Там, на неведомых дорожках...

Говорят, что девяносто процентов информации человек обретает в детстве. Видимо, с этим соглашались многие известные писатели, потому как не раз наталкивалась я у них на мысль: мол, о чём ещё писать, если не о детстве, о самой яркой, во всё сующей свой нос поре?
Для стихов ли, для прозы своей, словно вкуснющую воду из нашенского Иванова родника, множество раз то пригоршнями, то наполненными всклень ведёрками черпала и я из того далёкого времени воспоминания, которыми на протяжении всей жизни подпитывалась моя душа, - да и что таить? – от которых и по сю пору светло и благостно на сердце.
Детство моё, оберегаемое всеми сородичами, а особенно приставленным ко мне доглядывать младшим маминым братом, который и сам-то был всего на несколько лет постарше, так вот, моё детство, как, впрочем, и у остальной нашенской ребятни, пропрыгало на скалке, по классикам, проиграло в куклы, в «лапту», «выбивало» и всякое-разное, чему и счёту нет, на задах невеликой нашей деревушки.
В середине непроходимых мальвовых зарослей, - у нас их просвирником кличут, - исцыпленными ребячьими ступнями из года в год вытаптывалась достаточно просторная уютная лужайка. От надоедных бабуль, от их извечного не ко времени окрика «домой!», детвору с самого лета до поздней осени ютила и защищала высоченная, усеянная крупными разномастными цветами стена. Здесь, в этой перепачканной солнечными бликами таинственности, если хорошенько прислушаться, сквозь ребячий гомон можно было расчуять монотонный, натруженный гул шмелей, бесцеремонно перебиваемый беззаботным цвеньканьем циркунов.
А вечерами в ясные погоды в сумасшедшей цветастой этой бутетени забавы ради можно было насобирать полнёхонько ландриновую жестянку жуков-светлячков, зарывавшихся на ночь, словно в пушистые одеяла, в осыпанные пыльцой сердцевинки атласных цветков.
А туда дальше, если потайной стёжкой, - Боже упаси, проболтаться о ней кому из взрослых! - если этой тропинкой прорежешь насквозь просвирник и заветную поляну, с противоположной стороны её очутишься в молодом сосённике. Со временем, обсеяв шишками обочины просёлка, притулившегося к правому боку мальвовых зарослей, борок этот, скрывая сенные сараи и стожки соломы, вышел к самым дворам.
Обычно, обтрескавшись пуговок просвирника и пресытившись играми, ребятня гурьбой выплёскивалась за границы своего укрытия, в этот молоденький, ближе к деревне поросший пустырником и чёрной бузиной хвойник. В гуще его кустов и трав тоже было много всяких-разных, только детворе известных, ходов-выходов, ведших к осыпанным солнцем, чистым и укрытым мягкой муравой «пятачкам».
По весне, когда чистили, подготавливая под новое сено сараи и амбары, сюда, на зады, вывозили, если не успевали скормить скоту, сенную труху и мякину.
Летом, обрастая нежной щетинкой трав, полянки эти превращались в мягчайшие перины. К ним, в ласковую тень и прохладу, прячась от шныркого солнца, убегали девчонки плести венки и сплетничать о мальчишках. А те, в свою очередь, ободрав ещё зелепупками на чьих-нибудь, а порой и на собственных огородах огуречные грядки, надёргав там же по случайной случайности подвернувшиеся ещё совсем «молочные» морковные хвостики и прекислющего крыжовника, гуртовались здесь для того, чтобы обкумекать новый налёт на очередной, ещё не обобранный сад или за тем, чтобы сговориться с вечера смотаться на великах по утренней зорьке на дальний пруд за окушами, а то и накрутить на колхозном поле подсолнечных ковриг или надрать полные пазухи сладких гороховых лопаток.
Короче, улизнёт ли кто по какой надобности, а может, от какой обиды из дому, надо ли обсудить какие девчачьи-мальчишьи дела – пустырёк этот, запрятанный в дикостое – самое подходящее место. Здесь до поздней осени, пока дрозды рачительно, ягодка по ягодке, не оберут осахарившуюся бузину, пока не отряхнёт она с себя последнюю, лихо тронутую морозными утренниками, скрученную в три погибели листву, здесь, помнится, всегда было всё ещё уютно и тепло.

