Приключенческая трилогия Открывая Америку

                Моей любимой семье


Предисловие к трилогии


Каждое большое путешествие начинается одинаково — с аккуратно собранного чемодана, распечатанных билетов и иллюзии того, что у вас всё под контролем. Но если вы отправляетесь в дорогу с семьей, этот контроль испаряется ровно в тот момент, когда шасси самолета касаются взлётно-посадочной полосы чужой страны.
Перед вами не академический путеводитель по Соединенным Штатам и странам Карибского бассейна. Это хроника того, как идеальные туристические планы разбиваются о суровую, но невероятно смешную реальность, и как из этих осколков рождаются лучшие и самые тёплые воспоминания в жизни.
Идея этой трилогии родилась из простого наблюдения, что мир слишком велик, многогранен и непредсказуем, чтобы смотреть на него с излишне серьёзным выражением лица. Когда супруги Ярослав и Ирина впервые ступили на американскую землю, они и представить не могли, через что им придётся пройти. Их семейный альбом в итоге пополнился не стандартными открыточными снимками, а кадрами ДТП с полутонной морской коровой в лагуне Бискейн, штурмом круизного ледового катка или бартерным обменом бутылки питьевой воды на гаитянскую грязевую лепешку.
На страницах этой книги вы пройдёте весь путь эволюции автомобильного туриста. Сначала примерите на себя роль семейного экипажа в просторном минивэне на легендарной Route 66 от Чикаго до Лос-Анджелеса. Затем пересядете на мощный полноприводный внедорожник, чтобы замереть от величия Гранд-Каньона, Зайона и Йосемити. И, наконец, опустите крышу залихватского кабриолета во Флориде, прежде чем пересесть на белоснежный четырнадцатипалубный лайнер, чтобы увидеть изнанку карибского рая.
Эта трилогия — напоминание о том, что лучшие маршруты прокладывает не навигатор, а случай. Что чужая страна открывается не через окна пятизвёздочных отелей, а через разговоры с людьми, будь то старик-гаитянин, протягивающий серый кусок высушенной глины в знак благодарности, или удивленный рейнджер, вылавливающий вас из мангровых зарослей Бискейна.
Я хочу поблагодарить моих героев за их неиссякаемый оптимизм, за способность спорить о культуре посреди пустыни Мохаве, терпеть капризы близких и умение с юмором относиться к техническим несовершенствам арендованных машин (и отдельное спасибо Сёме за изречение «мы русские друг друга не обманываем»!).
Пристегните ремни. Впереди — тысячи миль хайвеев, крутые горные серпантины, пиратские тайны, карибский джайв и приключения, которые невозможно выдумать, потому что их написала сама жизнь.

Поехали!

                ЧАСТЬ 1
(Лас Вегас, Чикаго, Route 66, Лос-Анджелес)


Предисловие к части 1

Когда тебе переваливает за сорок пять, ты начинаешь ценить не столько сами события, сколько людей, которые проживают их вместе с тобой. Идея этого путешествия родилась безумно: перелететь океан, взять семейный минивэн и проехать через всю Америку по легендарной Трассе 66. Почти четыре тысячи километров асфальта, пустынь, провинциальных закусочных и чужой истории.
Но если бы мне кто-то сказал, как именно эта дорога проверит на прочность мою семью, я бы, наверное, засомневался.
Состав нашего экипажа изначально напоминал пороховую бочку. Я — Ярослав, рассудительный (как мне хочется верить) глава семейства и по совместительству хронический зануда, фиксирующий каждый цент в путевом блокноте. Моя супруга Ирина — хранительница домашнего очага, домохозяйка со стажем и неистребимой привычкой контролировать всё в радиусе километра. Наш сын Кирилл — взрослый парень, который отчаянно пытается казаться независимым. И, наконец, Катерина — его молодая жена, ворвавшаяся в нашу семью всего три месяца назад со своими привычками и железными личными границами. Это было их затянувшееся свадебное путешествие, в которое они (сдуру или от большой любви к нам) согласились поехать вместе с родителями.
В этом блокноте я собрал всё: наши смешные провалы, исторические справки, которые я зачитывал вслух под заунывные вздохи детей, наши грандиозные скандалы посреди мёртвых пустынь и, конечно, моменты абсолютного, чистого счастья. Мы искали американскую мечту, а нашли друг друга.
Пристегните ремни. Наш Chrysler Pacifica выезжает на хайвей.


Глава 1 Огни, фишки и история неонового плена
Паспортный контроль в аэропорту Мак-Карран Лас-Вегаса мы проходили уставшие, но взбудораженные. Позади были четырнадцать часов перелёта, три часовых пояса и тридцать минут моих бесплодных попыток доказать таможеннику, что три палки сырокопчёной колбасы в моём чемодане — это «сувенирные изделия из дерева», а не контрабанда еды. Колбасу у меня, конечно, отобрали, так что Америку мы начали покорять налегке.
— Слава, посмотри, они тут даже в туалете стоят! — Ирина, моя жена, толкнула меня в бок и кивнула на ряд сверкающих игровых автоматов прямо у багажной ленты.
— Мама, это только разминка, — усмехнулся Кирилл. Наш сын держал за руку свою молодую жену Катерину. Они поженились всего три месяца назад, и эта поездка в США была их затянувшимся свадебным путешествием.
Пока дети разбирались с навигатором, я разглядывал терминал и думал о том, какая удивительная метаморфоза произошла с этим местом. Я читал, что в 1829 году испанский торговец Антонио Армихо назвал эту болотистую местность «Las Vegas», что в переводе означает «Поймы» или «Луга». Тогда здесь был оазис с артезианской водой посреди суровой пустыни Мохаве. Официально город основали лишь в 1905 году как скромную железнодорожную станцию. Но настоящий взрыв случился в 1931 году: тогда в Неваде легализовали азартные игры, а неподалеку начали строить грандиозную дамбу Гувера.
Мы устроились в суперсовременном отеле Aria.
Вечером первого дня мы вышли на Стрип, главную улицу города.

Лас-Вегас-Стрип — это не просто улица, это гигантская семикилометровая иллюзия, неоновый оазис, дерзко брошенный человеком в самое сердце бесплодной пустыни Мохаве. Когда на город опускаются сумерки, этот асфальтовый каньон оживает, превращаясь в гротескный, сверкающий калейдоскоп, где стерты границы между эпохами, странами и здравым смыслом.
Прогулка по Стрипу ошеломляет и кружит голову. Здесь, на пространстве одного взгляда, спрессована вся мировая география, воссозданная с безумным американским размахом. С одной стороны дороги в калифорнийское небо вонзается стометровая копия Эйфелевой башни, у подножия которой шумит кабаре. Напротив неё, в искусственной лагуне, покачиваются настоящие пиратские корабли. Чуть дальше из асфальта вырастает исполинский чёрный сфинкс и стеклянная пирамида отеля Luxor, из вершины которой в космос бьёт самый мощный на планете световой луч, видимый даже с орбиты Земли. Архитектурное безумие продолжается венецианскими каналами, по которым поддельные гондольеры катают туристов, распевая итальянские арии.
Воздух Стрипа — это коктейль из сухого пустынного тепла, аромата дорогого парфюма из дверей отелей, запаха жареных стейков и шлейфа запаха сигар. По широким тротуарам течёт нескончаемая, пёстрая человеческая река: чопорные джентльмены в смокингах и дамы в вечерних платьях здесь сталкиваются плечами с беззаботными туристами в шлёпках, уличными фокусниками, двойниками Элвиса Пресли и фриками всех мастей.
Над головами этот людской карнавал накрывает оглушительная, многоголосая звуковая волна: басы уличных колонок смешиваются со звоном монет, гулом автомобильных моторов и криками восхищения. Но главная магия Стрипа — в его свете. Миллионы огромных светодиодных экранов, километры неоновых трубок и бегущих огней превращают ночь в ослепительный, вечный день. Стрип гипнотизирует, он дразнит обещанием лёгкого чуда и заставляет поверить, что в этом городе из стекла и неонового дыма возможно абсолютно всё.


Вдоволь нагулявшись, мы вернулись в отель и пошли на первый этаж, где располагалось казино.
Я выдал Кириллу и Кате по сто долларов, строго настрого запретив снимать ещё с карт.

Когда мы переступили порог казино, бутафорский, кричащий Вегас остался снаружи, уступив место атмосфере изысканного, футуристического шика. Пространство здесь не давило замкнутостью, как в старых заведениях Стрипа, а поражало своим масштабом: огромные потолки уходили ввысь, а стеклянные стены впускали внутрь мягкий, приглушённый свет вечернего города, который смешивался с внутренним сиянием заведения.
Игорный зал напоминал живой, пульсирующий организм, окутанный тончайшим ароматом дорогого парфюма, табачного листа и едва уловимого запаха свежеотпечатанных долларовых купюр. Звуковая палитра казино завораживала: это была симфония азарта, сотканная из приглушённого шелеста сукна, сухого перестука фишек, деликатного перезвона сотен игровых автоматов и глухого, гипнотического рокота шарика, бегущего по деревянному колесу рулетки.
Каждый стол для блэкджека и покера выглядел как сцена в театре, освещённая направленными лучами мягкого света. В этих лучах матово поблёскивали лакированные борта, а зелёные и глубокие синие суконные поля казались безупречными. За ними сидели люди в безукоризненных костюмах и вечерних платьях, чьи лица отражали весь спектр человеческих эмоций — от ледяного, обманчивого спокойствия до внезапных вспышек ликования.
Цифровые экраны игровых автоматов нового поколения переливались миллионами оттенков сапфирового, изумрудного и золотого, создавая гипнотический танец бликов на глянцевом гранитном полу. В этом месте время теряло свою власть. Здесь не было часов и окон в привычном понимании, но каждая деталь интерьера — от изящных металлических линий до тёплых деревянных панелей — шептала о роскоши, азарте и той неуловимой капризной удаче, ради которой люди готовы пересечь океан.


Мы сели за стол для блэкджека. Ирина поначалу отказывалась, но после первого же бокала бесплатного шампанского от заведения азартно потребовала «ещё карту», имея на руках жёсткие девятнадцать очков. Дилер посмотрел на неё с глубоким состраданием профессионала, вытащил двойку, и Ирина, закричав на весь зал «Я выиграола!», сгребла в охапку фишки под неодобрительный взгляд чопорного соседа. Кирилл с Катей в это время штурмовали рулетку. Катя вскрикнула от радости — шарик послушно прыгнул в выбранную ею лунку. Мы ушли из казино в плюсе на сорок долларов, которые тут же потратили на четыре гигантских стакана ледяного коктейля в форме пластиковых гитар. Ирина весь вечер пыталась на этой «гитаре» сыграть соло.
Главным же потрясением Вегаса стало шоу «O» от Cirque du Soleil. Когда сцена прямо на наших глазах превратилась в бездонный бассейн, Ирина от избытка чувств так сильно сжала мою ладонь, что у меня хрустнули суставы. Полтора часа мы сидели не шевелясь. Акробаты падали в воду с невероятной высоты, взмывали к куполу, трансформировали пространство так, что логика отказывалась работать.

Если Стрип — это витрина современного, сытого и рафинированного Вегаса, то улица Фримонт— это его бьющееся, прокуренное и истинное сердце. Именно здесь в начале 1900-х годов начинался город, выросший из пыльного железнодорожного полустанка посреди пустыни Мохаве.
Эта улица абсолютных рекордов и «первых шагов» Вегаса. В 1906 году здесь открылся первый отель (Hotel Nevada), в 1907-м провели первый телефон, в 1925-м уложили первый асфальт, а в 1931-му выдали самую первую в Неваде лицензию на азартные игры. Мы приехали сюда вечером, когда над головами пешеходов ожил знаменитый аттракцион Fremont Street Experience — гигантский арочный светодиодный навес-экран длиной почти в полкилометра, вспыхивающий пятьюдесятью миллионами огней под грохот рок-музыки.
Атмосфера тут была совершенно безумной. Прямо над нашими головами, под неоновым небом, с дикими криками проносились туристы на зиплайне SlotZilla.
— Папа, смотри, ковбой! — Кирилл ткнул пальцем вверх.
Над одним из старых казино возвышался сорокафутовый неоновый ковбой Вегас Вик (Vegas Vic), махавший рукой туристам с 1951 года. Раньше он ещё и двигал сигаретой, а из скрытых динамиков каждые пятнадцать минут раздавалось его зычное «Хоуди, партнер!» («Привет, напарник!»), пока постояльцы соседних отелей не взмолились о пощаде и динамики не отключили.
Мы весело лавировали в пёстрой толпе, как вдруг Ирина замерла, уставившись на уличную сцену. Там, в свете прожекторов, лихо отплясывали три колоритные пожилые дамы в сверкающих стразами боа и ковбойских шляпах.
— Слава, ну посмотри, какие женщины! — восхитилась жена. — Никаких комплексов! Катя, иди сюда, давай с ними сфотографируемся!
— Ой, Ирина, я стесняюсь, там же люди смотрят, — растерялась Катя.
— Кого стесняться? Вегаса? Да тут половина людей в трусах и перьях ходит! — Ирина решительно схватила невестку за руку и увлекла на сцену.
Через минуту они уже стояли в обнимку с «королевами родео». Катя, поддавшись общей атмосфере безумия, отобрала у Кирилла его ковбойскую бейсболку, лихо заломила её набок и сделала такое залихватское лицо, что уличные танцовщицы дружно зааплодировали. С этого кадра началась наша настоящая, искренняя семейная разгрузка.

На третий день мы арендовали внедорожник и отправились в парк «Долина Огня» (Valley of Fire). Это старейший охраняемый парк Невады, открытый ещё в 1934 году силами Гражданского корпуса охраны природы. Миллионы лет назад, ещё в Юрский период, здесь бушевали песчаные бури, сформировавшие гигантские дюны. Со временем они спрессовались в ярко-алый песчаник Ацтек. Пейзаж казался марсианским, а жара стояла такая, что, казалось, у меня в кармане сейчас закипит мятный «Тик-Так».

Это место, где время словно застыло, уступив место вечности, а сама природа примерила на себя роль безумного художника. Когда наш автомобиль пересёк невидимую границу парка, привычный пустынный пейзаж Невады с его блёклой, пыльной зеленью внезапно оборвался. Перед нами открылась земля, которая казалась декорацией к фантастическому фильму о сотворении мира или далёкой раскалённой планете.
Здесь, посреди безмолвия, возвышаются гигантские скальные замки и башни из песчаника Ацтек. Их цвет невозможно описать одним словом: это не просто красный, это живой, пульсирующий спектр от нежно-розового, напоминающего рассветное облако, до глубокого, терракотового и огненно-алого, граничащего с цветом свежей крови. Миллионы лет назад эти скалы были лишь податливыми песчаными дюнами, но ветер, солнце и редкие, яростные ливни превратили их в застывшие каменные волны. Ветер работал здесь как скульптор-сюрреалист: он выточил в теле гор глубокие сквозные арки, слоистые каньоны и причудливые гроты, похожие на кружево. Поверхность камня местами кажется шёлковой, гладкой, а местами — иссечённой глубокими морщинами, в которых прячутся густые фиолетовые тени.
Особая магия Долины Огня раскрывается ближе к вечеру. Когда солнце начинает клониться к горизонту, косые лучи прошивают сухой, прозрачный воздух пустыни Мохаве. В этот предзакатный час скалы словно вспыхивают изнутри собственного каменного сердца. Начинается оптическая иллюзия, давшая парку его имя: кажется, что ландшафт охвачен невидимым, бездымным пожаром, и алые языки каменного пламени вот-вот растопят синеву калифорнийского неба.
И посреди этого пылающего великолепия царит звенящая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким шорохом сухого ветра в ветвях редких кустов креозота. Здесь остро чувствуешь, насколько мимолётна человеческая жизнь по сравнению с этими древними монолитами, помнящими шаги индейцев Анасази и безмолвно полыхающими под солнцем Невады уже тысячи лет.

Мы остановились у скалы Atlatl Rock, где на высоте нескольких метров сохранились древние петроглифы индейцев племени Анасази, выбитые на камне более 2000 лет назад.
— Смотрите, какая лестница! Я поднимусь повыше для кадра! — Катя мгновенно взлетела по металлическому настилу к наскальным рисункам. Кирилл пошёл за ней, но отвлекся на съёмку фотоаппаратом.
Мы с Ириной читали информационный стенд, как вдруг сверху раздался тонкий писк, а затем испуганный возглас Кати:
— Помогите! Он меня заблокировал!
Я бросился вверх по ступеням. Катя стояла на смотровой площадке, прижавшись спиной к древней скале. А прямо перед ней, преградив узкий проход, сидел огромный толсторогий баран (Bighorn sheep) — живой символ этих мест. Животное с тяжёлыми, закрученными в спираль рогами не проявляло агрессии, но с чисто бараньим упрямством жевало сухую колючку, перекрывая единственный путь к спуску. Более того, баран внимательно изучал Катину сумочку, явно примеряясь, вкусная ли у неё кожа.
— Катенька, не шевелись, они чувствуют страх! И не отдавай ему сумку, — закричал снизу Кирилл, пытаясь одновременно навести на барана камеру фотоаппарата.
Тут в бой вступила Ирина. Тяжело дыша, она поднялась на площадку, на ходу доставая из сумки... пачку солёных крекеров.
— Ну-ка, красавец, посмотри, что у меня есть. Пойдём со мной, не обижай девочку, — ласково, как с капризным первоклассником, заговорила моя жена.
Она зашуршала пачкой и бросила один крекер на ступеньку ниже. Баран повёл ушами, оценил угощение и, глухо заблеяв, неторопливо двинулся за едой. Ирина сделала еще шаг назад, бросая второй крекер. Проход освободился. Катя пулей выскочила из каменной ловушки и буквально упала в объятия свекрови.
— Спасибо, Ирина ! Я думала, он меня там съест! — Катю трясло.
— Ну всё, всё, тише, трусиха, — Ирина мягко гладила её по спине, победно поглядывая на нас с сыном. — Мужчины, как всегда, только с техникой возиться умеют. А девчонку спасать маме пришлось.
Этот случай в Долине Огня стал переломным. Весь вечер Катя постила в соцсети фотографии Ирины с подписью: «Моя свекровь — укротительница дикой природы». Через день мы вылетали в Чикаго.

