскую мяту и флоксы.

Я вяло и без особой надежды на успех пытался удерживать эти губительные инициативы, но при взгляде в его лазоревые, бессмысленного младенца глаза, моя аритмия достигала угрожающего предела, и я отпускал вожжи. Солнце перевалило за полдень, в пояснице стреляло, колени подгибались, а руки дрожали. Глаза разъело злым потом и затянуло липкой плёнкой. Сердце в сотый раз выдавало последние предупредительные сбои. Четыре сотки стояли насмерть, как 300 спартанцев. Ущерб, причинённый дикой природе моими яростными атаками был едва приметен. Граждане отдыхающие издевательски посмеивались над моими тщетными усилиями и участливо предлагали сдаться.

Со стоном выпрямившись, я безнадёжно взглянул на бравые шеренги жёлтых метёлок, усиленные с флангов старой злобно-суровой гвардией крапивы, и поплёлся в сторону веранды, отпустив свою обременённую заботой о хозяйственном благоустройстве душу на покой. Однако неумеренные возлияния и безудержный трудовой энтузиазм не преминули несколько позднее отрыгнуться моему неразумию временной потерей дееспособности.

Кажется именно тогда, разгорячённый битвой с зарослями огородных сорняков, я и услышал разговор о намечающемся походе. Павел с Антошей обсуждали план вылазки на природу. Я не прислушивался, понеже меня это не касалось. В разговоре мелькало какое-то третье, незнакомое мне имя. Лух не упоминался, и я на несколько дней эту тему благополучно забыл.

Собственно, ностальгические подвывания о «нашем месте» Павел озвучивал регулярно, с тех пор как вернулся из армии. Я поначалу откликался вольным сердцем и составлял ему дуэт, но со временем состояние здоровья и социальный статус привели мою душу в смирение, и картинки лесных пейзажей, всплывая в памяти, уже не бередили сердечных чувств безместными порывами. Ещё позднее воспоминания превратились в пыльные музейные экспонаты, почти целиком утратившие связи, отождествляющие их с действительными событиями моей жизни. А посему и ностальгического резонанса Пашины воздыхания в моей душе больше не вызывали. Я распрощался и с воспоминаниями, и с реальным Лухом.

Однако, человек, как говорится, предполагает, а пути Господни неисповедимы. Третий кент, записанный в экспедицию, узнав, что ему предлагают маршрут, превышающий сто метров от порога его жилища, сдулся и соскочил – он даже не подозревал, что существа, рискующие углубляться в местности, недоступные автомобильному транспорту, могут обитать на белом свете где-то ещё, помимо телеэкранов.

Уж и не знаю, кому пришла в голову эта идея, Павлу или mad Антонию, но ради спасения запланированного вояжа честь занять образовавшуюся вакансию была предложена вашему покорному слуге. Ну и поскольку сроки реализации плана были ещё вполне неопределёнными, то я и согласился без всякого смущения и с лёгким сердцем.

Вскорости, однако, меня известили, что десант на Лух назначен на 1-е сентября, дата оговорена с Павловым ГУФСИНовским начальством и утверждена членами команды без моего участия. Посему мне надлежало спешно провести ревизию амуниции и собрать походный ранец. И вот тут у меня под сердцем ёкнуло. Неужели идти!? Куда!? Зачем!? Я заглушил страх и трепет судорожными разысканиями в кладовке и в заваленной (со времени переезда) нераспакованным барахлом комнате. Но всё равно анус съежился до размеров математической точки, а rectum (он же colon) норовил завязаться узлом. Мне было страшно. Меня мутило.


ЧАСТЬ 2. ПОХОД.

Никогда не любил походов, поездок, экспедиций и всего, что выдёргивало меня из привычной колеи и швыряло в неизвестность. Ничего нет хуже неизвестности. Ты не знаешь, что тебя ждёт, ты не можешь разработать алгоритма подготовки к той или иной неприятности. У тебя нет опоры под ногами и края надёжной колеи под рукой. Уют, удобства, размеренность, известность надлежит оставить и пуститься в Бог весть кому нужную авантюру с непредсказуемыми обстоятельствами и туманным финалом. А промятый ожиревшим задом диван не просто будет ждать тебя, остывая и расправляя пружины, он будет ждать, не ведая, сожмутся ли ещё когда-нибудь эти пружины под твоим любезным его сердцу весом?