…Диво дивное! То ли плывут над деревушкой охапками, разбукетистыми букетами распустившиеся во весь небесный плат облака, то ли покачиваются в знойном мареве в два девчачьих роста, а может, и вовсе - цепляющиеся макушками за поднебесье, сметающие с тех облаков их перламутровую пыльцу мальвы. А порой покажется: мол, какие ж это цветы? Вон, смотри, вскрылила и хороводится над моей головой, над полянкой одна, вон другая, а воооон целый рой каких-то чудно расцвеченных мотыльков и бабочек. Или всё же цветов?..

Налакомилась всласть бузинной ягодки и сморилась под тенистой сенью. То ли, наслушалась полдневных, с пелёнок знакомых, звенящих, жужжащих, пищащих всяческой блошиной насекомью песен, то ли убаюкали меня колыбельные мымыкающих невдалеке, на плёсе, стоящих по колено в глинистой бутетени и отбивающихся хлёсткими хвостами от докучных слепней коров? А быть может, усыпило меня монотонное кококанье нашей Рябки, заблудшей в непролазные заросли подкормиться халявной бузиной, рухающей из-за жары мелкими чернильными градинами в дурнопьян цветущего пустырника?..
Да неееет же, неееет! Разве может вымахать за полдня обыкновенная рыжая в чёрную крапку курица в такого громадного Птеродактиля? По утру, когда отодвигала, чтобы улизнуть от бабушки, за сарайкой в гороже колья, ничем не примечательная Рябка как раз копошилась на луковых грядках. А сейчас разве ж это наша неутомимая несушка подпрыгивает, обходя кусты, обклёвывая обвислые от тяжести гроздья?.. Это ж монстр какой-то!
Издав оглушительный кокот прямо над моим ухом и ударив из всей мочи слежалыми за спиной крылами, словно захотелось их поразмять, взлететь над поглотившими нас зарослями, над нашей Мишкиной горой, на вершине которой прилепилась отцовская изба, а на подворье Рябкин курятиник, и рвануть за три девять земель вслед за мальвовыми облаками и совсем обленившимся, едва шевелящим своим хвостом июньским ветром.
Огненно-рябо;й Птеродактиль склонил ещё ниже голову. Чтобы поближе меня, лежащую в травяной перине, разглядеть своими блестящими, с добрый пятак глазищами, при этом роскошный бордовый куст его гребня свалился на бок, застилая собой солнечный луч, пробивающийся сквозь нависшие ветви. Гребень вспыхнул по краям сусалью и обернулся золотой короной. «А ты как думала? – то ли кококнул, то ли хмыкнул Птеродактиль, - и мы не лыком шиты!» Почудилось даже, что невиданный мной раньше в нашей деревушке птиц, склонился настолько близко, что длинные бурды его щекотнули моё лицо, и я успела рассмотреть, как он подмигнул своими немигучими, лупастыми глазами.

…Воображенческий ли склад ума, безудержная склонность к фантазиям, постоянная ли жажда познания всего нового, свойственная, как узнала я позже, людям, рождённым под созвездием Водолея, зачитанные ли до дыр приключенческие книжки всех времён и народов из тщательно собираемой родительской библиотеки, превращали эти захолустные, мальвовые и пустырниковые заросли в джунгли.
А как их обожали мои закадычные друзья! Именно такие-то разлюбимые укромные уголки остаются в памяти на веки вечные, со всей их насекомью, всеми шмелями и жужелицами, пожарниками и жуками-оленями, с заблудшим из бора ежиным семейством, с выслеживающей в бузиннике рябого Птеродактиля куцехвостой лисой Люськой, с время от времени приводившей свой выводок с ржаного поля постоловаться в жирной, богатой семечками мякине нашей полянки шныркой, но невероятно заботливой куропаткой - мамашей Фроськой, наконец, с закопанными или упрятанными под ветки и сучья секретиками - коробками или жестянками, наполненными всякой всячиной: разноцветными стёклышками, ракушками, дырчатым камушком, прозванным Куриным богом, проживавшим, скорее всего, в старом сарае вместе с Рябкой, сплетёнными из былинок и проволочек браслетиками и колечками, да мало ли ещё какой дорогой детскому сердечку невидалью...