Но покинуть Лас-Вегас и не доехать до дамбы Гувера (Hoover Dam) было бы туристическим преступлением. Это колоссальное сооружение находится всего в сорока минутах езды от Стрипа. Так что на второй день, выпив кофе, мы погрузились в арендованный внедорожник и взяли курс на Чёрный каньон реки Колорадо.
Пока колеса шуршали по асфальту, я, как обычно, включил режим «экскурсовода» и принялся зачитывать историческую справку. Дети на заднем сиденье синхронно вздохнули, но деваться им было некуда.
— Вы хоть понимаете, куда мы едем? — бодро начал я. — Дамбу Гувера начали возводить в 1931 году, в самый разгар Великой депрессии. Это был безумный проект президента Франклина Рузвельта в рамках «Нового курса», чтобы дать работу тысячам обнищавших американцев. В пик строительства здесь одновременно вкалывали более пяти тысяч человек. Чтобы вы понимали масштабы: бетона, который залили в тело плотины, хватило бы, чтобы проложить двухполосную шоссейную дорогу от Сан-Франциско до самого Нью-Йорка!
— Пап, а почему она называется в честь Гувера, если строил Рузвельт? — лениво поинтересовался Кирилл, пытаясь рассмотреть что-то в окне.
— Герберт Гувер был министром торговли, а затем президентом, и именно он подписал первые документы и урегулировал споры между шестью штатами из-за распределения воды, — авторитетно пояснил я. — Но политики так сильно разругались, что дамбу долгое время официально именовали Боулдер-Дам. И только в 1947 году Конгресс окончательно вернул плотине имя Гувера. На тот момент это была самая высокая плотина в мире — её высота аж 221 метр!
Когда мы наконец припарковались и вышли на смотровую площадку, у всех на секунду перехватило дыхание. Масштаб постройки натурально подавлял. Огромная, выгнутая дугой бетонная стена намертво зажала бурный поток Колорадо, образовав гигантское лазурное озеро Мид.
Ирина сразу вцепилась в перила смотровой площадки:
— Слава, какая бездна... У меня ноги подкашиваются. Смотрите, чтобы ветром никого не сдуло!
Мы прошлись по гребню дамбы. Посередине плотины проходит официальная граница двух штатов. Там установлены красивые ретро-часы: одни показывают время Невады, другие — Аризоны. Катя тут же утянула Кирилла делать фотографии в стиле «одна моя нога в Неваде, другая — в Аризоне».
Но самое интересное случилось, когда мы спустились к монументальным бронзовым фигурам «Крылатых фигур Республики» — двум огромным 9-метровым статуям ангелов, которые охраняют въезд на дамбу. Существует примета: если потереть их огромные бронзовые пальцы ног, то путешествие будет удачным. Естественно, пальцы ангелов были отполированы туристами до зеркального блеска.
— Кирюша, иди сюда, потри большой палец — позвала сына Ирина.
Кирилл, решив соригинальничать для кадра, не просто потёр палец рукой, а попытался запрыгнуть на гранитный постамент и обнять ступню ангела. Он резво взмахнул ногами, но в процессе прыжка его широкие карго-шорты намертво зацепились за декоративный выступ гранитного блока. В итоге наш сын повис в крайне нелепой позе: одна нога на постаменте, вторая болтается в воздухе, а шорты предательски трещат по швам на глазах у проходящей мимо группы китайских туристов.
— Папа! Сними меня! Я сейчас порвусь! — прошипел Кирилл, краснея как рак под палящим солнцем Невады.
Катя вместо того, чтобы помогать мужу, согнулась пополам от хохота, судорожно пытаясь поймать фокус на фотоаппарате:
— Кира, не шевелись! Это лучший кадр за весь отпуск! «Человек-паук на постаменте»!
Китайские туристы остановились и начали вежливо, но активно фотографировать «русского акробата». Ирина всплеснула руками:
— Двадцать пять лет парню, а ума как у ракушки! Слава, держи его сзади, я шорты отцеплю!
В итоге мы вдвоём с женой под улюлюканье толпы и щёлканье затвора Катиного фотоаппарата аккуратно эвакуировали нашего наследника с памятника архитектуры США. Шорты выдержали, но Кирилл остаток дня ходил с очень важным и независимым видом, стараясь не смотреть в сторону Кати, которая каждые пять минут прыскала со смеху, вспоминая этот забавный эпизод.
Мы поднялись на огромный автомобильный мост Майка О’Каллагана — Пэта Тиллмана, который висит прямо над каньоном напротив дамбы. Оттуда, с высоты птичьего полета, плотина казалась невероятным памятником человеческому упрямству. Уставшие, слегка обгоревшие на солнце, но невероятно довольные, мы загрузились обратно в наш автомобиль. Нам предстояло вернуться в Вегас, собрать чемоданы и вылететь в Чикаго, где нас ждала легендарная Route 66.

На следующий день, прямо перед вылетом в Чикаго, мы решили закрыть тему американской криминальной романтики и отправились в Национальный музей организованной преступности и правоохранительных органов, более известный как Национальный музей мафии (The Mob Museum). Он расположен в Даунтауне, в монументальном неоклассическом здании бывшего федерального суда 1933 года.
Этот музей — не просто выставка, это настоящий портал в эпоху Сухого закона, где центральной фигурой, разумеется, выступает Альфонсе «Аль» Капоне по прозвищу «Лицо со шрамом». Капоне возглавил «Чикагский синдикат» (The Chicago Outfit) в 1925 году, превратив нелегальный оборот алкоголя, подпольные бордели и игорный бизнес в гигантскую империю с доходом более 100 миллионов долларов в год. Он подкупал полицию, судей и политиков, устраивая жестокие расправы над конкурентами.
Мы медленно переходили из зала в зал, разглядывая кастеты, автоматы Томпсона, старые агентурные прослушки ФБР и личные вещи гангстеров. Самым жутким и завораживающим экспонатом оказалась подлинная кирпичная стена со следами от пуль из заброшенного чикагского гаража, где 14 февраля 1929 года люди Аль Капоне, переодетые в полицейских, хладнокровно расстреляли семерых парней из конкурирующей банды Багса Морана. Эта история вошла в учебники криминалистики как «Бойня в День святого Валентина». Стена была бережно разобрана в Чикаго по кирпичикам и выкуплена музеем.
Кирилл завороженно изучал стену, а я читал на стенде самый ироничный факт из биографии короля мафии: несмотря на сотни убийств и рэкет, Капоне не смогли привлечь ни по одной «мокрой» статье. Его упрятал за решётку скромный отдел налоговой службы: в 1931 году Аль Капоне приговорили к 11 годам тюрьмы за банальное уклонение от уплаты налогов, доказав, что его расходы на роскошную жизнь никак не бьются с официальными нулевыми декларациями.
Пока мы с сыном погружались в историю борьбы государства с синдикатами, наши женщины нашли интерактивную зону с электрическим стулом.
— Мама, садись, я тебя сфоткаю! — азартно предложил Кирилл.
Ирина с опаской примостилась на дубовое сиденье и взялась за металлические поручни. В этот момент Катя скрылась за фальш-панелью, где располагался пульт управления экспонатом, и со словами: «Суд идёт! Приговор приводится в исполнение!» — резко опустила бутафорский массивный рубильник.
В ту же секунду под стулом сработал скрытый динамик: раздался оглушительный электрический треск, а встроенные в подлокотники вибромоторы яростно затряслись. Ирина от неожиданности взвизгнула так, что её голос эхом разнёсся по залам бывшего федерального суда, а стоявший неподалеку строгий смотритель-американец подпрыгнул на месте.
— Катерина! — тяжело дыша, Ирина выбралась со стула, пытаясь пригладить вставшие дыбом волосы. — Ты мне чуть инфаркт миокарда не устроила!
— Ирина это же интерактив, для полной достоверности! — хохотала Катя, подбегая к ней и обнимая. — Зато смотрите, какое фото живое получилось! Глаза — как у настоящей грозы мафии!
Смотритель музея, поняв в чём дело, весело покачал головой и понимающе улыбнулся. Из музея мы выходили с целым пакетом сувениров: Кирилл купил себе фетровую гангстерскую шляпу-федору, Ирина — магниты со знаменитым тюремным фото Аль Капоне, а Катя всю дорогу до аэропорта в шутку называла свекровь «Доном Ириной». Вегас оставался позади, а впереди нас ждал Чикаго — город, где вся эта гангстерская история когда-то вершилась на самом деле.


Глава 2 Ветреный город, мафия
Чикаго встретил нас прохладой с озера Мичиган. В офисе проката мы забрали белоснежный семейный минивэн Chrysler Pacifica. Кирилл сначала немного разочарованно протянул, что минивэн — это «машина для пенсионеров-огородников», но, когда я показал ему встроенный в багажник пылесос и кучу розеток, он признал мою правоту.
Пока мы стояли в знаменитых чикагских пробках, я рассказывал семье, что этот город — сердце американского Среднего Запада. Основанный в 1833 году на месте небольшого форта, Чикаго рос с невероятной скоростью благодаря железным дорогам. Но в 1871 году случился Великий чикагский пожар, который уничтожил треть города. Город не просто восстановился — он превратился в полигон для архитекторов, и именно здесь в 1885 году построили первый в мире небоскреб.

Чикаго потрясает своей монументальностью. Это монументальный гимн из камня, стали и стекла, воздвигнутый на границе с вечностью, роль которой здесь безупречно играет озеро Мичиган. Когда стоишь на набережной, город кажется живым, дышащим исполином. Небоскрёбы — от угольно-чёрной, увенчанной двумя антеннами башни Уиллис-тауэр до готических шпилей Трибьюн-тауэр — не просто подпирают облака, они ведут непрерывный безмолвный диалог с небесной высью. Архитектурные титаны Среднего Запада, рождённые из пепла великого пожара, застыли строгим и стройным парадом, демонстрируя миру безупречную геометрию человеческой воли.
А у их подножия раскинулось озеро Мичиган — бескрайнее, как океан, и глубокое, как само время. В ветреные дни оно сердится, катит на берег тяжелые, свинцовые волны с белыми гребнями пены, напоминая о суровом характере этих мест. Но в утренние часы, когда над водой рассеивается прохладный туман, Мичиган превращается в колоссальное живое зеркало. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь дымку, окрашивают воду в палитру от нежно-бирюзового до глубокого ультрамаринового цвета. Озеро ловит отражения стальных фасадов, дробит их в легкой ряби и заставляет строгие, холодные высотки Чикаго казаться хрупкими, парящими над водой миражами. В этом союзе суровой рукотворной мощи и первозданной водной стихии и кроется истинная, магнетическая поэзия Ветреного города.


На следующий день по прилёту в город, мы решили по нему прогуляться. Первой точкой стал Миллениум-парк и знаменитая зеркальная капсула Cloud Gate, которую дети тут же окрестили «Бобом». Мы провели там добрый час, дурачась и разглядывая свои кривые отражения. Я попытался сделать панорамный снимок, но в кадр постоянно влезал какой-то местный бегун в ярко-зелёных лосинах, который упорно позировал вместе с нами.
Затем был Чикагский институт искусств. Ирина расцвела — она попыталась устроить детям экскурсию:
— Кирюша, посмотри на эти мазки у Моне...
— Мам, мы с Катей отойдем к импрессионистам, ладно? — мягко перебил её сын.
Чтобы разрядить обстановку, следующей точкой я выбрал ресторан-музей Harry Caray’s, подвалы которого в 1930-е годы служили штаб-квартирой Фрэнка Нитти — правой руки Аль Капоне. Это было время Сухого закона, когда мафия фактически управляла городом. Спустившись в кирпичные подвалы, мы рассматривали старые газеты и огромный старинный сейф Нитти, вмурованный в стену.
— Вот это я понимаю, стиль! — загорелись глаза у Кирилла, рассматривавшего пулемёт Томпсона.
— Какая уж тут романтика, Кирюша, — вздохнула Ирина. — Обыкновенные бандиты. Не понимаю, зачем из этого делать культ.
— Ну почему сразу бандиты? — тут же подхватила Катя, приобнимая мужа за талию. — Посмотрите, как они одевались, какие шляпы носили. Это харизма. Сейчас мужчины так не одеваются. Наденут спортивный костюм и думают, что они короли.
Катя многозначительно посмотрела на спортивную куртку Кирилла. Тот поспешно втянул голову в плечи. Ирина выпрямилась, готовая ринуться в бой за честь сына, но я вовремя кашлянул и громко зачитал рецепт любимого супа Аль Капоне со стенда.


Вечером мы ужинали знаменитой чикагской пиццей на толстом тесте — deep-dish pizza. Она была больше похожа на пирог с тонной сыра. Кирилл так усердно тянул кусок к себе, что нитка расплавленной моцареллы растянулась метра на два, зацепила Катин нос и повисла на моём ухе. Мы хохотали на весь ресторан, оттирая меня салфетками. За столом, сытые и уставшие, мы наконец расслабились. Утром мы официально встали на начальную точку Route 66 на Адамс-стрит.



Глава 3 Две тысячи миль по «Матери дорог»

После Чикаго наш белоснежный минивэн Chrysler Pacifica уверенно катил на юго-запад по дорогам штата Иллинойс. Этот штат официально называют «Землёй Линкольна» (Land of Lincoln), и его имя здесь написано буквально на каждом автомобильном номере. Примерно через двести километров от Чикаго, когда классический рок по радио сменился какой-то тягучей кантри-балладой, мы свернули с основного шоссе в сторону Спрингфилда — столицы штата. Моей главной целью здесь было посещение Могилы Авраама Линкольна (Lincoln Tomb) на кладбище Оук-Ридж.
— Так, молодёжь, минутка настоящей истории, — объявил я, выруливая на тихую аллею. — Авраам Линкольн, 16-й президент США, который спас страну от раскола в Гражданской войне и отменил рабство, похоронен именно здесь, в Иллинойсе. Он не родился в Спрингфилде, но прожил тут больше двадцати лет, занимаясь юридической практикой, и именно отсюда уехал руководить государством в Вашингтон. Этот грандиозный гранитный монумент со стелой высотой 36 метров построили в 1874 году. Вместе с президентом здесь покоятся его жена Мэри Тодд и трое из четырёх его сыновей.
Мы вышли из машины. Место было удивительно торжественным и тихим: вековые дубы, идеальный зелёный газон и возвышающаяся над деревьями серая каменная гробница. Перед входом в усыпальницу на постаменте установлена огромная бронзовая копия знаменитого бюста Линкольна работы скульптора Гатзона Борглума (того, что позже высек лица президентов на горе Рашмор).
И здесь нас ждала главная туристическая традиция Иллинойса — большой бронзовый нос Линкольна был отполирован тысячами ладоней до ослепительного золотого блеска. Считается, что, если потереть нос президента, это принесёт мудрость в решениях и удачу в делах.
— О, Кирюша, иди скорее три нос Аврааму! — оживилась Ирина , подталкивая сына к монументу. — Тебе мудрость точно не повредит!
— Мама, ну мне же не десять лет, — пробурчал Кирилл, но к бюсту всё же подошёл.
Поскольку Кирилл после покупки в музее мафии всё ещё не расставался со своей новой фетровой гангстерской шляпой-федорой, он решил сделать пафосный снимок. Он подошёл к Линкольну, протянул руку, чтобы потереть золотой нос, и в этот момент набежавший иллинойсский ветер сорвал гангстерскую шляпу с его головы. Шляпа взмыла вверх и, сделав красивую дугу в воздухе, аккуратным блином приземлилась... прямо на макушку бронзового Авраама Линкольна, застряв между его каменными кудрями.
Великий освободитель Америки теперь стоял в монументальном граните, но в лихой чикагской гангстерской шляпе набекрень.
— Ну вот, — согнулась пополам от смеха Катя. — Был шестнадцатый президент, а стал крёстный отец Иллинойса! Кира, тебе очень идет эта семейная преемственность!
— Сынок, ты только что совершил международное хулиганство на могиле национального героя, — тихо произнёс я, оглядываясь в поисках смотрителей парка. Исторический мемориал всё-таки.
Кирилл, красный как помидор, попытался подпрыгнуть, но достать до шляпы не смог. Положение снова спасла женская логика и смекалка. Ирина , ни слова не говоря, расстегнула свой большой дождевой зонт, перевернула его ручкой вверх и, как заправский загонщик скота, зацепила крюком зонта край фетровой шляпы. С третьей попытки шляпа послушно сорвалась с головы президента и упала прямо в руки Кириллу.
Мимо как раз проходила пожилая американская пара. Пожилой джентльмен в подтяжках остановился, внимательно посмотрел на Линкольна, затем на зонтик в руках моей жены, широко улыбнулся и поднял большой палец вверх:
— Great job, ma'am! Lincoln likes style, but he prefers his own hat! («Отличная работа, мэм! Линкольн любит стиль, но предпочитает собственную шляпу!»).
Мы дружно рассмеялись, Кирилл поспешно спрятал федору в рюкзак, а Катя успела сделать исторический снимок Линкольна в шляпе до того, как мы её сняли. Внутри самой гробницы, среди строгих мраморных залов и золотых надписей, мы вели себя уже тише, проникнувшись величием этого места. Потерев нос великому президенту уже без приключений, мы вернулись в наш Chrysler. Мудрости у нас явно прибавилось, а впереди Иллинойс медленно передавал нас в объятия штата Миссури.

Теперь и этот исторический иллинойсский эпизод занял свое законное место в третьей главе нашего путешествия!

Я снова сел за руль, вывел наш семейный лайнер на хайвей и включил аудиосистему. Классический американский рок звучал по радио, заполняя просторный салон Pacifica плотным гитарным ревом. Хриплый голос Криса Ри сменялся каноническими риффами The Eagles и Creedence Clearwater Revival.
Первые два дня Иллинойс и Миссури мелькали за окном картинками из буклетов. Нашей второй важной остановкой стала заправка Soulsby в Иллинойсе — бережно отреставрированная старинная станция с жёлтыми бензоколонками. Здесь Ирина решила сделать «атмосферное фото» у старого деревянного навеса, но, когда она оперлась на декоративную бочку, оттуда с громким писком выскочил местный бурундук. Ирина от неожиданности подпрыгнула так, будто под ней взорвалась петарда, и наступила мне на ногу. Бурундук скрылся, фото не получилось, но настроение поднялось у всех, кроме моей левой ступни.
В Оклахоме нас ждал гигантский Blue Whale в Катусе — огромный железный Кит, пришвартованный в тихом пруду. Мы прошлись по его бетонной спине, Кирилл с Катей залезли внутрь его пасти и со смехом махали нам оттуда руками.
Под Амарилло мы заехали на знаменитое Кадиллак Ранч (Cadillac Ranch). Десять старых автомобилей, вкопанных носами в землю посреди техасского поля. Купив баллончики с аэрозольной краской, мы щедро разрисовали ржавые крылья. Кирилл пытался написать «КИРИЛЛ + КАТЮША», но баллончик внезапно чихнул и выдал жирную кляксу, превратив надпись в «КИРИЛЛ + КАРТОШКА». Катя дулась на него следующие пятьдесят миль.

