Белая комната. Репортаж из палаты номер 6

     Произведение не для всех. Здесь неструктурированная псевдофилософия пациента, принудительно помещённого в лечебное учреждение закрытого типа, получившего, в своё время, прекрасное образование, но сейчас, в возрасте 65 лет, испытывающего когнитивные проблемы и ассоциирующего себя с известным еретиком Джордано Бруно, угодившим на костёр за своё упрямство. Но если кто-то отважится читать, то заметит, что в статье есть не только классические заблуждения обитателя белой палаты, но и оригинальная игра метафор. Прошу не считать меня прототипом моего героя. Между им и мною огромная дистанция. Я лишь придал художественную форму его рассказу.

     ---------------------

     Здравствуй, уважаемый читатель!
     Можно я буду называть тебя Лео?

     Ах, Лео, Лео… Сто процентов, что ты проигнорировал моё “Здравствуй, уважаемый…” ,  не удостоил старика вежливым ответом и безмолвно упал глазами в следующий абзац в надежде поскорее донырнуть до первых значимых мест  рассказа, чтобы как можно раньше определиться, есть ли смысл читать дальше.  Эх, молодость! Но я без претензий, сам был таким нетерпеливым. Однако, мы жили в другое время и в другом темпе.  Нас не подгоняла идея личного обогащения, не было у нас такой идеи. А теперь она есть и все бегут, стараясь не опоздать на банкет, где раздают деньги.
 
     Информация из интернета стала определяющей страстью. Все читают всё подряд. От политических противоречий в правительстве какого-то богом забытого Занзибара, до причин ранней линьки пингвинов Антарктиды. Информации стало много, а времени больше не стало. Поэтому темп жизни возрос, стало важным выделить главное и не заморачиваться на второстепенном. Например, ответить автору “И вам здравствуйте” это второстепенно.

     Ну, ладно, не обижайтесь на меня, это не принципиальная позиция, а моё старческое брюзжание. Я так развлекаюсь, поскольку у меня нет других способов повеселиться. В моей палате белый потолок и белые стены, даже глазом зацепиться не за что. Единственный всплеск адреналина это когда  периодически отпирается с той стороны дверь и медсестра, в сопровождении санитара-мордоворота, впрыскивает мне в вену очередную порцию какого-то дерьма.
 
     Однако, что ж вы меня не остановите, ведь я могу бесконечно толкать в рассказ всякую пургу, поскольку делать-то мне нечего с утра до вечера. На чём мы остановились? Ага, про скоротечность жизни говорили, про темп.

     Так вот,  дорогие мои, вы даже читать стали по-другому, не шевеля губами, то есть, не вникая. По диагонали стали читать, поскольку в наш быстроногий век все вынуждены читать по диагонали, вследствие чего все наши чувства по диагонали и вся жизнь по диагонали. Остановиться и вдуматься, значит терять темп диагональной жизни, значит терять драгоценное время, упустить что-то потребное, не отреагировать на важное, не засветиться там, где нужно, не застолбить своё присутствие в денежных местах, не поздравить начальника с очередным чем-то, опоздать к раздаче должностей, квартир, путёвок в санаторий, мест в детском саду и т.д.и т.п., в общем, прослыть неудачником в умах и устах бегущей толпы.
 
     Читатель, дорогой, сделай одолжение, сбавь темп, не торопись, вынырни пока. Ну, нельзя же, в самом деле, прыгать в речку жизни с двухпудовым амулетом стереотипов на шее. Как же плавать-то? Разве есть удовольствие в вертикальном перемещении от поверхности ко дну? Выныривай, давай. И для начала постарайся обнаружить в себе и удалить фильтры, которые, отлитые по ГОСТУ, были вживлены в твои входные отверстия семьей, школой, институтом для того, чтобы отфильтровать и не впустить в тебя "вредную" информацию, противоречащую общественным стандартам, чтобы сформировать "социально адекватную личность", то есть, чтобы ты не сомневался в смысле господствующих лозунгов и свято верил, к примеру, в то, что белое - это белое, а черное - это черное. Нам невозможно будет сидеть с тобой на одной скамеечке, поплёвывать в звездное небо и говорить о вечном, если ты плохо усвоил теорию относительности одного безумного старика-еврея, единственную достойную того, чтобы прикладывать ее в качестве трафарета на всё мироздание.
 