Эта мысль разрывала мне сердце. Это сочувствие опечаленному грядущей разлукой дивану застилало глаза слезами, туманило ум грустными картинами покинутого жилища и опустевшего седалища, напряжённо ловящего в сумерках эхо гулких шагов в подъезде – шагов, не пожелавших задержаться возле давно запертой на ключ двери.
Страх не проходил. Обратно сему, он сгущался, уплотнялся, набирая вес и объем, заполняя тоскливым, безнадёжно-отчаянным ожиданием всё моё нутро. Я колебался, вибрировал, метался умом и сердцем, то склоняясь к решению идти, то малодушно предпочитая остаться дома, и наконец, сдался. Позвонил Павлу с намерением дать отбой. Но бодрый голос в трубке, не обращая внимания на моё нытьё, сообщил, что такси заказано на 3 часа 15 минут ночи на 1 число, что я должен быть к этому времени собран и ждать с телефоном в руке и рюкзаком под задницей в прихожей. Я промямлил, что дурно себя чувствую, не обещаю, пусть не рассчитывают, кабы чего не вышло, звони в два тридцать, и «если чё, ехайте без меня»*.

Проковырялся со сборами до часу, выставил цифры будильника в телефоне на нужное время и лёг. Лежал долго, ощущая тревогу и слабость. Сна не было. Ждал звонок от Павла или сигнал будильника… Вдруг телефон пискнул известием пропущенного вызова. Четыре утра!? Чёрт! Проспал! SMS от Павла: «Я так понял, не едешь». Оказывается, перепуганное, лукавое подсознание включило защиту, цифры набрал, а кнопку «Вкл.» нажать забыл, типа “нечаянно”.

Впрочем, от сердца отлегло: ну, и, слава Богу, проблема решена. Остаюсь дома, с родным диваном. Однако не тут-то было. В семь тридцать Павел позвонил из Фролищ: приехали. Через час: мы на месте. И понеслось. У нас Река! У нас Солнце! …Приезжай!  …Мы на «нашем» месте! …Костер! …Лес! …Водка! …Приезжай! …Палатка! …Купаемся! …Пьём! …Приезжай, встречу! И так до вечера. Я сдался. В десять вечера заказал такси, запаковал распакованный рюкзак и нервно прилёг на диван.
Когда решение твёрдо принято, дальше всё идет просто и как бы само собой. Позвонил диспетчер, пришла машина, сел, поехал. Рано! Сорок минут дремал в зале ожидания пригородных касс. Перрон. Вагон. Дзержинск. Шесть тридцать. Ильино. Мотовоз. Фролищи. Семь тридцать. Павел.

Ландшафт изменился. Поле, где был стадион, заросло сосняком. Стадион ликвидировали. Справа какие-то армейские ангары. Дорогу почти не узнаю. Но на развилке, когда Павел повернул направо, к высоковольтной линии, смутно ощутил интуитивное желание свернуть налево. Сообщил о своих сомнениях, но «шерп» был невозмутим и уверен в себе.

Вышли на берег. Незнакомое место. «Русло сместилось!» - авторитетно разъяснил проводник. Может и так, кто его знает. Дальше, вниз по реке вообще завал, груда перемешанных стволов, запрудивших русло, которое сдвинулось вправо, обходя запруду. Опять не узнаю. Шли около часа и вышли к стоянке, миновав ещё штук 6-7 в разной степени «оборудованных» лагерей, каждый с приличествующей его статусу свалкой пластиковой тары.

Эйфорический Антоша витал в лучах утреннего солнца возле стола с брёвнами-скамейками и живописно вываленными на него харчами и посудой. Впрочем, стол не ограничивался поверхностью жердей и досок, но дерзновенно простирался вширь, на усыпанный хвоей и шишками песок. Снедь висела в пакетах на шпеньках, оставшихся на сосновых стволах от сломленных сучьев. Лежала в разнообразной упаковке на земле, ползла к палатке, отдыхала в тени под накрывшим сию последнюю тентом, прела на солнце возле кострища, с гордой очевидностью демонстрируя, что вчерашнее празднование Новолетия удалось на славу.

Палатка, отметил я про себя, поставлена на ровной площадке, вполне грамотно, вывешена на растянутом между соснами альпинистском шкуре тридцати метровой длины. Лишние 23 метра послужили бельевой верёвкой, хаотично опутавшей ближайшей участок леса и украшенной разноцветными флагами походного шмотья. Я распаковал рюкзак, забросил спальник в палатку, туда же сунул пенку, присоединив её к двум уже там расстеленным почему-то поперёк (позже выяснилось, что так предпочли Тохины «пассажиры», от которых вообще много что зависело).