Дорога плавилась под колесами нашего Chrysler Pacifica, когда навигатор бесстрастно сообщил, что мы приближаемся к крошечному техасскому городку Адриан с населением чуть больше ста человек. Для любого путешественника по Главной улице Америки Адриан — это сакральное место. Это официальный, географический медиатор или экватор Route 66.
Прямо посреди сонной пустынной улицы на асфальте выведена жирная белая линия. Рядом стоит щит с гербом трассы и гордой надписью: «Chicago 1139 miles — Los Angeles 1139 miles». Проехать мимо было невозможно. Символический лозунг этого места гласит: «Когда ты здесь — ты уже на полпути туда».
Я затормозил минивэн у обочины. Из динамиков по радио как раз гремела бунтарская «Born to Be Wild» группы Steppenwolf.
— Команда, общий сбор на экваторе! — скомандовал я.
Мы высыпали на раскалённый техасский воздух. Разумеется, первой побежала фотографироваться Катя. Она встала прямо на белую разделительную полосу, расставив ноги:
— Кира, снимай скорее! Моя левая туфля еще в Чикаго, а правая уже стремится в Голливуд!
Ирина сначала ворчала, что асфальт слишком горячий, но уже через минуту мы все вчетвером, взявшись за руки, шагали по этой белой черте, чувствуя себя настоящими первопроходцами, которые одолели первую половину огромного американского континента.
Напротив знака располагалось легендарное Midpoint Caf; — приземистый ретро-дайнер, открытый ещё в 1928 году, задолго до того, как трассу окончательно закатали в асфальт. Именно владелица этого кафе, Фрэн Хаузер, послужила прототипом для создания персонажа Фло и её знаменитого кафе "V8" в культовом анимационном фильме Pixar «Тачки»!
Внутри кафе встретило нас прохладой кондиционера, мягкими кожаными диванчиками и виниловыми пластинками на стенах. Запахло жареным беконом, домашними бургерами и знаменитыми на всю Америку «ugly crust pies» — фирменными пирогами с «некрасивой корочкой», рецепт которых здесь держат в строжайшем секрете.
— Я готова много съесть— простонала Катя, падая на ретро-диванчик.
Мы заказали по огромному сочному чизбургеру с картошкой фри, а на десерт — те самые легендарные пироги. Мне и Кириллу достался шоколадно-виски-пекан, а женщинам — яблочно-черничный. Пироги оказались настолько нежными и тёплыми, что Ирина, зажмурившись от удовольствия, выдала:
— Знаешь, Слава, если бы Аль Капоне в своём Чикаго ел такие пироги, он бы никогда не стал бандитом. Он бы просто открыл кондитерскую.
Пока мы обедали, Кирилл умудрился завязать беседу с колоритной хозяйкой дайнера. Узнав, что мы приехали из России и держим путь из Чикаго в Лос-Анджелес на минивэне, она всплеснула руками, назвала нас «сумасшедшими смельчаками» и лично принесла нам по фирменному кофейному напитку за счёт заведения.
После обеда мы переместились в сувенирную лавку прямо при кафе. Вот тут наши женщины оторвались по полной программе. Катя немедленно схватила винтажную жестяную табличку с надписью «Route 66» для их квартиры. Кирилл выбрал зажигалку с гравировкой экватора, а я — тяжёлую пивную кружку с символикой Техаса.
Но главным хитом сувенирного штурма стала покупка Ирины. На стойке сувениров «Dream Maker Station» она обнаружила забавный фартук с надписью «Я получила Pie-Faced на экваторе Трассы 66».
— Всё, — победно заявила жена, примеряя фартук прямо поверх своего дорожного платья. — Теперь на даче шашлыки будут подаваться исключительно в техасском стиле. Кирилл, сфотографируй мать!
Катя тут же подскочила к ней, поправляя завязки фартука:
— Ирина , вам безумно идёт этот стиль 50-х! Давайте я вам ещё эти ретро-очки в белой оправе примерю?
Через минуту они уже вместе позировали перед зеркалом: Ирина в фартуке и очках-лисичках, а Катя в кожаной бандане с эмблемой трассы. Они выглядели как подружки, сбежавшие с уроков, и от их прежней настороженности не осталось и следа.

Упаковав в багажник Pacifica три пакета с сувенирами, магнитами и футболками, мы сытые и счастливые снова сели в салон. На спидометре минивэна щёлкнули заветные мили. Половина пути была позади. Мы оставили Адриан позади, и наш корабль уверенно взял курс на Нью-Мексико, увозя нас навстречу калифорнийскому солнцу.

Настоящее испытание ждало нас дальше, в Аризоне. Пейзаж за окном стал мёртвым, кондиционер работал на пределе, а усталость от многочасового сидения в замкнутом пространстве начала выжигать нервы. Искрой, из-за которой полыхнуло, стала сущая глупость. Катя, сидевшая на втором ряду, в очередной раз попыталась переключить радиоволну со старого рока на свой плейлист, и случайно уронила на пол бутылку с ледяной колой. Газировка под давлением фонтаном брызнула прямо на спинку кресла Ирины и её любимую дорожную сумку.
— Катя, ну ради всего святого, можно быть аккуратнее?! — взорвалась Ирина, — Мало того, что мы полдня слушаем этот твой монотонный бубнёж, так теперь ещё и вся машина в сиропе!
— Ирина, это вышло случайно! — звонко и с явным вызовом ответила Катя, у которой тоже накипело. — И вообще, мы уже три дня слушаем ваш американский рок-н-ролл семидесятых! Мы тоже имеем право на свои вкусы. Я чувствую себя здесь не в свадебном путешествии, а на экзамене у строгого завуча!
— Что ты сказала? На каком экзамене?! — Ирина медленно повернулась назад. Её лицо побледнело от обиды. — Мы с отцом, между прочим, организовали эту поездку, чтобы показать вам мир! А ты только и делаешь, что сидишь в своём телефоне и фыркаешь! Да если бы не мы...
— Да если бы не вы, мы бы поехали в нормальный отель вдвоём, а не тряслись в этом семейном автобусе по вашей пыльной глуши! — выкрикнула Катя.
— Мама, Катя, прекратите обе! — попытался вклиниться Кирилл, но его голос потонул в обоюдных упрёках. Ирина задохнулась от возмущения и демонстративно отвернулась к окну, а Катя разрыдалась. Атмосфера в минивэне накалилась так, что казалось, сейчас лопнут стекла.
Я молча сжал руль. Вокруг нас была безмолвная, раскалённая пустыня Мохаве на границе с Калифорнией. Назревала настоящая семейная катастрофа. Впереди показались ржавые остовы построек — это был заброшенный город-призрак Амбой (Amboy), некогда оживлённый перекрёсток, а ныне культовое пепелище у Трассы 66 с одинокой заправкой и легендарной угловатой неоновой вывеской «Roy’s Motel & Cafe».
Я резко свернул с шоссе и затормозил прямо на растрескавшемся асфальте у заброшенного кафе. И заглушил мотор.
— Так, экипаж. Всем выйти из машины, — скомандовал я твёрдым, не терпящим возражений голосом.
Горячий пустынный ветер моментально ударил в лицо. Мы стояли посреди мёртвого города. Я подошёл к жене, обнял её за плечи и тихо, но уверенно сказал:
— Ириша, посмотри вокруг. Вот этот город умер, потому что люди просто перестали сюда ездить и разговаривать друг с другом. Мы сейчас сделаем то же самое со своей семьей? Вспомни нас в их возрасте. Дай им дышать. Катя любит нашего сына, а это главное.
Ирина посмотрела на меня, её губы задрожали. В этот момент Кирилл вёл Катю в нашу сторону. Катя шмыгнула носом, подняла глаза на свекровь и тихо сказала:
— Ирина ... Извините меня. Про автобус — это я сгоряча. Поездка потрясающая, правда.
Ирина тяжело вздохнула, сделала шаг вперёд и неожиданно для всех крепко обняла Катю:
— И ты меня прости, Катенька. Я вечно лезу со своим контролем.
Чтобы окончательно разрядить обстановку, Кирилл достал из багажника влажные салфетки и авторитетно заявил: «А теперь, дамы, согласно мирному договору, мы идём отмывать салон от колы. Кто плохо трёт — тот сегодня заказывает пиццу. Мы отмыли салон, купили в маленьком магазинчике при заправке Roy's несколько бутылок ледяной воды и снова сели в минивэн. По радио заиграла умиротворяющая «Hotel California» группы The Eagles. Мы выдержали этот кризис. Впереди нас ждал Лос-Анджелес.



Глава 4 Огни Ангелов
Лос-Анджелес встретил нас океанским бризом. Проезжая мимо исторических испанских кварталов, я поделился с попутчиками историей этого мегаполиса. Лос-Анджелес был основан в 1781 году испанскими колонистами, и его полное первоначальное название звучало как «Поселение Девы Марии, Царицы Ангелов, на реке Порсьюнкула». США отобрали эти земли у Мексики в 1848 году, а в конце XIX века здесь нашли нефть. Но главным двигателем города стал кинематограф: в 1910-х годах в район Голливуд потянулись независимые кинорежиссеры, спасаясь от патентных запретов Томаса Эдисона. Солнечный свет 300 дней в году сделал ЛА мировой столицей кино.

Это город контрастов, и нигде это не чувствуется так остро, как на тридцатимильной артерии бульвара Сансет и на безумных променадах Венис-Бич.
Бульвар Сансет — это золотая жила калифорнийского мифа, зажатая между крутыми склонами Голливудских холмов и тенью раскидистых пальм. На закате, когда солнце медленно плавится в Тихом океане, бульвар оправдывает свое название, погружаясь в густой сироп янтарного и розового света. Знаменитая полоса Sunset Strip вспыхивает огнями исторических рок-клубов и гигантских глянцевых билбордов, рекламирующих новые блокбастеры. Воздух здесь пахнет дорогим парфюмом, разогретым асфальтом и ночной прохладой холмов. Это дорога амбиций, где мимо роскошных отелей бесшумно проносятся спортивные кабриолеты, а в окнах культовых баров мелькают силуэты тех, кто приехал сюда за своей долей мировой славы.

Свою прогулку по городу мы начали с Голливудского бульвара и знаменитой Аллеи славы. Кирилл так увлёкся поиском звезды Арнольда Шварценеггера, что шёл спиной вперёд и наткнулся на огромного ростового Микки-Мауса. Микки-Маус от неожиданности заговорил густым басом: «Эй, парень, аккуратнее, я только что почистил костюм!». Кирилл извинился, а Катя успела снять этот эпичный момент на видео.
Затем мы проехали по Родео-Драйв в Беверли-Хиллз и отправились на набережную Венис-Бич, где голливудский лоск мгновенно слетает, уступая место чистой, концентрированной свободе и творческому бунту. Венис — это бурлящий котёл человеческой эксцентрики под палящим калифорнийским солнцем. Набережная оглушает какофонией звуков: здесь рокот прибоя смешивается с жёсткими битами уличных хип-хоперов, дребезжанием колёс скейтов и переборами гитар хиппи, поющих о любви и мире.
Воздух Венис-Бич — густой, солёный, пропитанный запахом стрит-фуда. Мимо вас плотным потоком движется самый колоритный карнавал на планете: татуированные скейтеры, выполняющие трюки над бетонными чашами, мускулистые атлеты, штурмующие турники на Muscle Beach, предсказатели судьбы в чалмах и уличные художники, брызгающие краской из баллончиков прямо на деревянные щиты. На Венис-Бич никто не стесняется быть странным. Напротив, здесь это возведено в абсолютный культ, а бьющий в глаза лазурный океан и крики чаек служат идеальным фоном для этого вечного праздника непослушания, где с нами случилась череда курьёзов, которые мы вспоминали всю оставшуюся дорогу.

Первым делом мы вышли к культовому скейтпарку Венис, расположенному прямо на песчаном пляже. Вокруг глубоких бетонных чаш толпились сотни людей, наблюдая, как местные райдеры крутят безумные сальто на скейтах. Катя, разумеется, тут же решила сделать эффектное видео для соцсетей.
— Кира, встань вон там, я эффектно пройду мимо чаши на фоне океана, а ты снимай в режиме «слоу-мо»! — скомандовала она, поправляя волосы.
Катя включила режим голливудской дивы, надела солнцезащитные очки и летящей походкой двинулась вдоль кромки скейтпарка. В этот самый момент из бетонной чаши на бешеной скорости вылетел вихрастый паренёк лет тринадцати на скейте. Пытаясь избежать столкновения с зазевавшимся туристом, он резко затормозил, и его доска пулей выскочила прямо под ноги Кате.
Вместо изящной проходки получился шедевр каскадёрского искусства: Катя наступила на катящийся скейт, её ноги взмыли в воздух, а сама она совершила идеальное, амплитудное сальто назад, приземлившись точно на пятую точку в мягкий прибрежный песок. Солнцезащитные очки улетели в сторону, а сверху её щедро припорошило калифорнийской пылью.
Мы с Кириллом бросились к ней, но Катя, сидя в песке, вдруг посмотрела на мужа и испуганно спросила:
— Кира... Ты успел это снять?!
— Катюш, я снял... Но, кажется, это пойдет не в инстаграм, а в передачу «Сам себе режиссёр», — давясь от смеха, ответил сын, протягивая ей руку.
Ирина подбежала, отряхивая невестку от песка, и авторитетно добавила: «Зато как профессионально сгруппировалась! Я же говорила, что балетная школа в детстве не проходит даром!». Катя оценила иронию и следующие полчаса со смехом отряхивала джинсы.

Дальше наш путь пролегал мимо легендарной качалки под открытым небом — Muscle Beach, где огромные, покрытые автозагаром и татуировками бодибилдеры тягали стокилограммовые штанги под восхищённые вздохи толпы.
Кирилл, решив продемонстрировать молодой жене, что русские мужчины тоже не лыком шиты, подошел к свободному помосту, где на штанге скромно висели два солидных блина.
— Гляди, Кать, калифорнийский фитнес — это для слабаков, — самоуверенно подмигнул сын, подошёл к снаряду, поплевал на ладони и взялся за гриф мёртвой хваткой.
Он напрягся, его лицо мгновенно приобрело пунцовый оттенок, вены на лбу вздулись, но штанга даже не шелохнулась. Оказалось, блины были не пластиковыми, а литыми чугунными, весом под добрый центнер. Кирилл издал натужный звук, похожий на свист закипающего чайника, и в этот момент сзади него выросла тень.
Это был двухметровый афроамериканец с бицепсами размером с хорошую дыню, одетый в крошечные леопардовые плавки. Он мягко отодвинул Кирилла в сторону одной рукой, белозубо улыбнулся Кате и Ирине, а затем лёгким, почти небрежным движением поднял эту штангу над головой, лениво покрутив шеей.
Толпа взорвалась аплодисментами. Кирилл поспешно отступил, пытаясь сделать вид, что он просто «проверял балансировку снаряда». Но самое смешное случилось, когда этот качок посмотрел на Ирину и, поигрывая грудными мышцами в такт музыке, подмигнул ей со словами: «Hey, beautiful momma, do you like the view?» («Эй, красивая мамочка, как тебе вид?»).
Моя интеллигентная супруга, ни капли не смутилась. Она критически осмотрела его бицепсы, вздохнула и громко, на чистом русском языке ответила:
— Вид-то хороший, милок. Но ты бы спину поберёг, да и шорты нормальные купил, а то в твоих плавках в автобус не пустят. И вообще, Кирюша у меня в три года кашу лучше ел, поэтому у него кость крепкая!
Качок, естественно, ничего не понял, но уважительно кивнул Ирине головой. Кирилл после этого случая пообещал по возвращении в Питер сразу записаться в спортзал.

Завершить прогулку по Венис мы решили дегустацией местного стрит-фуда. Мы купили в уличном ларьке огромные порции тако с креветками и завёрнутые в фольгу гигантские калифорнийские буррито. Ирина, которая всю дорогу требовала «приличный ресторан с белыми скатертями», теперь с удовольствием уплетала острую еду прямо на ходу, подставив лицо океанскому бризу.
Я только успел открыть свой буррито и занести его над ртом, как откуда-то сверху, словно пикирующий бомбардировщик, с пронзительным криком рухнула огромная тихоокеанская чайка. Эти птицы на Венис-Бич обладают наглостью портовых грузчиков.
Чайка на лету врезалась крылом мне в нос, вырвала буррито у меня из пальцев и победно взмыла вверх. От неожиданности я качнулся и зацепил локтём Ирину . Моя жена, державшая в руке открытый стакан с ярко-розовым клубничным смузи, не удержала равновесие, и вся эта липкая ягодная масса аккуратным веером выплеснулась... прямо на белоснежный, дизайнерский топ Катерины.
На набережной воцарилась секундная тишина. Катя медленно опустила взгляд на свою грудь, где теперь красовалось огромное розовое пятно, напоминающее карту штата Техас. Чайка на столбе неподалёку победно дожевывала мой буррито.
Я приготовился к новой семейной буре и уже судорожно искал глазами ближайший магазин одежды. Но Катя вдруг посмотрела на пятно, потом на ошарашенное лицо Ирины, и неожиданно для всех прыснула со смеху:
— Ну вот, Ирина! Вы же говорили, что белому топу не хватает ярких калифорнийских акцентов! Теперь у меня эксклюзивный дизайн от «Ирины-кулинара» и Венисской чайки!
Ирина сначала растерялась, а потом сама покатилась со смеху, утирая слёзы салфеткой:
— Ой, Катька, ну прости! Это всё Ярослав со своим носом виноват, не мог птицу проконтролировать! Ладно, пошли в сувенирный, выберем тебе майку с символикой Лос-Анджелеса, я угощаю!

Через десять минут Катя уже щеголяла в огромной худи с надписью «I love LA», которую ей заботливо купила свекровь. Мы шли к пирсу Санта-Моники, доедая уцелевшие тако. Венис-Бич со своим безумным скейтом, леопардовым качком и криминальной чайкой окончательно стёр между нашими женщинами последние барьеры. Мы стали не просто попутчиками, мы стали настоящей, сплочённой семьёй.

Следующий день был полностью отдан магии кино в парке кинокомпании Universal Studios Hollywood. Атмосфера там закружила голову с первых секунд. Прямо у входа нас встретил огромный вращающийся стеклянный глобус с золотыми буквами Universal, у которого толпились сотни людей. Воздух пах сладким попкорном, сахарной ватой и неуловимым предвкушением чуда, которое бывает только в детстве.
Маршрут мы распланировали чётко, но, как обычно в нашей семье, всё сразу пошло по другому сценарию.

Первым делом Катя утянула нас в «Волшебный мир Гарри Поттера». Деревня Хогсмид выглядела невероятно: заснеженные крыши (и это в калифорнийские плюс тридцать!), покосившиеся трубы, лавка Олливандера и величественный замок Хогвартс на скале.
Дети тут же купили в сувенирном магазине специальную интерактивную волшебную палочку. На улицах деревни были оборудованы специальные точки: если встать на металлическую пластину в брусчатке и правильно взмахнуть палочкой, в витринах магазинов начинали летать вещи или оживали механические совы. Катя полчаса безуспешно пыталась заставить крутиться заколдованный флюгер, пока Кирилл снимал её тщетные попытки на видео.
— Ну кто так колдует? Дай сюда, — не выдержала Ирина, забирая у невестки палочку. — Тут же чётко написано: «Вингардиум Левио;са», упор на «о». Смотри, Катя.
Моя супруга встала в боевую стойку, размашисто взмахнула палочкой в сторону витрины с какими-то волшебными горшками и грозно, словно отчитывала двоечника, скомандовала:
— А ну-ка, поднимайся!
В эту же секунду из-за угла павильона с тихим шипением выехал огромный колёсный мусорный бак, который вёз местный уборщик-паркмен. Бак загромыхал по брусчатке как раз в тот момент, когда Ирина опустила палочку.
Катя согнулась пополам от смеха, указывая пальцем на мусорку:
— Ирина! Вы — гений трансфигурации! Вы вызвали верховное ведро Хогвартса!
Проходящие мимо американские дети замерли с открытыми ртами, искренне поверив, что строгая русская женщина только что силой мысли призвала коммунальные службы парка. Уборщик вежливо приподнял кепку, а Ирина, гордо вскинув подбородок, вернула палочку невестке: «Учитесь, молодёжь!».