     Ты будешь мне интересен тогда, когда очистишься от скверны моноцентризма, то есть избавишь себя от убеждённости в том, что всё, в том числе твои мысли и твоё поведение, зависит от какого-то удалённого центра, не контролируемого тобою, но формирующего законы и правила для всех. Ты будешь мне интересен тогда, когда убьёшь в себе сомнения в своих возможностях, реинкарнируешь в новых ощущениях, услышишь за спиной шелест крыльев, расправишь их, мятые и неопытные, пробьёшь свои диагонали и, задохнувшись от восторга, впервые взлетишь высоко-высоко, туда, где не свистит родительский ремень и не перекатываются гулко параграфы государственных законов, поскольку там нет ложных стереотипов, есть только безбрежные пространства правды, радости и грусти.
 
     Но пойми, если не пришло время для харакири, то есть для пересмотра принципов, не дёргайся. Лучше отложи книгу. Если цель твоя стяжать материальное - отложи книгу. Если цель твоя стяжать славу - отложи книгу. Если цель твоя стяжать власть - отложи книгу. Если… - отложи книгу.

     Тебе рано еще со мной в одну палату. Очищение невозможно без кровопускания. Если б ты знал, сколько голов, дерзнувших пойти за мной, но не рассчитавших свои силы, растряхивая кудри по ступенькам, скатились к подножию эшафота под улюлюканье "адекватно сформированных". Идти за мной привилегия для сильных и самостоятельных, способных принять мою веру и стать апостолами. Слабые запутаются в паутине общественной лжи, только сильные могут порвать её.
 
     Я уже стар и силы мои на исходе. Я не вождь, не оракул и не поводырь. И я не жрец. Мне не нужны тераимы, пусть даже увенчанные золотыми нимбами. Я не цезарь, и мне не нужны чужие бастионы, солдатской кровью политые. Я не политик, и мне не нужны толпы одураченных, пусть даже свято верующих. Я простой заключённый этой палаты и имею одно желание - просунуть ножку табуретки в дверную ручку, и если они начнут выламывать, буду бессильно стучать иссохшими кулачками в белые стены и орать на них простым русским словом - Козлы… козлы е*аные…

     А ты, Лео, всё же скинь фильтры, ведь я свободный радикал, но, по причине когнитивной недостаточности, из всех возможных направлений, рано или поздно, сваливаюсь в броуновское. Некоторые, беспрекословно усвоив законы алфавита, ждут, что после А будет Б, но получив по лбу буквой ЗЮ, бегут куда глаза глядят, лишь бы настучать и опустить, написать заявление "куда надо", а затем подсматривать в замочную скважину и потирать ладошки. Рекомендую им читать титанов коммунистического брежневского застоя. Они, титаны, под недремлющим оком партийной инквизиции, добились больших успехов в плане гармоничного развития советских читателей. Читая их "труды" можно не вникать в сюжет и не искать оригинальную, креативную мысль, но можно одновременно смотреть мордобой в тупом боевике, препираться с женой по поводу не вынесенного мусора, жевать колбасный бутерброд и чесать промежность.

     Я хочу, чтобы ты никуда не бежал, ничего не заявлял и не задавал глупых вопросов, на которые они всё равно не ответят, поскольку искать ответы в среде одноклеточных, выстраивающих свои отношения с пришельцами из простого народа в соответствии с должностной инструкцией всё равно, что листать поваренную книгу и пытаться найти там советы по ловле тушканчиков в Казахстане.
 
     Понимаешь, есть всего два пути для людей, желающих куда-то идти, развиваться в смысле политической ориентации.  Первый - вписаться в гнилую систему существующих общественно-политических отношений, подтвердить лояльность и, похрюкивая, чавкать из государственной кормушки. Второй – сохранить собственный суверенитет, достоинство и совесть, не пачкаться рылом в кормушке, не заглядывать в поросячьи глазки других обитателей общественного свинарника, но…эх, да, при этом, возможно, бесславно пасть, будучи придавленным откормленными задницами главных боровов, стоящих на страже благополучия системы.

     Выбрать вариант несложно, но каждый из них чреват потерями. Первый вариант - потеря совести. Второй - потеря свободы или даже жизни в борьбе за свои идеалы.  Попробуй мыслить честно и не идти на поводу у чужих, особенно у тех, кто систематизирует категории  жизни и решает за всех. Ведь ты не пылинка на ветру. Это они про тебя так сказали. Сказали, что ты всего лишь пылинка, а система это ого-го, это монолитная неизбежность, о которую разбиваются не только пылинки, но и мощные ледоколы.