Антон уже заправил банкой сгущёнки сваренную Павлом на утренней зорьке рисовую кашу. Я подсел к столу и обнаружил, что напрочь забыл о столовых принадлежностях, из которых у меня оказалась только старая деревянная ложка размера kingsize из некрашеной ели. Забегая вперёд, следует сообщить, что ложку эту горячо возлюбил Павел, и в конце похода её пришлось ему презентовать. К каше была предложена водка, которой осталось всего полтора литра (из трёх, прибывших во Фролищи накануне).

Эти полтора литра принятые на двоих поверх медовухи имели, по рассказам весёлых туристов, неожиданное действие. А может быть и вполне ожидаемое, если учесть, что непрерывное употребление алкоголя в течение продолжительного времени производит кумулятивный эффект: неизбежный взрыв пробивает психику в указанном пассажирами направлении. Это и произошло. Антошину защиту пробило, а там уже сидела в засаде опергруппа матёрых КГБэшников. Антоша не был готов к такому повороту событий и решил делать ноги – кто их знает, какие у них предъявы? Но и эти парни не лыком шиты, гоняли Тоху по тёмному лесу, пока он не догадался сбросить ксиву в дрова возле костра и отползти к реке – всем известно, КГБэшники боятся воды как чорт ладана. Это его и спасло. Ну, конечно, и тут без помощи пассажиров не обошлось, их консультации в запутывании следов и отрыве от преследования были неоценимы.

Солнце уже пригревало и вовсю светило с ясного ярко голубого неба. Косые тени сосен чертили по песку вокруг нас изящные параллельные полосы.  Часы показывали начало девятого, провисший за ночь палаточный трос мы подтянули, крепёжные колья переставили и причин откладывать употребление напитка жизни ни у кого больше не было. Поблагодарив Бога за существование нас самих и Его даров, преобильно изливаемых на нас и всю  прочую тварь, мы приступили.

Впрочем, приступил только я, поскольку двое прибывших на место вчера, просто продолжили. Приняв первую, я отведал каши, удовлетворенно крякнул, и с прояснённым сознанием и осветлёнными воспоминаниями приступил к осмотру места. Собственно, ситуация мне уже была ясна сразу по приезде. Теперь же я только загибал пальцы, перечисляя существенные отличия этой, действительной стоянки от «нашего» истинного места. Причём, отсутствие креста и моих исконных построек на открытой мной в 1994 году девственной поляне, служили лишь косвенным доказательством неидентичности нашего нынешнего местопребывания искомому (что я отметил ещё вчера, затребовав от Павла подробных описаний лагеря по телефону).
 
Постройки и крест за время моего 17-ти летнего отсутствия могли исчезнуть, послужив дровами охотникам, которые по зимнему времени, не стесняясь, пользуются трудами туристов, или рыбакам из местных, которым вообще всё пофиг. Но некоторые характерные детали ландшафта, такие как большая заводь на противоположной стороне и участок берега ниже моей стоянки, оканчивающийся тупиком и болотом, а также старые сосны и ели на поляне, вряд ли могли исчезнуть за столь незначительный для геологических изменений срок. Павел пытался уверять меня, что река меняла русло, и весь прежний пейзаж нахрен смыло, и местный рыбак, мол, об этом засвидетельствовал, – но моих суждений он не изменил.

Усугубив просветление очередным возлиянием, я прикинул йух к носу и понял, что мы не дошли до места ещё столько же, то есть находимся примерно на полпути, в часе ходьбы от цели. Моё предложение сделать вдвоем вылазку, оставив Антона караулить лагерь, не встретило у Павла ожидаемого воодушевления. Подняв третью, я уже и сам не мог ему возражать: утро приобрело насыщенный цвет, изображение окружающего ландшафта транслировалось с предельной яркостью и контрастностью, и я понял, что картинку с более высоким разрешением ниже по течению мне вряд ли удастся отыскать. Тем более что приходится учитывать ограниченность запасов этанола, который, безусловно, выгорает при интенсивных физических нагрузках, таких, например, как ходьба по пересечённой местности. И я согласился, что перманентное застолье в нашей ситуации предпочтительнее.

Надо признаться, что я оставил Антошу в неведении по поводу привезённого мной резерва (пол-литра спирта и пол-литра какой-то 45-ти градусной бурды папиного изготовления и не менее чем 8-ми летней выдержки, ибо папа нас покинул в 2009-ом), полагая, что это несколько сократит и упорядочит частоту и объёмы возлияний. Увы, я ещё не достаточно хорошо знал Антона и его упорных «пассажиров». Антон гнал. Ни мои робкие, ни Пашины более резкие возражения не действовали. Причём он не просто гнал, он ускорялся в геометрической прогрессии. Или по экспоненте, фиг его знает. 