Затем мы отправились на легендарный Studio Tour — четырёхсекционный открытый трамвайчик, который возит туристов по настоящим съёмочным павильонам Голливуда. Это сердце Universal, ведь именно здесь снимались «Назад в будущее», «Психо» Хичкока и сотни других шедевров.
Всё шло прекрасно: мы посмотрели на бутафорские взрывы, декорации старого Запада и разрушенный самолет из «Войны миров». Но затем наш трамвай заехал в огромный тёмный туннель, где туристов ждал аттракцион King Kong 360 3D от режиссёра Питера Джексона. Нам выдали трёхмерные очки, и вокруг ожили гигантские экраны. Мы оказались посреди первобытных джунглей, где огромный Кинг-Конг насмерть дрался с тремя тираннозаврами.
Трамвай качался, экраны выдавали стопроцентный эффект присутствия. В какой-то момент гигантский динозавр прыгнул прямо на наш вагон, широко разинув пасть, и из скрытых форсунок нам в лица полетели мощные брызги воды, имитирующие... слюну ящера.
— А-а-а! Он меня оплевал! — истошно закричала Катя, пытаясь закрыться от 3D-чудовища бейсболкой Кирилла.
Ирина от неожиданности попыталась спрятаться под сиденье, но поскольку пространство там было ограничено, она просто крепко обняла сидящую рядом Катю, уткнувшись ей в плечо. Катя в ответ обхватила свекровь руками, и они вдвоём синхронно визжали каждый раз, когда Кинг-Конг прыгал на крышу нашего виртуального поезда.
Когда мы выехали из туннеля на солнечный свет, Кирилл вытирал бейсболку салфеткой, а наши женщины сидели растрёпанные, мокрые, но со счастливыми улыбками. Катя поправила съехавшие очки Ирины и заговорщически прошептала: - Если этот динозавр приедет к нам в Питер, мы на него вашего лабрадора Анри натравим!

На обед мы забрели в зону Спрингфилда. Это яркий, мультяшный городок, воссоздающий родину Гомера Симпсона. В знаменитом магазине Kwik-E-Mart мы не удержались и купили главный кулинарный символ парка — гигантский розовый пончик с разноцветной посыпкой (Lard Lad Donuts) размером с хорошую автомобильную шину.
Мы уселись на скамейку у фонтана, и я вызвался этот пончик торжественно разрезать походным пластиковым ножом. Пончик был настолько свежим, воздушным и покрытым толстым слоем липкой глазури, что нож в нём просто увяз. Я нажал сильнее, пластик хрустнул, сломался, и половина огромного розового десерта под действием пружинящего теста катапультой взмыла в воздух.
— Слава, лови! — ахнула Ирина.
Пончик описал красивую дугу и приземлился точно на голову ростовой кукле огромного жёлтого Миньона, который в этот момент проходил мимо и позировал для фото с маленькой девочкой. Розовая глазурь намертво прилипла к пластиковой лысине персонажа.
Миньон замер. Девочка заплакала. Изнутри костюма раздался глухой, явно не мультяшный мужской баритон: «О нет, только не снова...». Кирилл пулей подскочил к Миньону, стал оттирать его голову влажными салфетками, извиняясь на английском. В качестве компенсации нам пришлось отдать пострадавшему аниматору вторую половину пончика.

Завершили мы день  водным аттракционом «Мир Юрского периода» (Jurassic World — The Ride). Катя буквально силой утянула туда Ирину, пообещав держать её за руку.
Когда наша лодка после долгого подъёма в темноте сорвалась с 25-метровой высоты в финальный водопад, а из тумана выскочила ревущая пасть Ти-Рекса, Ирина выдала такой чистый, звенящий ультразвук, что, кажется, все датчики парка зашкалило. Катя держала её так крепко, что у неё на запястье потом остался след от браслета свекрови.
Когда мы выползли на сушу — мокрые, а женщины вдобавок ещё и со смытым макияжем и причёсками, похожими на взрыв на макаронной фабрике, — Катя и Ирина бросились друг другу на шею и хохотали так, что на них оборачивался весь Спрингфилд. Адреналин и общее безумие Голливуда окончательно смыли все барьеры. Из парка Universal мы выходили не просто родственниками, а настоящими боевыми товарищами, которые вместе прошли огонь, воду и пасть тираннозавра.



Общая победа над «динозавром» сплотила наших женщин окончательно.
Главным же, щемящим аккордом Лос-Анджелеса стал вечер в Обсерватории Гриффита. Мы поднялись туда на закате, зашли внутрь, чтобы посмотреть на знаменитый маятник Фуко и огромный старинный телескоп Цейсса. Но самое волшебное ждало нас снаружи.
Мы стояли у белых каменных перил. Чуть ниже угадывались культовые буквы «HOLLYWOOD». А прямо перед нами, до самого горизонта, зажигался миллиардами неоновых огней ночной Лос-Анджелес. Город казался бескрайним светящимся океаном.
Кирилл и Катя стояли чуть в стороне. Сын накинул свою куртку на плечи жены. Ирина прижалась к моему плечу.
— Знаешь,Слава... — тихо сказала она. — А Катька-то у нас молодец. Девчонка с характером, но Кирюшу любит безумно. Зря я к ней придиралась. Трасса нас всех проверила.
— Я же говорил тебе, Ириш, — улыбнулся я. — Им просто нужно было время. И нам тоже.
На следующий день мы доехали до Санта-Моники и дошли до знака «Route 66 END» на знаменитом пирсе. Океанские волны с шумом разбивались о сваи, кричали чайки, пахло сахарной ватой.
Я смотрел на свою семью. Наш белый минивэн стоял на парковке у океана, честно выполнив свой долг. Мы пересекли Америку. Но главное, что я понял: неважно, сколько миль у тебя за плечами. Главное — чтобы в конце любой дороги те, кто ехал с тобой в одном салоне, стали ещё ближе друг другу.
Я вытащил из кармана телефон, обнял всю свою команду за плечи и сделал наше самое главное семейное фото. В этот момент набежавшая волна обдала нас брызгами, Ирина снова взвизгнула, Кирилл моргнул, а Катя скорчила смешную рожицу. Фото получилось абсолютно неидеальным, живым и самым лучшим на свете. Повесть нашей американской дорожной мечты была написана. Впереди была дорога домой.

Перед тем как окончательно упаковать чемоданы и сдать наш верный Chrysler Pacifica, я решился на финальный марш-бросок. Рано утром, когда Лос-Анджелес ещё спал под одеялом тихоокеанского тумана, мы выехали на легендарное Тихоокеанское шоссе (Pacific Coast Highway) и взяли курс на север. Нашей целью была Санта-Барбара, а затем — затерянный в горах датский оазис Солванг.
Для Ирины это направление было священным. Вся её молодость, как и у миллионов людей в бывшем СССР, прошла под культовую трубную заставку самого длинного сериала нашего детства.
— Слава, прибавь газу, мы обязаны увидеть эту белую арку и фонтан! — Ирина ерзала на пассажирском сиденье, включив на телефоне ту самую мелодию. — Я должна своими глазами увидеть, где страдал Сиси Кэпвелл и плакала Круз Кастильо!
— Мама, спешу тебя расстроить, — подал голос с заднего ряда Кирилл, лениво листая Википедию. — Сериал «Санта-Барбара» вообще не снимали в Санта-Барбаре! Все две тысячи с лишним серий отсняли в душных павильонах Голливуда в Лос-Анджелесе. А в самом городе съёмочная группа была всего пару раз — для общих планов.
Ирина обернулась и посмотрела на сына таким взглядом, каким обычно смотрят на человека, утверждающего, что Деда Мороза не существует. В салоне минивэна повисла тяжёлая тишина.
— Кирюша, помолчи, за умного сойдешь, — отрезала она. — История этого города побогаче твоего Голливуда будет!
Здесь моя супруга была абсолютно права. Санта-Барбара начиналась в 1782 году как испанский военный форпост (президио), а в 1786 году францисканские монахи основали здесь величественную Миссию Святой Варвары, которую из-за красоты называют «Королевой миссий». В 1925 году сильнейшее землетрясение практически уничтожило город, но власти приняли гениальное решение: отстроить всё заново в едином испано-мавританском колониальном стиле. Именно поэтому сегодня здесь запрещены безликие высотки, а все здания — ослепительно белые, с нарядными красными черепичными крышами, коваными решётками и тенистыми аркадами.
Когда мы въехали в город, он действительно показался нам земным раем: безупречные пальмы, лазурный океан и горы Санта-Инез на горизонте. Мы припарковались у исторического здания окружного суда — шедевра архитектуры с огромной часовой башней.
Ирина немедленно потащила нас в сад, упрямо выискивая «белую арку из заставки». Разумеется, никакой арки там не было. Зато в аркадах здания суда обнаружились великолепные старинные изразцы и тяжёлые дубовые двери.
— Кира, встань у этой белой стены, я тебя сфотографирую, будешь как Мейсон Кэпвелл в лучшие годы! — скомандовала Катя, доставая телефон.
Кирилл послушно прислонился к колонне, скрестил руки на груди и сделал сложное, трагическое лицо интеллектуала с сомнительной репутацией. В этот момент из дверей суда с шумом вывалилась калифорнийская свадьба. Подружки невесты в одинаковых лавандовых платьях, увидев высокого парня в гангстерской шляпе-федоре, позирующего у стены, приняли его за приглашённого голливудского актёра или профессиональную модель.
Две самые бойкие американки с визгом: «Oh my God, look at this vintage guy!» («Боже мой, посмотрите на этого винтажного парня!») — подскочили к Кириллу, обняли его с двух сторон и начали вовсю улыбаться в объектив Катиного фотоаппарата.
Кирилл от неожиданности замер, растопырив руки и боясь пошевелиться. Катя, вместо того чтобы ревновать, вовсю щелкала затвором, крича: «Кира, держи лицо! Сиси Кэпвелл одобряет этот кастинг!».
Ирина , наблюдавшая за этим, вздохнула: «Ну вот, приехали в Санта-Барбару, три минуты в городе — а сына уже американки окрутили. Ярослав, держи Катьку, а то она сейчас у них гонорар за съёмку потребует!». Мы отбили Кирилла у невест, посмеялись и поехали дальше.
Через сорок минут серпантина пейзаж за окном Chrysler Pacifica резко изменился. Испанские виллы исчезли, и мы словно провалились сквозь пространственную дыру прямо в Северную Европу. Перед нами лежал городок Солванг, основанный в 1911 году группой датских педагогов, которые уехали с холодного Среднего Запада, чтобы создать аутентичный уголок родины в солнечной Калифорнии. Здесь всё было по-настоящему датским: пряничные домики в стиле фахверк, четыре огромные ветряные мельницы, копия знаменитой копенгагенской Русалочки и даже памятник Гансу Христиану Андерсену. Воздух Солванга был такой густой, что его можно было есть ложкой — он насквозь пропитался ароматом корицы, ванили и свежевыпеченных датских слоек.
Мы гуляли по чистейшим улочкам, как вдруг на площади у старой ратуши Кирилл обнаружил исторический аттракцион — бутафорские деревянные колодки, в которые в Средние века заковывали преступников за мелкие кражи и пьянство.
— Папа, сфоткай меня, как будто я угнал лошадь в Копенгагене, — Кирилл весело просунул голову и руки в деревянные отверстия постамента.
Я сделал кадр. Кирилл дёрнулся, чтобы вылезти, но тяжёлая верхняя дубовая доска, которая от времени слегка разбухла, намертво заклинила. Наш сын оказался заперт в колодках посреди калифорнийской Дании.
— Пап... «Она не поднимается», —сдавленно произнёс Кирилл. — Реально заклинило.
Катя тут же зашлась в победном хохоте:
— Ха! Вот оно, правосудие! Это тебе за подружек невесты в Санта-Барбаре!
Вокруг начала собираться толпа туристов. Местные датские бабушки в чепчиках и фартуках сочувственно качали головами. Кирилл стоял согнувшись, а Катя, купив в соседней кондитерской знаменитые крупные датские пончики «эблескивер», щедро политые малиновым джемом, начала с вилочки кормить своего «пленного» мужа под аплодисменты прохожих.
— Ну-ка, расступись, датский султанат! — Ирина решительно подошла к колодкам, примерилась и со словами: «В нашей школе и не такие замки ломались!» — с размаху припечатала по деревянному краю своей тяжёлой кожаной сумкой, в которой лежали сувениры.
Дерево хрустнуло, замок поддался, и верхняя панель взмыла вверх. Кирилл выскочил на свободу, потирая шею, и первым делом отобрал у Кати тарелку с пончиками.

Вечер застал нас в маленьком датском ресторанчике, где мы доедали традиционные фрикадельки «фрикаделлер» с красной капустой. Солнце садилось за крыши фахверковых домиков, а на ветряных мельницах зажигалась уютная подсветка.
Ирина сделала глоток чая и тихо сказала:
— Знаешь,Слава, а хорошо, что той арки из сериала не нашлось. Реальная Санта-Барбара и этот Солванг — они намного лучше, чем в телевизоре. Там всё было фальшивым, а тут — мы настоящие.
Катя ласково положила голову на плечо свекрови:
— Ирина, вы у нас теперь официально главный разрушитель замков и спаситель сына.
Мы дружно рассмеялись. Наш Chrysler ждал нас на парковке, готовый к броску обратно в Лос-Анджелес. Наше калифорнийское эхо подошло к концу, оставив после себя лёгкий загар, вкус малинового джема и абсолютное понимание того, что мы — одна большая, чудная и счастливая семья.

Когда мы вернулись из датского Солванга в Лос-Анджелес, на семейном совете в отеле Кирилл лениво покрутил на пальце ключи от нашего Chrysler Pacifica и заявил:
— Пап, а ведь у нас есть еще целые сутки до вылета. Трассы 66 нам явно показалось мало. Давайте дадим нашему белому лайнеру прощальный шанс и уедем по-настоящему в глубь штата? Пустыня нас так просто не отпускает.
Я посмотрел на Ирину. Та решительно кивнула: «Где наша не пропадала. После барана в Долине Огня и тираннозавра в Universal мне уже никакие пустыни не страшны». И мы снова нажали кнопку «Старт» на приборной панели.
Наш путь лежал на восток, туда, где раскалённый калифорнийский асфальт прорезает безмолвные земли округа Риверсайд. Нашей целью был культовый Национальный парк Джошуа-Три.

Я снова включил свой излюбленный режим путевого лектора, пока Pacifica плавно шуршала колесами по шоссе I-10:
— Слушайте и запоминайте, молодежь. Джошуа-Три — это уникальное место, где встречаются две совершенно разные пустынные экосистемы: сухая и низменная пустыня Колорадо и более прохладная, высокогорная пустыня Мохаве. Сам парк основали как национальный памятник в 1936 году благодаря усилиям удивительной женщины Минервы Хойт, которая буквально влюбилась в эти кактусы и заставила президента Рузвельта взять эти земли под охрану. А статус Национального парка это место получило в 1994 году.
— Пап, а почему «Джошуа»? — спросил Кирилл, разглядывая в окно первые причудливые силуэты на горизонте. — Кто такой этот Джошуа?
— Это дерево Иисуса Навина, хотя по-научному это древовидная юкка. Название ему дали мормонские переселенцы в середине XIX века. Когда они шли через пустыню, растрёпанные, многорукие силуэты этих гигантских растений напомнили им библейского пророка Иисуса Навина, который в молитве простирает руки к небу, указывая путь в Землю обетованную. Эти деревья растут невероятно медленно — всего по несколько сантиметров в год, а некоторые «старцы» в парке живут уже почти по тысяче лет!
Когда мы въехали на территорию парка, у всех снова перехватило дыхание. Пейзаж был абсолютно неземным. Миллионы растрёпанных, корявых деревьев Джошуа тянули свои колючие лапы к синеве неба, а вокруг них громоздились гигантские гладкие валуны из розоватого гранита, похожие на огромные кучи каменных шаров, которые когда-то в древности насыпали скучающие великаны. Эти округлые скалы — результат сотен миллионов лет подземной эрозии и ветров, которые обтесали грубые углы камня, превратив его в идеальные природные скульптуры.

Мы остановились у знаменитой скалы Skull Rock — огромного валуна, который в результате выветривания стал точной копией человеческого черепа с пустыми глазницами.
— Папа, сними меня на фоне этого черепа, я изображу индейского шамана племени кауилья! — загорелся Кирилл.
Сын, всё ещё не расстававшийся со своей гангстерской федорой, решил залезть повыше на один из плоских гранитных уступов. Он резво прыгнул вверх, но не рассчитал траекторию. Прямо за камнем притаилась молодая, но очень коварная юкка, чьи жёсткие листья заканчиваются острыми, как иглы шприца, шипами.
Раздался глухой хруст, короткий писк, и наш «шаман» замер в полуприседе. Оказалось, Кирилл приземлился точно пятой точкой на верхнюю розетку колючего растения, и несколько десятков калифорнийских иголок намертво впились в его многострадальные джинсы.
— Папа... Мама... Катя... «Пожалуйста, снимите меня отсюда», —мертвенным голосом произнёс Кирилл, боясь сделать даже малейший вдох.
Катя, стоявшая внизу, мгновенно вытащила телефон:
— Кира, стой так! Это потрясающий перформанс! «Индеец на игле правосудия»!
Эвакуация наследника из кактусового плена превратилась в войсковую операцию. Я бережно держал Кирилла за плечи, чтобы он не упал глубже, а Ирина и Катя, вооружившись Катиным пинцетом для бровей, прямо посреди пустыни Мохаве аккуратно, одну за другой, вытаскивали колючки из джинс нашего сына.
— Ой, Кирюша, — хохотала Ирина, ловко орудуя пинцетом. — Ну вот что за ребёнок. В Ленобласти наши родные берёзы хотя бы не кусаются, а тут тебя каждое растение за своего принимает!
Проходившие мимо американские хайкеры с огромными рюкзаками останавливались, с интересом наблюдали за процедурой и понимающе кивали: «Oh, yeah, Joshua trees always win!» («О да, деревья Джошуа всегда побеждают!»). Кирилл только кряхтел и обещал больше никогда не шутить с индейской мистикой.
Из раскалённого безмолвия парка мы поехали в соседний город — Палм-Спрингс. Этот роскошный оазис посреди пустыни встретил нас идеальными зелёными гольф-полями, тысячами финиковых пальм и модернистскими виллами.
— Палм-Спрингс — это легендарный курорт, — рассказывал я, пока мы катили по бульвару Палм-Каньон. — В середине XX века здесь был настоящий филиал Голливуда. По контрактам киностудий актёры не имели права уезжать дальше, чем на две недели или на расстояние более 100 миль от Лос-Анджелеса на случай срочных досъёмок. Палм-Спрингс идеально вписывался в эти рамки. Здесь обожали отдыхать, покупать виллы и прятаться от назойливых папарацци Фрэнк Синатра, Элвис Пресли, Кларк Гейбл и Мэрилин Монро. Синатра даже устанавливал на крыше своей виллы огромный флаг с логотипом виски, давая понять соседям, что вечеринка началась.
Мы решили зайти охладиться в исторический отель The Colony Palms, где в 50-е годы собиралась вся голливудская элита. Внутренний дворик с лазурным бассейном и белыми шезлонгами дышал эпохой старого шика.
Ирина, разгладив своё дорожное платье, величественной походкой направилась к бару у кромки воды, решив продемонстрировать, что она выглядит ничуть не хуже кинодив прошлого века.
—Слава, сфотографируй меня у воды, под этой пальмой. Пусть подружки позеленеют от зависти, — улыбнулась жена.
Она красиво оперлась на спинку плетёного ротангового кресла у края бассейна, выставив вперёд ножку. Но в этот момент из дверей отеля с громким лаем выскочил крошечный, но невероятно шустрый чихуахуа. Пёсик пулей пронесся у ног Ирины. Наша мама от неожиданности отшатнулась, её нога поскользнулась на влажной плитке, и она с громким возгласом «Ой, мамочки!» спиной вперёд полетела в тёплую, лазурную воду бассейна.
Брызги взмыли на два метра вверх! Вся голливудская атмосфера отеля на секунду замерла. Я и Кирилл застыли с открытыми ртами.
Но каково же было наше удивление, когда Ирина вынырнула, поправила мокрые волосы и... весело расхохоталась на весь внутренний дворик! Вода в пустыне была настоящим спасением от сорокаградусной жары.
Катя тут же подскочила к краю бассейна, протягивая ей руку:
— Ирина! Вы — настоящая Мэрилин Монро! Какое эффектное погружение! Кира, неси полотенце, у нас тут главная звезда Голливуда промокла!
Сидя в шезлонге и завернувшись в огромное махровое полотенце, Ирина с удовольствием пила ледяной коктейль, который менеджер отеля принёс ей в качестве извинения за шуструю собаку. Катя сидела рядом, помогая ей сушить на солнце мокрую сумку и сувениры.