     Повторяю, это они так сказали. Теперь вот суетятся с той стороны двери, которую я со своей стороны заблокировал табуреткой, наливают глаза красным, вгоняя себя в состояние транса, необходимого для свершения экзекуции, попросту говоря, для элементарного мужицкого избиения меня, и без них полуживого. И только половину из них я могу простить обычным христианским прощением, потому что это всего лишь глупые подручные, санитары, это они ломают дверь по указке других, стоящих сзади, а идут они всего лишь бить мое хилое тело, эти юродивые, до зуботычины только способные, это их работа, их развлечение. Пусть их, они слабы и не умеют ни летать, ни мыслить. Они младенцы с квадратными подбородками и бугристыми мускулами, они вряд ли уразумеют эту диковину - прощение сквозь выбитые зубы.
 
     Вторая же половина – врачи. Это инквизиция. Сторожевой пес у подножия системы. Это настоящие враги. Опричнина. Облечённые в мантии из государственных законов, с тонкими судейскими губами на брезгливых лицах и с разрешением на казнь. Они несут поленья и солому и пришли они по мою душу. Эти страшнее и фундаментальнее. Это они систематизируют категории и подобно средневековой инквизиции сжигают еретиков. Я так и слышу из-за двери, - Сейчас, сейчас, Бруно… Сейчас войдём… Ещё немного… А ну навались, бездельники...
 
     Конечно, выломают хлипкую дверь и войдут, сокрушат мои ребра, разложат поленья и запалят солому, вздернут на вертел и, прокручивая над угольями, будут приговаривать, - Вот тебе ось, вот тебе блуждающая, хотел - получи, Джордано сраный…

     И кожа лопается от жара, и внутренности на вертел наматываются, и рожи их с глазами красными вокруг вращаются, и вместе с ними и слова их, и дети их, орущие, и мысли всякие чужие, и плач чей-то, и народы, в ореоле своем, чередой в круг входят, и неживая природа с дальними звездами блистающими, все вокруг меня хоровод ведут, кладут голову мою опаленную на цветы лазоревые, терновый венец снимают и ласковые песни поют над могилой моей…

     А утром снова придут, снимут веревки окаянные, под веки заглянут в белки жёлтые, по щеке заросшей пару раз ласково так съездят, и головой качают, - Эх, Бруней... Бруней-дуралей... Ведь сорок уже, а все как дитё малое. Ну чем ты Христа-то лучше? Он бог, да и то ведь такой гордыней не превозносился. Он не говорил, что он в центре всего мира, а ты говоришь. Ты говоришь, что без тебя и мира-то нет, потому как всё может существовать только в мозгу, как в зеркале. Нет мозга, то есть нет человека, значит нет мира. Грех это, грех тщеславия.
 
     И силится взорваться слабая грудь на миллионы пылающих осколков, да сил нет, и слова где-то глубоко в сердце потерялись, и нет их, и народы отступили в темноту веков своих, и терновый венец запустил жала свои ядовитые в кожу мою желтушную.

     - Молчишь, Бруно? Да уж лучше молчи. Хоть вид сделай приличного человека. С тобой и разговаривать-то легче, когда молчишь, когда в одни ворота, даром что они у тебя как фанерные, все слова как горох отскакивают. Ладно, бывай. Сестра, препараты по расписанию. Больной после кризиса и реакции у него явно нехорошие.
 
     Затем скрипели деревянными голосами, пародируя консилиум, сверкали роговыми оправами, рассыпали мертвые латинизмы, демонстрировали авторитеты, в общем, употребляли свою большую и правильную науку с целью заломить руки моей, маленькой, моей личной, моей ручной такой, из моей жизни вылепленной, которая ведь и не мешала никому, заявила только, что Земля, и Солнце, и Вселенная - это блеф, а не блеф - это я. И нет земной оси, нет солнечной, есть только одна, блуждающая по миру вместе со мной, через мои полушария проложенная. Центр мира - Я. Всё, что есть, всё вокруг меня вращается. И только я – центральная ось всего. Нет меня, нет ничего. Бедный Йорик, мой учитель-философ, всю жизнь, как попугай, вбивавший в неокрепшие головы чужие истины, он так этого и не понял. И они не поняли. Прикрыли отсутствие понятия вымученными дипломами и купленными учёными степенями, рассовали по карманам удостоверения прокуроров от святой инквизиции и расселись в судейских креслах с париками и душами фальшивыми...
 