После обеда (Павел сварганил огромный котёл изумительного порева – как-никак «Красный Диплом» кулинара) пришлось вытаскивать папин «аперитив», от запаха которого меня мутило (папа использовал в качестве ароматической и вкусовой основы своих изделий “Invite+”, символ эпохи перестройки: «Инвайт – просто добавь воды», – папа добавлял водно-спиртовую смесь). Антон, употребляющий любые горючие смеси, бодро закинул граммов 50 и выразил одобрение напитку раскатистой отрыжкой. Однако он явно поспешил с такой высокой оценкой этого странного продукта. Дальше дело пошло труднее. После второй порции он потребовал разбавить едкую жидкость компотом моего изготовления (сухие яблоки, шиповник, костяника, рябина). Компот вообще, неожиданно для меня, был принят на ура. Кстати, эти яблоки я сушил в Сомовке, родовом имении моей невестки Юлиании, и возраст у них ровно такой же, как у внучки Ксении, сиречь 15 годков.
   
Мы с Павлом надеялись, что компенсируем потерю скоропостижно скончавшейся полторашки с водкой, бодяжа высококачественный этанол премиум класса забортной водой. Однако Антон одолел инвайт-шнапс раньше, чем мы рассчитывали, и потребовал аккредитации. К этому времени сам Антоний уже утратил дееспособность, а препираться с его пассажирами – себе дороже. Дойдя до кондиции, он просто опрокидывался с бревна назад, валился спиной на траву или песок, раскидав ноги по скамейке, и отрубался на полчаса-час. Распластанный на сырой земле, Антон освежался безмятежным сном и возвращался в строй.
 
По возвращении из краткого вояжа в царство бога Гипноса он, всё ещё пребывая в изменённом состоянии сознания, нёс какой-нибудь бред, веселя компанию. В одно из пробуждений ему возжелалось пофилософствовать, но его язык, как Гоголевский нос, уже вёл вполне самостоятельную жизнь. Антон начал было пафосную фразу, типа «Азъ есмь ЧеловекЪ», но Язык, демонстрируя суверенитет, внёс собственные коррективы, и начало речи прозвучало, как «Я есть люди!». Мне это показалось забавным, будто болотный тролль на ломанном русском хотел сказать: «Я ем людей!», а сказал то, что сказал. Я озвучил свою интерпретацию Антошиного тезиса, и парня снова пробило, в этот раз на торчковское «ха-ха» и совсем не по детски. Тоха повторял фразу «Я есть люди» и заходился в пароксизме истерического хохота, а это дело заразительное, и мы с Павлом присоединялись, подхваченные мощной волной гебефренической шизофрении. Групповые эпилептические (возможно, правильнее сказать: геластические) припадки продолжались до тех пор, пока мы совершенно не обессилили, а Антоний опять не уполз на карачках к реке развлекать пескарей. Беспричинный смех всегда самый весёлый, и, несмотря на свою психотическую этиологию, затянувшаяся серия пароксизмов неконтролируемого смеха оставила после себя ощущение пережитого катарсиса.

Итак, суббота, 2-го сентября, в общем и целом прошла прекрасно. Даже имело место купание. Вечер у костра был изумителен. Однако я не спал уже практически двое суток, и к часу ночи меня рубило так, что я не в силах был сопротивляться. Мы с Павлом отправились в палатку, а Антон с пассажирами колобродил до утра, затем практически сменил нас, упав часа на два в объятия Морфея. Увы, пассажиры потребности в сне и отдыхе не имеют. Часов в восемь утра он задрался и озаботился необходимостью пополнить начисто иссякший запас табачного зелья.
Пошныряв минут пять впустую в поисках приличного чинарика, Антоний направил свои беспокойные стопы во Фролищи и следующие четыре часа мы блаженствовали в тишине, мире и покое. 


Часть 3. ФИНАЛ.

Погода сменилась. Подул ветер, небо заволокло серой мутью, периодически сеяло мелкой моросью. Юля по телефону сообщала, что в городе льёт изрядно, однако нас серьёзным дождём не затронуло, а редкие брызги не в счёт.