Когда мы возвращались в Лос-Анджелес на закате, огромные ветряные генераторы на перевале Сан-Горгонио медленно крутили своими исполинскими лопастями в розовом мареве калифорнийского неба.
В салоне нашего Chrysler снова играл тихий, тягучий джаз Фрэнка Синатры. Наше внеплановое путешествие в глубь штата стало идеальной точкой в этой длинной дороге. Пустыня проверила нас колючками юкки и водой бассейна, но главное, что она окончательно сплотила наш семейный экипаж. Мы были готовы лететь домой.




Эпилог Слайды, пельмени и баранья тень
Россия встретила нас привычным питерским дождём, ароматом мокрого асфальта и лёгким чувством дезориентации — первые три дня я упорно пытался искать рычаг коробки передач на рулевой колонке и включал дворники вместо поворотников.
Спустя две недели после возвращения мы собрались у нас на даче. За окном шумели деревья, на плите закипала огромная кастрюля с домашними пельменями (Ирина категорически заявила, что после двух недель на бургерах и тако её семья обязана «поесть нормальной человеческой еды»), а на стене веранды висела белая простыня. Кирилл настраивал старенький проектор, который мы «откопали» у тёщи дома.
— Так, команда, все в сборе? — я разлил по бокалам сухое красное вино. — Начинаем вечер воспоминаний.
Экран вспыхнул. Первым же кадром вывелся гигантский неоновый Стрип в Лас-Вегасе.
— Ой Кирилл, перелистни, я здесь зажмурилась! — замахала руками Ирина.
— Мама, ты там не зажмурилась, ты там пытаешься доказать дилеру в казино Aria, что у тебя «особое русское везение»! — хохотнул Кирилл, переключая слайд.
На следующем снимке на нас смотрели марсианские пейзажи Долины Огня. И, конечно же, крупный план: испуганная Катя, прижатая к скале, и монументальный зад толсторогого барана, жующего её ремешок от сумки.
— Кать, признайся, ты в тот момент мысленно прощалась с сумочкой? — подмигнул я невестке.
— Я мысленно прощалась с жизнью, Ярослав Ярославович! — рассмеялась Катя, подкладывая Ирине на тарелку сметану. — Если бы не Ирина со своими волшебными крекерами, я бы, наверное, до сих пор на той скале куковала. Кстати, Ирина, я тут подумала... Мы когда в Леруа поедем за рассадой, давайте вам такую же куртку купим, как у той укротительницы диких животных из Universal? Вам очень пойдет.
— Скажешь тоже, калифорнийка, — притворно заворчала Ирина, но по её лицу было видно, как ей приятна эта пикировка. Она ласково потрепала Катю по плечу. — Куртку мне не надо, а вот те джинсы, что мы тебе в Санта-Монике присмотрели, надо было брать. Я же говорила — сидят идеально.
Я смотрел на них и улыбался. Проектор щелкал, сменяя картинки: зеркальный «Боб» в Чикаго, огромная сырная нитка нашей первой пиццы deep-dish, разноцветные хвосты машин на Кадиллак Ранч в Техасе, одинокая вывеска в Амбое... Каждая миля этой дороги теперь была запечатана в нашей памяти.
Последним слайдом загорелось то самое, финальное фото с пирса Санта-Моники. Мы стоим все вместе, промокшие от океанских брызг, растрёпанные, смеющиеся. На заднем плане бескрайний Тихий океан, а под ногами — ржавый знак окончания Трассы 66. На этом фото не было идеальных голливудских улыбок. На нём была жизнь.
— Хорошая получилась поездка, пап, — тихо сказал Кирилл, обнимая Катю за плечи. — Спасибо.
— Это вам спасибо, дети, что выдержали наше занудство, — ответил я, поднимая бокал. — Ну что, за новые дороги?
— Только чур в следующий раз музыку выбираю я! — тут же вставила Катя.
— Хорошо, согласилась Ирина, и мы дружно чокнулись под тихий гул проектора.
Наш Chrysler Pacifica остался на другом конце света, на парковке у океана. Но та невидимая нить, которую Трасса 66 протянула через наши сердца, навсегда осталась здесь, в уютном доме под Петербургом. Это путешествие официально подошло к концу. И я точно знал, что оно стоило каждого потраченного цента.

                ЧАСТЬ 2
(Гранд-Каньон, Брайс-Каньон, национальный парк Зайон, пустыня Мохаве,Сан-Франциско, Долина Напа, национальный парк Йосёмити, Шоссе №1)

Дорога измеряется не милями, а попутчиками, качеством тормозов и количеством нелепых историй, которые вы будете пересказывать друг другу, когда вернётесь домой.
— Из дорожного дневника Ярослава

Предисловие к части 2

Дорога — это удивительное лекарство. Она способна вылечить от рутины, стряхнуть пыль с застоявшихся мыслей и, что самое главное, заново познакомить тебя с собственными близкими. Когда мы с Ириной, сыном Кириллом и невесткой Катей впервые пересекли Америку от Чикаго до Лос-Анджелеса по Трассе 66, нам казалось, что мы увидели всё. Мы думали, что разгадали этот континент, зажатый между двумя океанами.
Как же мы ошибались.
Эта вторая книга — летопись нашего возвращения. Но если первый раз мы искали историю, романтику старых дайнеров и неоновые огни мегаполисов, то во второй раз мы сознательно сбежали туда, где времени не существует. В край, где земля расколота гигантскими каньонами, где скалы похожи на застывшие готические соборы, а города утопают в солёном океанском тумане и запахе шоколада.
Это история о том, как три близких человека, запертые в кабине огромного внедорожника, заново открывали для себя мир и самих себя. Здесь нет сухих путеводителей — только живые эмоции, вековые тайны американских нацпарков, Сан-Франциско глазами уставших, но счастливых путников и, конечно, нелепые, смешные дорожные приключения, ради которых мы и отправляемся в путь. Пристегните ремни. Наш внедорожник снова заводит мотор.

Глава 1 Операция «Мужской костяк» и белая колесница

— Нет, ну вы посмотрите на этот «мужской костяк»! — Ирина иронично оглядела нас с сыном в душном зале прилётов аэропорта Финикса, что в штате Аризона. — Два богатыря и я — в роли чемодана без ручки. Где моя невестка? Верните мне Катю, с вами же решительно невозможно поговорить о прекрасном!
Второй раз в Америке. Всё было до странности знакомым и одновременно совершенно чужим. Главное отличие нашего трио от прошлой поездки сейчас сидело в далёком, заливаемым майским дождём Питере, судорожно сдавало годовой бухгалтерский отчёт и засыпало семейный чат в мессенджере тоннами плачущих смайликов. Катерину, нашу молодую невестку, в самый последний момент наотрез отказалось отпускать руководство.
— Папа, Катя прислала новое сообщение, — вздохнул Кирилл, нервно листая экран телефона прямо на ходу, пока мы толкали тележки к выходу. — Пишет: «Если не привезете мне из Сан-Франциско серое худи с надписью "I love SF" самого мягкого трикотажа, я подам на развод».
— Жестоко, — хмыкнул я, поправляя лямку рюкзака. — Но справедливо. Жену надо радовать. Ничего, сынок, зато у нас в машине будет на один чемодан меньше. Меньше вещей — больше свободы!
О, как же я ошибался. Наша «свобода» с широкой ковбойской улыбкой ждала нас на подземной парковке центра проката автомобилей. Кирилл, решив с самого начала поездки блеснуть перед американцами своим безупречным техническим английским, уверенно подошел к стойке и заявил менеджеру:
— Listen, friend. We are going to Utah. We need a car with the maximum ground clearance for heavy off-road conditions.
Менеджер — двухметровый парень в джинсовой рубашке с татуировкой огромного кактуса на шее — понимающе прищурился, пожевал губу и тихо произнёс:
— I gotcha, man. I have a real beast for your family. (Я понял тебя, мужик. У меня есть настоящий зверь для твоей семьи).
Через пять минут он с грохотом подогнал к терминалу ослепительно белый, матово поблёскивающий Shevrolet Tahoe. Это был полноприводный внедорожник. Его капот заканчивался где-то на уровне моих глаз, а выхлопная труба напоминала калибром небольшую корабельную пушку.
Ирина медленно подошла к пассажирской двери, критически осмотрела хромированную подножку, которая сияла ровно на уровне ее талии, затем подняла взгляд на ручку двери и медленно повернулась ко мне:
— Ярослав, милый. Я, конечно, в студенческие годы занималась художественной гимнастикой и даже умела делать ласточку. Но чтобы залезть в эту колесницу апокалипсиса, мне нужен батут. Или хотя бы небольшая стремянка. Вы что взяли?
— Мама, зато какой клиренс! — гордо провозгласил Кирилл, с размаху закидывая наши три чемодана в огромный багажник. — Нас ни один техасский шериф на бездорожье не догонит!

— Кирилл, нас никто не догонит по другой причине, — отрезала Ирина, тщетно пытаясь ухватиться за поручень внутри салона. — Мы застрянем при первой же попытке выехать со шлагбаума парковки, потому что твой папа не почувствует габаритов этого «мастодонта» и снесёт будку охранника! Ярослав, делай что хочешь, но я туда не взберусь.
В итоге всю последующую неделю мы с сыном работали слаженной бригадой «живого лифта». Мы сцепляли руки замком, Ирина изящно ставила на них свою ногу, и мы с кряхтением подсаживали маму в кабину под её неизменное ворчание:
— Мальчики, мы точно туристы из Европы, а не техасские фермеры? Ярослав, переключи радио, там поют про грузовики и брошенных собак, у меня уже голова болит!
— Это кантри, мама, привыкай! — смеялся Кирилл, врубая кондиционер.
Наш огромный белый внедорожник взревел мощным пятилитровым мотором и плавно выкатился на раскалённый хайвей, держа курс на север, к великим расколам американской земли.



Глава 2 Гранд-Каньон: где камни помнят тишину

Мы приехали к Южному риму Гранд-Каньона ровно в пять часов утра, когда ночная тьма ещё плотным одеялом укрывала Аризону. Утренний ветер на высоте двух тысяч метров над уровнем моря оказался по-настоящему ледяным. Ирина, кутаясь в мою штормовку и смешно пряча нос в огромный шарф, мелкими шажками шла за нами к смотровой площадке Mather Point.
— Если я здесь отморожу себе уши, Ярослав, твои каньоны меня не утешат, — стуча зубами, пообещала она. — В путеводителе было написано: «Солнечная Аризона». Где солнце, я вас спрашиваю?
— Мама, смотри под ноги, — тихо сказал Кирилл, останавливаясь у невысокого каменного ограждения. — Мы пришли.
Ирина подняла глаза и осеклась. Больше никто не жаловался на холод.
Знаете, ни одна фотография в мире, ни один ультрасовременный фильм в формате 4K не способны передать этого первобытного, почти религиозного ощущения. Ты стоишь на краю абсолютной бездны. В этот предрассветный час Гранд-Каньон лежал перед нами как гигантский, спящий, иссиня-чёрный океан, застывший в камне.
Солнце медленно, словно нехотя, выплывало из-за горизонта, и каньон на наших глазах начал оживать. Глубокие фиолетовые и чёрные тени на самом дне постепенно уступали место багровым, кирпично-красным, охристым и нежно-золотым слоям. Это были миллионы слоёв спрессованного времени.
Я смотрел на эту панораму и вспоминал страницы исторических хроник, которые всегда будоражили моё воображение. Веками этими землями безраздельно владели индейцы племен пуэбло, навахо и хавасупай. Для европейского мира эту бездну в далёком 1540 году совершенно случайно открыл испанский конкистадор Гарсия Лопес де Карденас. Он со своим отрядом искал мифические, полные золота и сокровищ города Кивиры. Испанцы постояли вот так же на краю, пришли в ужас от масштабов, три дня безуспешно пытались спуститься вниз к воде, начали умирать от жажды и ушли ни с чем, записав в судовых журналах, что это место абсолютно бесполезно для испанской короны.
Кто же мог подумать, что по-настоящему великий каньон покорится человеку лишь в 1869 году? Однорукий майор и ветеран Гражданской войны Джон Уэсли Пауэлл совершил абсолютно безумное, самоубийственное научное путешествие. На деревянных лодках он вместе со своей экспедицией проплыл по бешеной, непредсказуемой реке Колорадо, сквозь яростные пороги, впервые нанеся этот гигантский шрам Земли на географические карты. А уже в 1919 году президент Теодор Рузвельт, который безумно любил здешнюю охоту и часами сидел на краю обрыва, просто запретил людям строить здесь заводы и шахты, законодательно объявив каньон национальным парком.


— Папа, посмотри туда, — прошептал Кирилл, прерывая мои мысли и указывая пальцем вниз, в головокружительную глубину. — Видишь ту тонкую серебряную ниточку на самом дне?
— Вижу, сынок. Это река Колорадо. Это самый великий и терпеливый архитектор, который сотворил всё, что мы видим вокруг.
— Невероятно, — Ирина завороженно смотрела на то, как солнечные лучи окончательно залили светом противоположный край каньона, который находился от нас в добрых двадцати километрах. — Если верить твоему путеводителю, Ярослав, эти нижние чёрные гранитные скалы помнят времена, когда на Земле ещё не было даже бактерий. Два миллиарда лет!
— Вот видишь, Ириша, — улыбнулся я, крепче обнимая жену за плечи, чтобы хоть немного согреть. — Отличное место, чтобы навсегда забыть о мелких бытовых неурядицах. Перед лицом этой бездны все наши проблемы — просто космическая пыль.
— Папа, не порть момент своей философией, — шёпотом попросил Кирилл, настраивая объектив камеры. — Мама, повернись чуть левее. Да, вот так. Лицо попроще сделай, как будто ты не замерзла, а просто познала дзен. Отлично! Сейчас отправлю Катьке, пусть в своем офисе поплачет.



Глава 3 Каменные призраки Эбенезера Брайса

Штат Юта встретил нас совершенно инопланетными, сводящими с ума пейзажами Брайс-Каньона. Мы оставили наш белый внедорожник на верхней парковке и пешком начали спускаться по знаменитой тропе Навахо-Луп (Navajo Loop Trail) на самое дно этого гигантского природного амфитеатра.
Вокруг нас, уходя вершинами в пронзительно-синее небо, стояли тысячи «худу» — остроконечных, тонких каменных шпилей, окрашенных в невероятные оттенки розового, оранжевого и ослепительно белого цветов. Они напоминали башни каких-то фантастических готических замков, высеченных безумным кондитером из гигантских кусков зефира.
— Знаешь, Ярослав, — тихо сказала Ирина, осторожно ступая по крутой песчаной дорожке, которая зигзагами уходила вниз, в узкое ущелье. — Пока вы с Кириллом спорили на парковке из-за навигатора, я прочитала на информационном щите, что индейцы пайюты обходили это место стороной. Они искренне верили, что эти скалы — это древние злые люди, так называемые «януш». Их за скверные поступки и жадность превратил в камни грозный бог-койот. И если честно, мне сейчас кажется, что они все смотрят на нас.
— Мама, не нагнетай мистики, — отозвался шедший впереди Кирилл. — Камни как камни. Песчаник и выветривание. Плюс эрозия от замерзания воды в трещинах. Обычная физика.
— Обычная физика? — Ирина остановилась и укоризненно посмотрела на сына. — Кирилл, у тебя совершенно атрофировано чувство прекрасного! Посмотри на этот столб справа. Ну какой это песчаник? Это же вылитый наш сосед, Пётр Васильевич! Такой же насупленный, массивный подбородок, и руки как будто на груди сложил, сейчас соль попросит. Ярослав, сфотографируй меня с Петром Васильевичем, я отправлю его жене!
Я послушно достал телефон, пока Кирилл мученически закатывал глаза.
— Кстати, о прагматиках, — продолжил я, ловя в кадр жену на фоне скалы-соседа. — Настоящим хозяином этих мест в девятнадцатом веке стал простой шотландский иммигрант и мормон по имени Эбенезер Брайс. Он пришёл в этот амфитеатр в 1875 году, построил у подножия холмов небольшую усадьбу, разбил пастбища и пытался разводить коров. В историю США он вошел благодаря одной единственной фразе, которую цитируют все американские учебники геоморфологии. Когда соседи спросили его, как ему нравится здешняя неописуемая красота, Эбенезер сплюнул и угрюмо ответил: «Брайс-Каньон — это чертовски скверное место, если ты умудрился потерять здесь свою единственную корову!»
— Наш человек! — одобрил Кирилл. — Я его прекрасно понимаю. Искать среди этих восьми тысяч лабиринтов корову — это гарантированно сойти с ума. Мама, отойди от Петра Васильевича, ты ломаешь мне композицию кадра и заслоняешь правильный свет! Ты выглядишь слишком… по-человечески для этого марсианского пейзажа.
— Я тебе покажу «по-человечески»! — пригрозила Ирина, но послушно отошла в сторону, весело подмигнув мне.
Мы спускались всё глубже, стены ущелья Уолл-Стрит начали смыкаться над нашими головами, оставляя лишь узкую полоску синего неба, а под нашими ногами тихо шуршал сухой, красноватый, крошащийся под подошвами кроссовок вековой прах Юты.