     Но..., бедный мой Лео, читатель мой терпеливый, прости. Я перегрузил твои неподготовленные ячейки с первых же строк. Не обижайся. На меня нельзя. Мой усталый бред должен вызывать только сочувствие и задумчивость. Если ты взял в руки эту книжку, значит есть еще надежда на благоприятный исход, хотя упомянутый выше еврей скривился бы на эти слова и двинул в ответ некую сентенцию типа, - Не один ли хрен откуда упасть, если при этом все равно башку расшибешь.
 
     Ах, он прав, этот выдающийся ум, сумевший понять, что и теория его в целом также относительна, как и объекты ее приложения. И в этой системе отсчета относительны мы все. И он, и я, и ты, Лео. Относительны, но не реальны. Есть только блуждающая ось, есть только сиюминутные чувства. Все остальное - мертвая история или, по-другому, история мертвых, сосредоточенная в знаниях. Может быть это и наша личная история, забывшаяся в угоду какому-то высшему принципу. Рождение, жизнь, рождение, жизнь и вечное ожидание смерти.
 
     Вспомни-ка, Лео, может быть это ты, сын македонского владыки, в золотом шлеме Александра Великого, ударами ужасной фаланги раздвигал границы своей империи? А может быть это ты, на рубеже тысячелетий окрестил языческую Русь, словом и дубиной разрушил идолища и вознес сусальные купола? А может быть именно тебе провидение предложит перепахать поле новейшей истории и ты увековечишь себя бронзовыми копиями на обозримом историческом пространстве и войдешь в скрижали вместе с царями...?
 
     Нет ответа. И я не знаю. Только каждую ночь, во всех своих прошлых и будущих жизнях, ты умирал и будешь умирать от холодных потусторонних проникновений, особенно ближе к финалу, особенно ближе к суду нездешнему, когда кто-то мохнатыми жёсткими руками тянет тебя в темноту под кровать, молча, и злобно, и неотвратимо, и этот кто-то слуга могучего господина, вечного и немилосердного. И душа трепещет, и холодом содрогается, и выйти боится, и остаться не может.

     И это не зависит от твоего венца, будь то царственная корона помазанника или обожжённая беспощадным солнцем лысина матроса. Ты, будучи облечен огромной единоличной властью, одним движением скипетра можешь ввергнуть страны и народы в кровавую резню. Но каждую ночь тысячи убиенных солдат будут тянуть свои иссеченные руки к твоему горлу. А можешь весь свой век гнуть хребёт на галерах чтобы не сдохнуть от голода, таскаться по дешёвым кабакам и измочаленным портовым девкам, поколачивать пьяными вечерами оквашневшую жену и все равно по ночам умирать в холодных объятиях зовущей бездны.
 
     Все там будем, все обвенчаемся с ней, с долгожданной невестушкой. Кто по своей воле под венец пойдет, кого и насильно приведут. Вот только редко ты, невеста наша, лицом своим страшным заглядываешь к нам. Ослабели мы разумом, президентов и епископов на первые места поставили, а они нас в клетку кодексов загнали и янычаров приставили как к делам, так и к мыслям нашим. И мысли наши пивными ящиками по предбаннику перекатываются, неуклюже и неповоротливо в стены замшелые гулко упираются. На гул янычары злые вбегают. Один со звездой во лбу и серпом в руке, другой с крестом на груди и анафемой на устах. И оба письменами размахивают. Один о счастье народном, другой о славе царей обетованных, А оба вместе о великом будущем Родины и исторической справедливости, попранной врагами. Ткнут в рожу письменами, махнут серпом освященным, глядь, они сами, сами, мысли-ящики в штабеля складываются, в шеренгу выстраиваются и правильные песни поют под взмахи дирижёрской палочки. Сверкнут янычары очами огненными, щепки за кордон выбросят, навесив в сопроводиловке ярлык диссидента и психа. А у остальных уж не видят глаза, единообразно сфокусированные, что счастье народное в застенках выковано, а слава царей кроваво отблёскивает.
 
     Мы с тобой, Лео, заглянем в книгу, страницы которой еще не обмусолены грязными пальцами мошенников от истории, в книгу, которая написана не талантом, а томлением пораженного разума. Нам предстоит выбраться из нашего родного предбанника, вдохнуть свободу, осознать, что новая свобода это новый предбанник со своими слугами кривого ятагана, снова приложить усилие и, наконец, умереть с кровавыми пузырями на губах, на полпути к ней, истине, всеобщей и абсолютной. И не существующей. И сделать это мы можем только отсюда, из комнаты с белыми потолками, с белой же дверью, в ручку которой просунута ножка от табуретки.