Около часу дня прибыл, наконец, караван с гуманитарной помощью в лице освежившегося четырёх часовой прогулкой Антоши, нагруженного пивом и сигаретами. Отобедав под пивко, мы ещё часок-другой оттопыривались, блаженно покуривая и ловя лучи мягкого осеннего солнца, нет-нет, да и пробивающиеся с пасмурного неба. Затем неохотно, с лёгкой бестолковщиной стали сворачивать лагерь – нужно было перебраться дотемна на другую стоянку, самую ближнюю к станции.

Сборы и переход внесли разнообразие в мерное течение походного быта. К тому же, как я давно заметил, изменение положения в пространстве сопровождается появлением изрядного аппетита, независимо от того, насколько давно и обильно ты вкушал на прежнем месте. Передислокация заняла около часу, ещё столько же или чуть больше приготовление ужина. Темнеть в сентябре начинает рано, тем паче при сплошной облачности.

Новую стоянку украшал загадочного назначения тын, широкой дугой отделявший обрывистый берег от леса и заканчивающегося в этом месте просёлка – ниже по берегу проехать уже было невозможно, автомобильная колея продолжалась узкой тропой. На самом обрыве под соснами и несуразным навесом гордо возвышался собранный из жердей и досок стол, укомплектованный бревенчатыми скамьями и чурбаками. Пришлось сесть с торца, чтобы всем вместе хлебать варево прямо из котла. А в котле булькало, распространяя умопомрачительное амбре, нечто совершенно особенное. Там с двумя банками разносортной тушёнки сочеталось браком на дубовых дровах рагу из всего остававшегося неизрасходованным провианта: картошка, лук, фасоль, томатная паста и бог весть что ещё. 

Остатки спирта и пиво оказались более чем уместны. А вот табак опять иссяк преждевременно: за три дня было употреблено 5 пачек Антохиных, три брал Павел, одну привёз я по их просьбе и три было куплено во Фролищах, итого 12 пачек. Сидеть у костра нам предстояло до четырёх утра, и отсутствие сигарет несколько омрачало удовольствие последнего вечера. Впрочем, время пролетело незаметно, и пора было совершать последний бросок. Тьма, конечно, была абсолютная, ибо почти полная луна, посветив на расчистившемся от облаков небе часов до двух, благополучно нырнула за кромку леса. Однако нынешний турист вооружён таким благом цивилизации, как сотовый телефон, а у этого аппарата имеется, кроме всяких бесполезных в лесу функций, могучий фонарь, да ещё в придачу к телефону, Павел с Антоном прихватили по малогабаритному аккумулятору с внушительным запасом вольт и ампер.

Азъ шагал в арьергарде, а два мощных прожекторных луча прыгали впереди нашего отряда, выхватывая из темноты широкие, ртутно-белого цвета полосы меняющегося ландшафта. Идти пришлось совсем недолго, однако мы удлинили себе путь, проскочив нужный поворот и прочесав походной рысью до ангаров, чего Павел пытался избежать, совершив туже ошибку в субботу утром, когда встречал меня с мотовоза. Пока сидели на стации, начало светать, и спать хотелось ужасно. В вагоне я отключился и проспал как пожарный около часу. Бесцеремонно разбуженный спутниками в Ильино и пребывая в совершенно ошалелом состоянии, я забыл при высадке зонт (огромный, не складной – незаменимая в лесу вещь). Антоний втихаря захватил его, спрятал и уже на перроне поинтересовался, не оставил ли я чего в поезде. Я подорвался было бежать обратно, хотя электричка уже замаячила вдали, в акварельной дымке утреннего тумана, но Антоша заржал и выдал мне мою потерю.

До Нижнего я опять добросовестно спал, уткнувшись в рюкзак, а около 8 часов утра уже был дома. Поход занял двое суток, но по субъективным ощущениям длился вдвое дольше. До «своего» места мне так добраться и не удалось, впрочем, я ведь вообще уже не чаял когда-либо вновь побывать на Лухе, а теперь думаю, не удастся ли повторить попытку в следующем году и отыскать всё-таки стоянку, на которой провёл столько памятных дней в тёплой дружеской компании и блаженных часов в созерцательном уединении,.. аще, вестимо, Бог даст здоровье и продлит дни унылого моего жития. Аминь.
   
Андрей Л. Храмушин. 11,17 сентября, 2017г. Нижний Новгород.
   
   *) Моё смятение и нерешительность станут понятнее, если принять во внимание, что не прошло ещё и года, как мне сделали стентирование по поводу предынфарктного состояния, и я месяц провёл в больнице и ещё три недели в санатории.

На фото: Антоша, главный герой моего рассказа.