Глава 4 Зайон. В ледяных объятиях Сиона

Если Брайс-Каньон показался нам изящной, филигранной ювелирной работой природы, то следующий национальный парк — Зайон (Zion) — буквально оглушил нас своей монументальной, давящей архитектурой титанов. Мы оказались на самом дне глубокого, мрачного ущелья, окружённые колоссальными отвесными розовато-белыми монолитами высотой в полкилометра. Скалы стояли так плотно, словно охраняли какую-то древнюю тайну, до которой человеку не должно быть никакого дела.
— В середине девятнадцатого века сюда, в эти неприступные теснины, пришли первые мормонские пионеры-поселенцы, — рассказывал я Ирине и Кириллу, пока мы затягивали на себе ремни арендованной специальной экипировки. — Один из них, Исаак Бенхофф, был настолько поражён звенящей, почти осязаемой тишиной и суровым величием этих скал, что набожно поднял руки к небу и назвал каньон Сионом — в честь библейской святыни и места упокоения праведников. В 1919 году правительство США решило, что мормоны правы, и узаконило этот статус, превратив дикие скалы в охраняемый парк.
Для нашего сегодняшнего похода мы выбрали один из самых экстремальных и знаменитых маршрутов Америки — The Narrows. Это место, где каньон сужается настолько, что знаменитая река Вирджин течёт прямо между вплотную сдвинутыми каменными стенами. Никаких тропинок там нет — идти нужно прямо по руслу реки, по колено, а иногда и по пояс в ледяной воде, нащупывая дорогу между скользкими круглыми валунами.
Вид у нашей троицы был тот ещё: тяжёлые неопреновые носки, специальные гидроботинки и массивные деревянные посохи в руках для удержания равновесия на сильном течении.
— Ярослав, если я поскользнусь и уплыву в сторону Мексики, пообещай, что похоронишь меня в красивом месте, — паниковала Ирина, делая первый осторожный шаг в мутную, холодную воду. — Мамочки, ну и холодильник! Вода же ледяная!
— Мама, держись за посох и упирайся им против течения, — поучал Кирилл, уверенно шагая впереди и высоко держа над водой свой фотоаппарат. — Главное — сохранять три точки опоры. Смотри на меня и делай как я. Я полностью контролирую ситу... а-а-а-ай!
Договорить наш сын не успел. Его правая нога поехала на гладком подводном камне, густо покрытом зелёным мхом. Деревянный посох со свистом вырвался из пальцев и весело уплыл вниз по течению. Сам Кирилл в долю секунды совершил невероятно грациозный, почти цирковой кульбит назад и с оглушительным всплеском рухнул в воду, подняв целую тучу брызг.
Шедшая неподалёку группа американских туристов синхронно замерла и выдохнула:
— Oh, Jesus! Is he okay? (О, Господи! Он в порядке?)
Через секунду над бурлящей поверхностью реки Вирджин, как Экскалибур из древних легенд, показалась абсолютно сухая, побелевшая от напряжения рука Кирилла. В кулаке он победоносно сжимал свой фотоаппарат. И только потом из воды показалась его отплёвывающаяся, злая и насквозь промокшая голова.
— фотик жив! — прохрипел Кирилл, пытаясь встать на четвереньки под напором течения.
— Слава Богу! — Ирина согнулась пополам от смеха, едва сама не теряя равновесие. — Ярослав, посмотри на своего сына! Настоящий водяной! Кирилл, а как же твои «три точки опоры»? Куда делась твоя хвалёная физика?
— Физика уплыла вместе с палкой, мама, — угрюмо буркнул сын, выбираясь на небольшой галечный островок. С его куртки и штанов ручьями стекала вода.
До самого конца этого тяжёлого маршрута промокший Кирилл гордо именовался нами «Хозяином реки Вирджин». И надо было видеть его лицо, когда мы наконец вернулись к парковке, забрались в тёплую кабину нашего Шевроле, включили печку на максимум и начали жадно пить обжигающий чёрный чай из термоса, который Ирина предусмотрительно заварила ещё в мотеле. Естественно Кирилл сразу же переоделся в сухую одежду.



Глава 5 Золотая лихорадка и шоколадное преступление

Двухдневный марш-бросок через выжженную, безжизненную пустыню Мохаве остался позади, и Калифорния встретила нас крутыми холмами, прохладным солёным бризом и криками чаек. Сан-Франциско. Город с удивительной, сумасшедшей судьбой.
— Вы только вдумайтесь, — говорил я семье, пока наш белый автомобиль тяжело взбирался по одной из невероятно крутых городских улиц, где асфальт уходил куда-то в небо под углом в сорок градусов. — До прихода европейцев здесь веками жили мирные индейцы племени олони. В 1776 году испанские монахи основали тут скромную миссию святого Франциска Ассизского, а крошечный сонный городок вокруг неё назвали весьма недвусмысленно — Йерба-Буэна, что в переводе означает «Хорошая трава». Всё перевернулось с ног на голову в январе 1848 года, когда на лесопилке Суттера неподалёку нашли первые крупицы золота. За считанные месяцы сонная деревушка превратилась в бурлящий, безумный, криминальный мегаполис. Сюда хлынули сотни тысяч авантюристов со всего мира. Город несколько раз практически полностью сгорал дотла, а страшное землетрясение и последовавший за ним великий пожар 1906 года стёрли с лица земли три четверти всех зданий. Но Сан-Франциско, словно сказочный Феникс, каждый раз воскресал из пепла. В шестидесятых годах двадцатого века он стал мировой столицей хиппи и "детей цветов", а сегодня — парадными воротами в Кремниевую долину.
Мы остановились в совершенно потрясающем, историческом месте — отеле Fairmont Heritage Place прямо на знаменитой площади Ghirardelli Square. В девятнадцатом и двадцатом веках в этих огромных, красивейших зданиях из тёмно-красного кирпича располагалась великая шоколадная фабрика итальянского кондитера Доменико Жирардели. Отель свято сохранил эту индустриальную романтику старой Америки: открытая кирпичная кладка в номерах, массивные деревянные балки под потолком, тяжёлые старинные стальные конструкции. По вечерам на площади у залива пахло солёным морем, кричали морские птицы и в воздухе витал едва уловимый, сладкий аромат какао и жжёного сахара.
Именно здесь нас и подстерегал наш следующий, пожалуй, самый громкий семейный курьёз этой поездки.
При заселении очаровательная девушка на ресепшене, широко улыбнувшись, вручила нам комплимент от отеля — увесистое, литровое ведёрко фирменного шоколадного мороженого Ghirardelli, украшенное золотой фольгой.
— Мама, поставь в холодильник, вечером после прогулки под сериал съедим, — попросил Кирилл, бросая свой рюкзак на кровать в нашей просторной гостиной.
Ирина честно попыталась выполнить поручение. Но маленький отельный мини-бар был забит платными газировками, чипсами и алкоголем под самую завязку. Ведёрко туда физически не пролезало. Недолго думая, Ирина подошла к окну, за которым шумел залив, и водрузила мороженое на широкий, длинный белый пластиковый короб, шедший вдоль всей стены.
— Тут прохладно, от стекла прилично дует, до вечера точно доживёт, — безапелляционно аргументировала она своё решение.
Ночью я проснулся от очень странного, удушающего ощущения. Мне казалось, что я сплю внутри огромного чана на кондитерской фабрике «Красный Октябрь». В воздухе стоял густой, концентрированный, горячий запах топлёного шоколада, ванили и карамели. Дышать было решительно нечем.
Я чертыхнулся, нащупал выключатель и зажёг торшер. Из своей комнаты, протирая глаза, в одних трусах и с зубной щёткой в руке вышел Кирилл.
— Папа… — тихо и как-то испуганно произнёс он, принюхиваясь. — Мне кажется или мы совершили международное шоколадное преступление?
— Ирина! — позвал я жену шёпотом. — Проснись, мы тонем в наследии Доменико Жирардели!
Белый пластиковый короб у окна оказался вовсе не подоконником. Это был мощный, замаскированный под интерьер старинный чугунный обогреватель. Посреди ночи автоматическая система отеля решила, что в номерах у залива стало слишком свежо, и врубила отопление на полную мощность.
Наше литровое ведерко с мороженым превратилось в идеальное, оплавленное пластиковое кольцо. Из него во все стороны — на ковёр, на стены, по всему белому коробу — пузырясь, дымясь и постепенно застывая глянцевой тёмной коркой, вытек мега-литр горячего шоколадного сиропа.
Ирина открыла глаза, оценила масштабы экологической катастрофы в масштабах одного номера, тяжело вздохнула и совершенно философски заметила:
— Ну и чего вы разволновались? Зато нам не нужно платить за спа-ароматерапию, в номере пахнет просто божественно.



Глава 6 Восемь кругов Ломбард-стрит и хор морских джентльменов

Утреннее «весёлое» оттирание подоконника с помощью пластиковых карточек и влажных салфеток сплотило нашу команду как никогда. Днём мы решили продолжить испытания и отправились на Ломбард-стрит — официальную визитную карточку города и самую извилистую улицу в мире. Её безумный крутой спуск состоит из восьми резких, почти противоестественных поворотов, которые обрамлены безупречно ухоженными, пышными клумбами с яркими гортензиями.
Помня о габаритах нашего «монстра», я начал покрываться холодным потом ещё на подъезде к вершине холма Русская Горка (Russian Hill). На въезде стоял знак, предупреждающий, что скорость движения здесь ограничена пятью милями в час.
— Ярослав, остановись, ради всего святого! Мы не проедем! — паниковала Ирина, намертво вцепившись в ручку над дверью и практически зажмурив глаза. — Посмотри на эти повороты! Мы соберём все гортензии американских миллионеров нашим техасским бампером! Нас посадят в Алькатрас!
— Мама, без паники! Папа, право руля! Ещё право! Тормози-и-и! — истошно орал Кирилл, высунувшись из заднего окна по самый пояс и работая нашим личным живым парктроником. — Давай потихоньку вперёд! Еще чуть-чуть! Ты сейчас задним правым крылом снесёшь изгородь какому-то местному жителю!
— Кирилл, я не вижу правый край от слова «совсем»! — кричал я в ответ, чувствуя, как мышцы на руках наливаются свинцом от постоянного выкручивания тяжёлого руля. — Тут угол поворота рассчитан на детские самокаты и компактные Смарты, а не на этот белый трактор!
Наш спуск со скоростью три километра в час превратился в бесплатное цирковое шоу для сотен туристов, которые стояли внизу холма с фотоаппаратами. Наш белый гигант, аккуратно переваливаясь с боку на бок, жалобно поскрипывая тормозами и чудом не задев ни одного вазона с цветами, наконец-то преодолел восьмой вираж и плавно выкатился на ровный асфальт внизу холма. Толпа китайских туристов на тротуаре синхронно закричала и взорвалась бурными аплодисментами. Кирилл с абсолютно царским видом высунул руку из окна и помахал им, словно британский принц на параде.
После этого дорожного стресса мы оставили машину на перехватывающей парковке и отправились гулять пешком в самый центр города — на Юнион-сквер. Вокруг нас с бешеной скоростью неслись люди в строгих деловых костюмах, высились стеклянные башни финансовых корпораций, а прямо посреди этого капиталистического рая стояли огромные, ярко раскрашенные скульптуры в виде сердец — знаменитый символ любви к Сан-Франциско. Именно здесь, в огромном торговом центре, Кирилл после двух часов поисков наконец-то нашёл то самое заветное, невероятно мягкое серое худи с надписью «I love SF».
— Фух, — с облегчением выдохнул сын, прижимая пакет к груди так, словно там был слиток золота. — Мой брак официально спасён. Теперь можно и расслабиться.
Следом наш путь лежал к заливу, на знаменитый Пирс 39. Это место известно всему миру своими шумными, ленивыми и невероятно харизматичными обитателями — калифорнийскими морскими львами, которых мы по-простому называли морскими котиками. Они оккупировали деревянные настилы пирса в конце 1980-х годов после небольшого землетрясения и с тех пор стали полноправными хозяевами этой туристической мекки.
Сотни огромных, лоснящихся, жирных коричневых туш лежали под мягким калифорнийским солнцем. Они лениво переругивались между собой, забавно толкались ластами, сбрасывая конкурентов в воду, и издавали оглушительный, ни на что не похожий рев, напоминающий хоровое лаянье огромных псов.
— Смотри, Слава, — Ирина весело толкнула меня локтём в бок, указывая на самого гигантского котика, который развалился ровно в центре самого большого настила, перегородив солнце всем остальным соплеменникам. — Вот этот экземпляр — просто точная копия нашего соседа по даче, дяди Бори! Тот тоже в полдень выходит на свои шесть соток в одних старых шортах, ложится на шезлонг и начинает на всех рычать, если кто-то мимо забора проходит.
— Мама, не оскорбляй фауну Калифорнии, — хмыкнул Кирилл, делая очередной кадр. — Этот котик выглядит гораздо интеллигентнее дяди Бори. По крайней мере, он умеет так грациозно чесать ластом своё пузо!



Глава 7 Подземный трос и прыжок на подножку

— Так, мужчины, пешком я больше ни одного холма не пройду, — категорично заявила Ирина, останавливаясь на углу Хайд-стрит и тяжело переводя дух. — У меня ощущение, что мои ноги сейчас просто отвалятся. Тут углы наклона улиц придумал какой-то садист.
— Мама, у меня для тебя отличная новость, — Кирилл указал рукой вперёд. — Мы как раз пришли к остановке легендарного канатного трамвая — Cable Car. Это живой девятнадцатый век, который до сих пор бегает по рельсам города.
Я с огромным интересом разглядывал приближающийся деревянный вагончик, выкрашенный в исторический бордово-жёлтый цвет. У этих трамвайчиков нет и никогда не было собственных двигателей. Под асфальтом Сан-Франциско, вдоль всего маршрута, непрерывно с утра до ночи крутится огромный стальной трос. Специальный человек внутри вагона — грипмен (или хват) — с помощью массивных железных рычагов вручную зажимает этот трос через специальную узкую щель в полу. Вагон намертво цепляется за стальную жилу и буквально взлетает на самые крутые холмы под колоритный звон колокольчика.
Мы подошли к конечной остановке, где вагоны разворачивают вручную на большом деревянном поворотном круге.
— Ярослав, чур мы едем снаружи, прямо на открытой деревянной подножке! — сразу заявила Ирина, в глазах которой снова загорелся юношеский, девчоночий задор. — Будем держаться за поручни и смотреть на город, как в старых американских фильмах!
— Отличная идея, Ириша. Кирилл, беги скорее к кассе за билетами, а мы пока займём места, а то народу прилично! — скомандовал я.

Глава 8 Остров Дьявола и призраки Алькатраса

Калифорнийское солнце в этот день решило поиграть с нами в прятки. Едва наш туристический паром отчалил от Пирса 33, Сан-Франциско позади мгновенно заволокло плотным, как взбитые сливки, туманом. Мост Золотые Ворота исчез, оставив в небе только верхушки своих оранжевых опор. А прямо по курсу из свинцовых вод залива медленно выползала мрачная, ощетинившаяся серым бетоном скала.
— Ну и жуть, — Ирина зябко поёжилась и поплотнее завязала шарф. — Слава, скажи мне, почему нормальные люди в отпуске ходят на пляж, а мы добровольно плывём в самую страшную тюрьму Америки?
— Мама, ради исторической справедливости! — Кирилл, натянув капюшон куртки, увлеченно настраивал камеру. — К тому же, это главный бренд города. Подумаешь, цитадель безысходности. Зато какой вид на даунтаун!
— Вид отсюда — это отдельная статья садизма, сынок, — вздохнул я, глядя на приближающийся причал.
Пока паром швартовался к разбитым бетонным сваям, я облокотился на поручни и мысленно вернулся в те времена, когда эта скала ещё не была туристической меккой. Литературная история Алькатраса, которую я вычитал ещё в Питере, пахла порохом, солью и безнадёжностью.

«Свое имя остров получил в 1775 году, когда испанский мореплаватель Хуан Мануэль де Айяла зашёл в залив и наткнулся на неприступный утёс, облепленный тысячами птиц. Он назвал его "Ла Исла де лос Алькатрасес" — Остров Пеликанов. Пеликаны правили здесь долго, пока в середине девятнадцатого века американцы, ослеплённые Золотой лихорадкой, не поняли: кто владеет этой скалой, тот держит на мушке весь залив. На острове вырос мощный военный форт, ощетинившийся сотней пушек. Но суровый климат, ледяная вода со скоростью течения в добрых десять узлов и полная изоляция сами подсказали правительству истинное назначение этого места. Зачем защищать город из форта, если в форте можно запирать тех, от кого город нужно защитить?
Сначала здесь держали военнопленных, потом — бунтующих индейцев, отказавшихся отдавать свои земли. Но золотой и самый жуткий век Алькатраса начался в 1934 году. В эпоху Великой депрессии и разгула гангстерских синдикатов Америке потребовалась супертюрьма. Место, куда можно сослать тех, с кем не справлялись обычные исправительные дома. Алькатрас перестроили, превратив в первый в истории федеральный изолятор максимальной безопасности. Сюда переводили за плохое поведение из других тюрем. Это был тупик. Конечная остановка».
Мы вышли на берег. Серая дорожка вела круто вверх, мимо полуразрушенных казарм и ржавых водонапорных башен. Воздух здесь был пропитан сыростью и криками чаек, которые теперь заменяли пеликанов. Нам выдали наушники с аудиогидом.
— Папа, а правда, что здесь сидел сам Аль Капоне? — спросил Кирилл, когда мы вошли в главный распределительный блок. Вокруг нас выросли три яруса железных клеток. Звук наших шагов гулко разлетался под бетонным сводом.
— Правда, — ответил я, сверяясь с картой. — Но самое интересное, что гроза Чикаго, человек, державший в страхе всю мафию Америки, здесь превратился в тихого лагерного библиотекаря и уборщика. Ему выдали швабру и запретили даже заикаться о былых заслугах. Он пытался качать права, но ему быстро объяснили, что в Алькатрасе его имя — это просто номер "85". Единственное, что ему позволяли — играть на банджо в тюремной группе. Представляешь картину: сидит Аль Капоне в серой робе и струны перебирает под прицелом охранника с вышки.
— Какая ирония судьбы, — тихо сказала Ирина, заглядывая в одну из открытых камер. — Комната метр на два. Железная койка, раковина, унитаз. И так годами. Ярослав, посмотри на эти стены, они же насквозь пропитаны солью.
Мы включили аудиогиды, и в ушах зазвучали настоящие голоса бывших охранников и заключённых. Это был гениальный ход создателей музея: вместо сухого текста мы слышали скрежет тюремных запоров, вой сирены и воспоминания тех, кто здесь выживал.

«Мало кто знает, — вещал голос в наушниках, — что режим в Алькатрасе был психологическим конвейером. В первые годы здесь действовало "правило тишины". Заключённым запрещалось разговаривать друг с другом месяцами. Нарушил — добро пожаловать в "D-блок", в карцер. Это была абсолютно тёмная одиночка без окон и света, со стальной дверью. Заключённые раздевались догола и спали на ледяном бетонном полу. Чтобы не сойти с ума в абсолютной темноте, они отрывали пуговицу от робы, подбрасывали её в воздух, а потом часами на коленях ползали по полу, пытаясь найти её на ощупь. Нашёл — бросаешь снова».
— Господи, как в средневековье, — прошептала Ирина, потирая плечи. Ей явно было не по себе. — Пойдёмте быстрее к выходу, у меня от этого места мурашки размером со слона.
— Подожди, мамуль, мы ещё не дошли до самого главного, — Кирилл потянул её за рукав к блоку «С». — Папа, покажи, где те самые камеры?
Я привёл их к камерам под номерами 138, 140 и 144. Именно здесь развернулась самая невероятная драма в истории американской пенитенциарной системы в ночь на 11 июня 1962 года.
— Смотрите внимательно на вентиляционные решётки внизу стен, — указал я пальцем. — Видите, вокруг них бетон чуть светлее? Это следы реставрации. Больше года Фрэнк Моррис и братья Джон и Кларенс Энглин ковыряли эти стены. Знаете чем? Обычными ложками, украденными из столовой, и самодельной дрелью, которую они смастерили из мотора от сломанного пылесоса.
— Ложками?! — Ирина округлила глаза и даже подошла ближе. — Да ладно тебе, Ярослав. Тут же бетон, арматура!
— Морская соль, Ириш, — улыбнулся я. — Вентиляция выходила в технический коридор, куда постоянно попадал влажный воздух с залива. Бетон за десятилетия превратился в труху. Они ковыряли его каждый вечер, пока в тюрьме играла музыка. А дыры закрывали фальшивыми решётками из папье-маше и старых журналов.
— Но как они обманули охрану во время ночного обхода? — спросил Кирилл, который хоть и знал эту историю, но сейчас, стоя у этой клетки, впитывал её как губка. — Обход ведь каждые полчаса.
Вот тут и наступил момент для самого кинематографичного факта.
— Они были художниками, сынок. Они целый год собирали мыло, туалетную бумагу и клейстер. Смешали всё это и слепили три фальшивые человеческие головы. А волосы для них они потихоньку воровали в тюремной парикмахерской, подбирая обрезки с пола. В ночь побега они положили эти куклы на подушки, укрыли одеялами, а сами пролезли в дыры. Охранники всю ночь ходили с фонариками и думали, что зэки мирно спят.
— Гениально, — восхитился Кирилл. — Просто одиннадцать друзей Оушена местного разлива.
— Ну а дальше? — Ирина уже зажглась историей, позабыв про свой страх. — Они уплыли?
— Они выбрались через вентиляционную шахту на крышу, спустились по ржавой водосточной трубе прямо к воде. Там, на берегу, они надули плот, который заранее склеили из пятидесяти прорезиненных плащей-дождевиков. И всё. Они отчалили в ледяную воду. Больше их никто не видел.
— И что, даже тел не нашли? — прищурился Кирилл.
— Ни тел, ни живых людей. Официально ФБР считает, что они утонули — температура воды была около десяти градусов, а течения там сумасшедшие. Но неофициально... Через день на соседнем острове нашли самодельный спасательный жилет. А спустя годы родственники братьев Энглин получали открытки без обратного адреса, подписанные их почерком. ФБР закрыло это дело только тогда, когда беглецам должно было исполниться по сто лет.


Мы вышли из тюремного корпуса на открытую смотровую площадку, где когда-то был прогулочный двор для заключённых. Туман на минуту расступился, и прямо перед нами, буквально на расстоянии вытянутой руки, засиял на солнце Сан-Франциско. Были видны небоскрёбы, набережная Эмбаркадеро и даже крошечные машинки, ползущие по холмам.
— Вот она, главная пытка, — тихо сказала Ирина, глядя на город. — Аудиогид прав. По выходным, когда ветер дул со стороны города, до заключенных долетали звуки музыки, смех людей с набережной, звон трамваев. Свобода была так близко, что её можно было увидеть без бинокля. Но между ними был километр ледяной бездны.
— Ну что, Хозяин реки Вирджин, — я повернулся к сыну и шутливо толкнул его в плечо. — Ты у нас парень спортивный. Переплыл бы?
— Папа, после того как я искупался в Зайоне, я в американскую воду вообще без гидрокостюма не полезу, — рассмеялся Кирилл. — Тем более тут, говорят, ещё и белые акулы плавают.
— Кстати, об акулах, — подхватил я. — Это был ещё один миф, который администрация тюрьмы специально распространяла среди заключённых. Они уверяли, что залив кишит акулами-людоедами. На самом деле белые акулы сюда почти никогда не заплывают, тут водятся только мелкие песчаные, которые для человека неопасны. Но страх — штука сильная. Он работал лучше любых пулемётов на вышках.
Мы медленно спускались обратно к парому. Настроение было странным — смесь восторга от человеческого гения и лёгкой грусти от тяжести этого места.
— Знаете что, — Ирина решительно поправила сумку на плече, когда мы снова ступили на палубу корабля. — Хватит с меня казематов. Ярослав, вези нас туда, где весело. Я хочу видеть живых, глупых и счастливых морских котиков. И чтобы пахло шоколадом, а не столетней сыростью!
— Слушаюсь, товарищ генерал, — улыбнулся я, глядя, как серый Алькатрас снова медленно растворяется в набегающем калифорнийском тумане. — Курс на Пирс 39!

— Так, штурман, куда дальше? — спросил я, выруливая с парковки у перехватывающего терминала.
— Папа, судя по путеводителю, который я скачал на каком-то древнем форуме форумчан-путешественников 2005 года, нам нужен Пирс 37, — уверенно заявил Кирилл, листая экран телефона. — Там написано: «Тихое, нетуристическое место, где можно посмотреть на котиков без толпы и китайских селфи-палок».
— О, нетуристическое — это по мне, — обрадовалась Ирина, устраиваясь на заднем сиденье. — Терпеть не могу толкотню. Ярослав, держи курс на тридцать седьмой!
Мы честно проехали по набережной Эмбаркадеро. Миновали Пирс 33, откуда уходили паромы на Алькатрас. Проехали огромный, шумный Пирс 35, у которого пришвартовался белоснежный круизный лайнер величиной с девятиэтажный дом. Дальше, по логике чисел, должен был показаться наш секретный причал.
Однако за тридцать пятым пирсом сразу шёл огромный, сверкающий огнями каруселей и вывесок Пирс 39.
— Кирилл, ты экономист, объясни мне американскую систему счисления, — я притормозил у обочины. — Где тридцать седьмой? Между тридцать пятым и тридцать девятым — ровный кусок серого асфальта, забор и вода. Они что, разучились считать до тридцати семи?
— Папа, навигатор упорно показывает, что мы стоим прямо на нём, — Кирилл растерянно покрутил телефон в руках. — Точнее… мы стоим на суше, а пирс должен быть вон там, где сейчас чайка на деревянной свае сидит.
— Замечательно, — хмыкнула Ирина, высовываясь из окна. — И где мои котики? Я вижу только мусорный бак и двух чаек, которые делят кусок недоеденного гамбургера. Кирилл, твой путеводитель часом не времён Золотой лихорадки?
Мы вышли из машины и подошли к металлическому ограждению. Между двумя огромными бетонными пирсами действительно была пустота — лишь из воды торчали старые, почерневшие от времени деревянные столбы, на которых лениво покачивались бакланы.
В этот момент мимо нас проходил колоритный местный регулировщик парковки — пожилой афроамериканец в ярко-жёлтом жилете, весело напевающий что-то из джаза. Заметив наши растерянные лица и карту в руках Кирилла, он остановился.
— Hey, folks! Lost something? (Эй, народ! Что-то потеряли?) — белозубо улыбнулся он.
— We are looking for Pier 37, — вежливо ответил Кирилл. — Our guide says there are sea lions here. (Мы ищем Пирс 37. Наш путеводитель говорит, что здесь водятся морские львы).
Регулировщик замер, потом посмотрел на воду, снова на нас и вдруг расхохотался таким густым, раскатистым басом, что на нас обернулись пара прохожих.
— Oh, man! Pier 37? You are a bit late, buddy! About fifty years late! (О, парень! Пирс 37? Ты немного опоздал, приятель! Примерно на пятьдесят лет!)
Он похлопал Кирилла по плечу так, что наш штурман чуть не выронил телефон.
— It burned down in 1975! Total fire, boom! Only ghosts and birds live there now! (Он сгорел в 1975 году! Полный пожар, бум! Теперь там живут только призраки и птицы!)
Кирилл медленно покраснел. Ирина прыснула в кулак, а я не выдержал и расхохотался.
— Ну что, сынок, — сказал я, забирая у него телефон. — Отличный нетуристический маршрут. Действительно, ни одной селфи-палки. Только бакланы на обгорелых пеньках.
— Зато котики точно не мешают спать! — подколола Ирина. — Кирилл, обнови приложение, а то в твоём путеводителе, кажется, ещё Линкольн живой.
— Ладно, ладно, — пробормотал Кирилл, спешно закрывая старую вкладку в браузере. — Зато мы узнали исторический факт. Подумаешь, пирс сгорел. Пошли на тридцать девятый, там хотя бы физически настил существует.
Мы двинулись пешком в сторону Пирса 39, а вдогонку нам ещё долго летел весёлый смех регулировщика. Этот призрачный причал стал нашей главной шуткой до конца дня — стоило кому-то из нас замешкаться или потерять дорогу, как двое других хором заявляли: «Не переживай, мы просто ищем Пирс 37!»

Глава 9 Суд Парижа и нотки мокрого подлеска в Долине Напа

Наш белоснежный Шевроле уверенно резал колёсами туман, оставляя Сан-Франциско позади. На штурманском кресле Кирилл уже вовсю листал обновлённый, проверенный путеводитель (старый, со сгоревшим Пирсом 37, мы торжественно удалили). Всего через полтора часа пути на север пейзаж за окном неузнаваемо изменился. Вместо суровых скал и океанских ветров нас встретила американская Тоскана: идеальные, словно причёсанные под линейку, изумрудные холмы, залитые мягким солнцем, и бесконечные ряды виноградных лоз Долины Напа.
— Наконец-то! — Ирина блаженно зажмурилась, подставляя лицо теплу. — Культурный отдых без казематов и ледяных рек. Ярослав, мы обязаны заехать на дегустацию. Я, как-никак, должна привезти из Калифорнии не только впечатления, но и бутылочку хорошего Шардоне.
Пока мы кружили между роскошными каменными шато в европейском стиле, я решил блеснуть перед своей командой историческими фактами, которые раскопал накануне.

«Долина Напа сегодня — это синоним элитного виноделия, но так было далеко не всегда. В девятнадцатом веке первыми лозы здесь посадили испанские миссионеры, которым вино нужно было исключительно для церковных таинств. Долгое время весь мир, а особенно чванливые французские сомелье, считали калифорнийское вино третьесортным пойлом для ковбоев. Всё изменилось в мае 1976 года, когда английский виноторговец Стивен Спурье организовал в Париже слепую дегустацию. Французские критики, будучи абсолютно уверенными в своей непогрешимости, вслепую пробовали лучшие вина Бордо и Бургундии, а между ними им подсовывали бутылки из Напы. Результат стал геополитическим шоком: калифорнийские белые и красные вина заняли первые места! Этот день вошёл в историю как "Суд Парижа", навсегда изменив винную карту планеты».
— Вот в такое историческое место мы и приехали, — подытожил я, паркуя наше авто у изящного замка Castello di Amorosa.
Мы вошли в прохладный дегустационный зал, пахнущий дубовыми бочками и виноградным суслом. Сомелье в безупречном фартуке выставил перед нами батарею бокалов. Ирина сразу приняла царственный вид, элегантно взяла бокал за ножку и начала плавно вращать вино по стеклу, как заправский эксперт.
Кирилл, который в вине разбирался на уровне «красное полусладкое к шашлыку», решил не отставать от матери. Он с самым серьёзным и глубокомысленным видом уставился в свой бокал с Каберне Совиньон, понюхал его, зажмурился и выдал:
— Хм... Определённо чувствуются нотки дорогой кожи, спелой черники и... пожалуй, мокрого подлеска после грозы.
Сомелье удивлённо приподнял бровь и уважительно кивнул парню.
— Прекрасный выбор, молодой человек! — вежливо улыбнулся он по-английски. — А теперь можете ополоснуть рот водой из этого стакана, чтобы перейти к следующему сорту.
Сомелье указал на стоящий рядом прозрачный стакан. Кирилл, не расслышав до конца или просто запутавшись в терминологии, уверенно схватил этот стакан, в котором на самом деле была налита мутная  вода для промывки бокалов, сделал огромный глоток, замер и с трудом сглотнул.
— Кирилл, ты чего? — нахмурилась Ирина.
— Мама... — просипел Кирилл, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Вот в этой воде нотки мокрого подлеска выражены особенно ярко. Я бы даже сказал, там чистый вкус подвальной сырости и старых дрожжей.
— Господи, Кирилл! Это же стакан для промывки бокалов! — Ирина всплеснула руками, а сомелье деликатно отвернулся, кашлянув в кулак.
— Ну, зато продегустировал по полной программе, со всеми нюансами производства, — хохотал я, забирая у сына «коллекционную воду». — Ладно, штурман, пей нормальное Шардоне и поехали дальше, пока ты тут все бочки не осушил.



Глава 10 Хозяин тайги и Шевроле в Йосёмити

От винных долин мы повернули на восток, вглубь материка, и уже через четыре часа наш внедорожник карабкался по серпантинам Сьерра-Невады. Мы въезжали в национальный парк Йосёмити — край, который заставил нас забыть все увиденные ранее пейзажи.

Я снова «блеснул» своими познаниями. «Йосёмити — это колыбель американской экологии. Веками в этой гигантской гранитной долине жили индейцы племени аваничи, которые называли скалу Эль-Капитан "А-ва-ни". В середине девятнадцатого века сюда пришли золотоискатели и американская армия, устроив кровавую резню. Долину хотели вырубить и застроить, но на её защиту встал легендарный натуралист и философ Джон Мьюр. Он годами жил здесь в палатке, писал статьи и в итоге убедил президента Теодора Рузвельта, приехавшего к нему в гости, подписать указ о создании одного из первых в мире национальных парков. Именно Мьюр написал знаменитые слова: "Ни один сотворённый человеком храм не сравнится с Йосемити"».
Литературный пафос Мьюра мы прочувствовали сразу. Когда из тумана перед нами выросла монолитная вертикальная стена Эль-Капитан — километр чистого, отвесного гранита, на котором альпинисты со всего мира выглядят едва заметными точками — у нас перехватило дыхание. Грохочущие водопады сбрасывали тонны воды в зелёную долину, а вокруг стояли вековые исполины — гигантские секвойи.
Здесь наш Шевроле наконец-то почувствовал себя в своей тарелке. На фоне этих скал он больше не казался огромным.
Мы остановились на пикник в окружении огромных сосен. Кирилл достал из рюкзака круасаны из Сан-Франциско, которые мы бережно везли с собой. Не успели мы разложить салфетки на капоте, как Ирина испуганно замерла и тихо, одними губами, прошептала:
— Яро слав... Смотри... Там...
Из-за густого кустарника в каких-то двадцати метрах от нас плавной, тяжёлой походкой вышел настоящий чёрный медведь — барибал. Он был не огромным, но вполне весомым, с лоснящейся шерстью и очень целеустремлённым выражением морды. Его нос интенсивно дёргался, улавливая в чистом горном воздухе аромат французской выпечки и отельного шоколада Ghirardelli.
— Так, без паники, медленно садимся в машину! — скомандовал я полушёпотом.
Мы буквально взлетели в салон внедорожника. Ирина заблокировала все двери изнутри так яростно, что чуть не сломала кнопку.
Медведь, совершенно не обращая внимания на наши манёвры, подошёл к машине. Он поднялся на задние лапы, а передними опёрся о кузов машины и заглянул через открытое окно внутрь машины, прямо туда, где лежал рюкзак Кирилла с круассанами. Кузов Шевроле слегка просел под весом косолапого.
— Папа, он сейчас сожрёт мой рюкзак! И Катино худи! — зашептал Кирилл, прижимаясь к сиденью. — Сделай что-нибудь! Нажми на гудок!
— Не вздумай, Кирилл, он со страху нам машину когтями поцарапает! — зашипела Ирина. — Ярослав, включи радио, американские медведи боятся громких звуков!
Я лихорадочно крутанул ручку магнитолы. Интернет в горах не ловил, но в памяти телефона у меня была скачана папка с классикой. На всю мощь динамиков нашего огромного американского авто, посреди калифорнийского леса, внезапно загрохотал хор донских казаков: «Ойся, ты ойся, ты меня не бойся!..»
Барибал от такой звуковой атаки вздрогнул, удивлённо посмотрел на лобовое стекло, за которым сидели три безумных человека, активно машущих руками, медленно опустился на все четыре лапы и с глубоким разочарованием в глазах побрёл обратно в чащу.
— Ну вот, а ты боялась, — перевёл я дух, выключая казаков. — Наша культура даже калифорнийских медведей на место ставит. Кирилл, забирай свои круассаны и доедай их прямо сейчас, от греха подальше.



Глава 11. Волна-убийца на Шоссе №1 и возвращение домой

Наш путь подходил к финалу. Из Йосёмити мы повернули обратно к побережью, чтобы проехать по самому красивому маршруту Америки — Шоссе №1. Это двухсотмильная лента асфальта, зажатая между отвесными скалами Big Sur и ревущей бездной Тихого океана.


«Эту дорогу в тридцатых годах двадцатого века строили заключённые, вручную прорубая гранитные утесы над океаном. - начал я делиться своими знаниями,- Шоссе №1 воспели битники и писатели потерянного поколения, а великий Джон Стейнбек обессмертил здешние места в романе "Консервный ряд", описывая суровую, пахнущую рыбой и солью жизнь Монтерея. Сегодня это дорога чистой дорожной романтики, где каждый поворот открывает вид на открытый океан, разбивающийся о чёрные камни».
Мы остановились на одном из диких песчаных пляжей, где волны с грохотом выкатывались на берег, оставляя горы бурых водорослей. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в багровые тона.
— Кирилл, сынок, сфотографируй меня! — Ирина, воодушевлённая морским пейзажем, сбросила кроссовки и побежала к кромке воды. — Я хочу кадр, где я такая романтичная, летящая по пене, на фоне уходящего солнца! Катя лопнет от зависти!
— Мама, встань чуть левее, спиной к океану, поймай свет! — кричал Кирилл, настраивая объектив. — Папа, отойди, ты тень отбрасываешь!
Ирина раскинула руки, подняла голову к небу и замерла в изящной позе. Кирилл сделал пару кадров. В этот момент я заметил, что идущая из океана волна подозрительно ровная и высокая — типичная для этих мест волна-убийца, которая подкрадывается незаметно и бьёт с огромной силой.
— Ирина, беги! Волна! — закричал я.
Но было поздно. Океан с грохотом обрушился на берег. Кирилл, спасая дорогую камеру, совершил умопомрачительный прыжок назад, приземлившись прямо в сухой песок на спину, удерживая фотоаппарат в вытянутых руках.
А вот Ирине повезло меньше. Волна накрыла её по пояс, сбила с ног и мягко, но уверенно потащила за собой обратно в океан, попутно замотав её ноги в огромный клубок склизких тихоокеанских водорослей-ламинарий.
— Ярослав! Спасай! Меня уносит к котикам! — завопила Ирина, отплёвываясь от солёной воды.
Я бросился вперёд, схватил жену за руки и с трудом вытянул её на сухой песок. Вид у нашей «романтичной летящей нимфы» был потрясающий: мокрая насквозь куртка, растрёпанные волосы, а на плече, как почётный шарф, повисла длинная зеленая водоросль.
— Сынок... — тяжело дыша, произнесла Ирина, глядя на Кирилла, который всё ещё лежал на песке. — Ты... ты успел снять мою пену?
— Мама, — Кирилл сел и посмотрел на экран камеры. — Кадр, где тебя накрывает девятый вал, определённо станет шедевром. Но Катя лопнет не от зависти, а от смеха.
— Убью обоих, — беззлобно пообещала Ирина, отжимая подол платья. — Ярослав, включай своих казаков в машине и печку на максимум. Я еду домой.


Длинный двадцатичасовой перелёт выжал нас как лимоны. Пулково встретило нас привычным майским дождём, шумом огромного аэропорта и прохладой, которая после калифорнийского солнца казалась почти родной. Мы везли с собой три огромных чемодана, забитых сувенирами, индейскими безделушками, солью из пустыни и тоннами воспоминаний.
У выхода из зоны таможенного контроля нас ждала Катя. Она стояла у заграждения, переминаясь с ноги на ногу, бледная от питерских офисных будней, но с отчаянно сияющими глазами.
— Приехали! — закричала она на весь терминал, бросаясь к нам на шею.
Ирина обняла её первой:
— Катенька, девочка моя! В следующий раз мы тебя силой свяжем и в багажник засунем, но поедешь с нами. Без тебя этот мужской костяк меня чуть с ума не свёл со своим «клиренсом»!
Кирилл молча улыбнулся, поставил тележку с чемоданами и, не говоря ни слова, расстегнул свою куртку. Под ней было надето то самое серое, невероятно мягкое калифорнийское худи. Но самое главное — из своего рюкзака он достал точно такое же, только на два размера меньше, и протянул жене.
Катя выхватила пакет, прижала толстовку к груди и зарылась носом в ткань.
— Боже... — прошептала она. — Она пахнет Америкой. Океаном, туманом и... погодите, почему она пахнет молочным шоколадом?
Мы с Ириной синхронно переглянулись и покатились со смеху прямо посреди терминала.
— Это, Катюша, длинная история о том, как опасно ставить десерты на американские обогреватели, — вытирая слёзы от смеха, сказал я. — Пойдём в машину, по дороге расскажем.

                ЧАСТЬ 3
(штат Флорида, Майами, круиз на лайнере «Гармония морей» по странам Карибского бассейна, национальный парк Бискейн.)


Предисловие к части 3

Дорога — существо ревнивое. Стоит один раз поддаться её зову, и она больше тебя не отпустит. Когда мы с Ириной возвращались из нашего второго путешествия, укутанные в калифорнийские туманы и пропахшие шоколадом фабрики Жирардели, мы были уверены, что открытия Америки завершены. Сын Кирилл с Катей вовсю вили своё гнёздышко, и внезапно мы с женой поймали себя на странном, давно забытом ощущении: мы снова остались вдвоём. Только теперь у нас за плечами был опыт, в кармане — билеты до Майами, а впереди — бескрайняя бирюза Карибского моря.
Эта третья книга — особенная. В ней нет суеты и споров. Это наш личный, немного хулиганский и бесконечно солнечный побег в тропический рай. Мы штурмовали влажные джунгли Флориды, пытались понять загадочную душу «наших людей» на Санни-Айлс, а потом доверили свои жизни четырнадцатипалубному стальному левиафану — круизному лайнеру «Гармония морей». И в завершение познакомились с морской коровой.
Читателей ждут калейдоскоп историй на лайнере, на Ямайке, Гаити, в Мексике, и национальном парке Бискейн. Пристегните ремни, а лучше — надевайте панамы. Мы отправляемся в наше самое экзотическое путешествие.



Глава 1 Солнечный штат и кулинарный шок в Эверглейдс

Флорида встретила нас таким плотным и влажным жаром, что стоило нам выйти из здания аэропорта Майами, как очки Ирины мгновенно покрылись густым слоем пара.
— Ярослав, милый, — просипела жена, пытаясь на ощупь найти мою руку. — У меня ощущение, что нас засунули в огромную кастрюлю, где варятся раки.
— Привыкай, Ириш, — рассмеялся я, увлечённо разглядывая ряды покачивающихся на ветру королевских пальм. — Это тропики. Здесь даже воздух можно пить через соломинку.
В этот раз мы решили обойтись без монструозных внедорожников и арендовали юркий, ярко-красный кабриолет Mustang. «Для романтики», — как выразилась Ирина. Романтика, правда, дала сбой в первом же национальном парке — знаменитых болотах Эверглейдс, уникальной экосистеме, которую индейцы племени семинолов ласково называли Па-хай-оки, что означает "Травяная река". На самом деле это не просто болото, а гигантская, сверхширокая и очень мелкая река, которая медленно течёт из озера Окичоби в Мексиканский залив. Веками здесь правили аллигаторы, редкие ламантины и миллионы перелётных птиц. В начале двадцатого века американцы пытались осушить эти земли под сахарные плантации, но природа взбунтовалась, и в 1947 году правительство объявило Эверглейдс заповедником, оставив его диким и первозданным.
Мы арендовали айрбот — плоскодонную лодку с огромным вентилятором сзади. Грохот стоял такой, будто мы летели на истребителе времён Второй мировой. Лодка бешено неслась прямо по высокой болотной траве, а в паре метров от бортов в мутную воду лениво сползали огромные, похожие на обгорелые брёвна аллигаторы.
Наш первый забавный случай произошёл сразу после экскурсии, в колоритном придорожном дайнере с вывеской «Настоящая индейская кухня». Кирилл по мессенджеру тут же прислал сообщение: «Папа, мама, обязательно попробуйте там мясо аллигатора, Катя говорит, это деликатес!»
Ирина, поддавшись азарту, заказала порцию под названием «Alligator Bites» — обжаренные во фритюре кусочки мяса. Мы сели за деревянный стол, Ирина элегантно подцепила вилкой золотистый кусочек, зажмурилась, прожевала и задумчиво произнесла:
— Знаешь, Ярослав... На вкус это как очень сухая курица, которая при жизни сильно грешила и долго сидела в болоте.
— Дай-ка попробую, — я взял самый большой кусочек. В этот момент из-под стола раздалось тихое, утробное шипение.
Я заглянул под скатерть и похолодел. Прямо у моих ног, привлечённый запахом фритюра, развалился полуметровый детёныш аллигатора — местный питомец хозяина заведения. Он преданно смотрел на мою вилку и открывал пасть, утыканную мелкими, как иголки, зубами.
— Ириша, — тихо сказал я, не двигаясь. — Кажется, к нам пришёл инспектор по качеству. И он очень недоволен, что мы едим его родственников.
Ирина взвизгнула, в один прыжок оказалась на стуле с ногами, напрочь забыв о своей солидности, и начала отмахиваться от рептилии бумажным меню:
— Пошёл вон, крокодил Гена! Ярослав, брось ему эту курятину, пусть он подавится!
Хозяин дайнера, усатый шериф в отставке, лениво крикнул с кухни: «Эй, не бойтесь, Бадди просто любит картошку фри!» В итоге нам пришлось скормить Бадди весь наш гарнир, под бдительным присмотром его зубастой улыбки.

Кулинарный шок с крокодильчиком Бадди был лишь разминкой перед главным испытанием, которое приготовили нам флоридские топи. После обеда Ирина категорически отказалась приближаться к плоскодонным лодкам-айрботам.
— Ярослав, с меня хватит этих летающих вентиляторов, — заявила она, поправляя свою роскошную широкополую соломенную шляпу с белой лентой, которую она купила в Майами специально для «образа калифорнийской аристократки». — От их грохота у меня раскалывается голова, а аллигаторы смотрят на нас как на шведский стол. Давай прогуляемся пешком по Анхинга-Трейл (Anhinga Trail). Там же построены специальные безопасные деревянные мостики над водой. Посмотрим на цапель, подышим воздухом.
— Деревянные мостики — это хорошо, — согласился я. — Там хотя бы у рептилий нет прямого доступа к нашему гарниру.
Анхинга-Трейл действительно выглядел умиротворяюще. Узкий деревянный настил на сваях уходил глубоко в заросли кувшинок и высокой болотной травы. Вода внизу казалась неподвижной и чёрной, как зеркало, а на листьях лилий лениво грелись на солнышке черепахи размером с хорошую сковородку. В паре метров от моста, наполовину погрузившись в тину, дремал крупный аллигатор, изредка шумно выдыхая воздух ноздрями.
Ирина блаженно опёрлась на деревянные перила, приняла картинную позу и повернулась ко мне:
— Ярослав, сфотографируй меня на фоне этой первозданной тишины. Только бери ракурс чуть снизу, чтобы шляпа смотрелась монументально!
Я достал телефон, присел, поймал красивый кадр, где белая лента на шляпе Ирины контрастировала с сочной зеленью джунглей. И тут природа Эверглейдс решила внести свои коррективы в композицию.
Сверху, с ветки раскидистого мангрового дерева, прямо на шляпу Ирины с громким шлепком приземлилась... болотная древесная лягушка. Она была размером с кулак, ярко-зелёная, со смешными выпученными глазами.
Ирина почувствовала, что её «монументальный головной убор» внезапно потяжелел. Она медленно подняла глаза вверх, скосила их на поля шляпы и встретилась взглядом с лягушкой, которая в этот момент издала громкое тропическое: «Ква-а-а!»
— А-а-а-а-а! На мне сидит чудовище! — взвизгнула Ирина.
Вместо того чтобы просто смахнуть земноводное рукой, моя жена совершила резкое движение головой. Шляпа взмыла в воздух, описала красивую дугу и со свистом полетела с мостика вниз. Лягушка в полёте благополучно катапультировалась обратно в кусты, а вот роскошная соломенная шляпа Дона Каран с белой лентой с мягким шлепком приземлилась прямо... на плоскую, бронированную голову того самого дремлющего аллигатора.
Настил замер. Несколько американских туристов, стоявших рядом, синхронно выдохнули: «Oh my God...»
Аллигатор от неожиданности открыл один жёлтый глаз с вертикальным зрачком. Шляпа сидела на его голове идеально, прикрывая мощные надбровные дуги и придавая трехметровой доисторической рептилии вид очень капризной, но невероятно стильной карибской дамы на отдыхе. Белая ленточка кокетливо свисала прямо к его зубастой пасти.
— Моя шляпа! — в ужасе прошептала Ирина, прижимая руки к щекам. — Ярослав, сделай что-нибудь! Она стоила сто двадцать долларов в молле!
— Ирочка, милая, — я осторожно заглянул за перила. — Я, конечно, мужчина и готов решать сложные задачи, но идти вручную отбирать у трёхметрового крокодила его новый весенний гардероб я не готов. Боюсь, он не поймёт моих аргументов про цену шляпы.
В этот момент аллигатор, видимо, посчитав, что головной убор слишком сильно закрывает ему обзор, резко мотнул головой. Шляпа соскользнула с его лба и упала в воду прямо перед его носом. Рептилия сделала ленивое движение хвостом, пасть раскрылась, раздался глухой, страшный хруст — и эксклюзивная соломка вместе с белой лентой мгновенно превратилась в аккуратный комок болотной трухи, который крокодил брезгливо выплюнул в тину.
Стоявший рядом маленький американский мальчик в веснушках восторженно дернул свою маму за руку:
— Mom, look! That alligator just ate the lady's fashion! (Мама, смотри! Этот аллигатор только что сожрал моду этой леди!)
Ирина проводила взглядом остатки своего «круизного шика», медленно повернулась ко мне и совершенно серьёзным голосом произнесла:
— Так. Записывай, Ярослав Ярославович. Первое: американские аллигаторы абсолютно лишены чувства прекрасного. Второе: мы едем в Майами и идём на Санни-Айлс.


Глава 2 «Маленькая Москва» на Санни-Айлс

Вернувшись в Майами, мы направились в знаменитый район Санни-Айлс-Бич (Sunny Isles Beach), который в Америке ласково, а иногда и с иронией называют «Маленькой Москвой».
История этого места уникальна. В девяностых годах, когда постсоветское пространство только открывало для себя заграницу, состоятельные выходцы из России и стран СНГ начали массово скупать недвижимость на этой узкой песчаной косе. Здесь выросли роскошные башни Дональда Трампа (Trump Towers), а сам район превратился в удивительный анклав. Сюда устремились звёзды эстрады, бизнесмены и тысячи будущих мам — так зародился знаменитый "родильный туризм", превративший Санни-Айлс в самое русскоязычное место во всей Флориде.
Мы шли по Коллинз-авеню, и меня не покидало ощущение, что мы никуда не улетали. Вокруг пестрели вывески: «Аптека», «Нотариус», «Гастроном "Матрёшка"». Из проезжающих мимо премиальных внедорожников гремел разгульный русский поп, а на скамеечках сидели колоритные бабушки в панамах и обсуждали... цены на укроп в местном супермаркете.
— Ярослав, это какое-то зазеркалье, — шептала Ирина, разглядывая витрину магазина с надписью «Свежий квас и пельмени ручной лепки». — Люди уехали за десять тысяч километров, к океану и пальмам, чтобы построить здесь свой собственный спальный район Чертаново, только с пляжем.
Мы зашли пообедать в русский ресторан. За соседним столом сидели три молодые мамочки с колясками. Наш второй курьез случился именно здесь. Ирина, будучи общительным человеком, решила завязать разговор с соотечественницами:
— Девочки, здравствуйте! Мы вот только прилетели. Подскажите, как вам тут живётся, в Америке? Какие культурные особенности вас больше всего поразили?
Одна из мамочек, не отрываясь от айфона, лениво поправила огромные солнечные очки Chanel и вздохнула:
— Ой, женщина, какая культура... Тут главная проблема — найти нормальный детский творожок. Местный американские йогурты — это же чистый яд, сплошная химия! И няни-колумбийки совершенно не понимают, что ребёнку супчик нужно обязательно блендером протирать. Вчера ей говорю: "Потри морковку!", а она мне улыбается и кивает. Прихожу — она её целиком в суп бросила! Кошмар, дикие люди.
Ирина медленно повернулась ко мне, её глаза округлились.
— Вот это я понимаю, геополитические проблемы, — тихо резюмировал я, пряча улыбку в бокале с холодным чаем. — Люди живут на побережье Атлантического океана среди миллионеров, но страдают из-за отсутствия творожка.
— Пойдём отсюда, Ярослав, — шепнула жена, забирая сумку. — А то я сейчас начну читать им лекцию о том, что в семнадцатом веке первопоселенцы вообще без блендеров Америку построили.

Гуляя по Коллинз-авеню, мы с Ириной окончательно потеряли ощущение заграницы. Вокруг разговаривали исключительно на великом и могучем, причём с такими колоритными интонациями, каких сейчас и в Москве не всегда услышишь.
Перед тем как отправиться в порт на наш лайнер, Ирина решила, что нам просто необходимы новые пляжные очки. «Для круизного шика», — как авторитетно заявила она. Наш путеводитель вывел нас к небольшому, но очень ярко оформленному бутику оптики, над дверью которого гордо красовалась вывеска: «Luxury Sunglasses & Miami Style».
За прилавком сидел невысокий, чрезвычайно ухоженный мужчина средних лет в безупречно белом поло и с золотыми часами такого размера, что ими можно было глушить рыбу в океане. На бейджике значилось короткое: «Сёма».
Увидев нас, Сёма мгновенно соскочил со стула. Его глаза зажглись таким искренним, лучезарным восторгом, будто он встретил родных родственников, которых считал без вести пропавшими со времен Октябрьской революции.
— Ой, вы только посмотрите, какие люди зашли к Сёме! — всплеснул он руками. В его голосе зазвучал такой неподражаемый еврейский акцент, густо замешанный на одесском привозе, что Ирина даже замерла с открытым ртом. — Шалом вам, дорогие мои! По лицу вижу, что вы из Москвы или Питера! Причём из хорошей, приличной Москвы, а не из того, что сейчас показывают по телевизору! Что ищет почтенная дама? Защиту для глаз от нашего бешеного флоридского солнца? У Сёмы есть то, чего нет даже у Дональда Трампа в его башне через дорогу!
Ирина, польщённая таким приемом, подошла к стенду с брендовыми очками.
— Да, мы бы хотели посмотреть что-нибудь классическое. Вот, например, эти «Шанель». Сколько они стоят?
Сёма аккуратно, кончиками пальцев, словно это была не пластмасса, а хрустальное яйцо Фаберже, достал очки и бережно вложил их Ирине в руки.
— Мадам, вы имеете потрясающий вкус! Это же чистый эксклюзив, коллекция этого года, Италия, ручная работа миланских девственниц! Для американцев они на витрине стоят восемьсот долларов. Восемьсот! Потому что американцы — они же не понимают в настоящей роскоши, они платят за имя. Но вы... вы же наши! Земляки!
Сёма вдруг сделал заговорщическое лицо, подошёл к нам ближе и понизил голос до интимного шепота:
— Слушайте меня сюда. Я сделаю вам скидку, от которой у моей тёщи в Бруклине случится инфаркт. Только для вас, как для родных москвичей — четыреста пятьдесят долларов! И я ещё бесплатно дам вам фирменную тряпочку из микрофибры, за которую в Париже просят тридцать евро!
— Четыреста рублей... то есть долларов? — Ирина засомневалась и посмотрела на меня. — Ярослав, как думаешь? Хорошая скидка.
Я взял очки из рук Ирины, повертел их. Мой внутренний голос шептал о сомнениях. Пластик на дужках показался мне подозрительно лёгким, а фирменный логотип «Chanel» на правом стекле был нанесён с едва заметным перекосом в полмиллиметра. Кроме того, я прекрасно помнил, что точно такие же очки Катя показывала нам в питерском ДЛТ, и стоили они там значительно дешевле.
Я незаметно достал телефон, зашёл в интернет и вбил серийный номер модели, указанный на внутренней стороне дужки. Через секунду официальный сайт выдал мне суровую реальность: оригинальная цена этой модели в США — всего 250 долларов. Без всяких скидок. Сёма просто завысил цену в три раза, чтобы потом «великодушно» скинуть половину.
— Уважаемый Сёма, — ласково сказал я, возвращая очки на прилавок. — А почему у ваших «миланских девственниц» на официальном сайте эти очки стоят двести пятьдесят долларов в базарный день?
Сёма ни на секунду не смутился. Его лицо не дрогнуло ни единым мускулом. Он лишь скорбным жестом прижал пухлую ладонь к своему поло, посмотрел на меня взглядом незаслуженно обиженного пророка и произнёс с непередаваемым трагизмом:
— Ой, молодой человек, ну зачем вы так говорите? Зачем вы портите этот святой момент доверия своими интернетами? Вы что, не верите Сёме? Я вам скажу больше: на том сайте продают грязную китайскую подделку для бедных студентов! А у меня — оригинал с гарантией! Послушайте меня, мы же с вами земляки! Зачем вы ищете подвох? Мы, русские, друг друга не обманываем!
От этой фразы, произнесённой с чистейшим, эталонным еврейским акцентом посреди Майами, Ирина не выдержала и громко прыснула в кулак.
— Сёма, дорогой, — смеясь, ответил я, забирая Ирину под руку. — Насчёт «мы, русские» — это вы, конечно, сильно сказали. Но обманывать нас действительно не надо. Пошли мы, пожалуй, на свой лайнер. Там хотя бы роботы-бармены не рассказывают про своих бруклинских тёщ, когда наливают ром.
Сёма мгновенно растерял весь свой трагизм. Золотые часы на его руке блеснули, когда он ловко, одним движением фокусника, вернул очки на подставку.
— Ну и ладно, — буркнул он уже совершенно обычным, деловым голосом без всякого акцента. — Не хотите как люди, идите покупайте у американцев в тридорога. Тоже мне, москвичи... Жадные вы какие-то стали!
Когда мы вышли на залитую солнцем улицу, Ирина хохотала так, что ей пришлось опереться на декоративную пальму у входа.
— «Мы, русские, друг друга не обманываем!» — сквозь слёзы повторяла она. — Слава, это шедевр!
— Вот тебе и «Маленькая Москва», — улыбнулся я, поправляя бейсболку. — Ку ку ку ку, карибские корсары ещё не вышли в море, а нас уже пытались взять на абордаж прямо на суше. Пошли быстрее к кораблю, Ириш, от греха подальше, пока нам тут ещё кто-нибудь не продал «оригинальные» индейские лапти из Эверглейдс!



Глава 3 Стальной левиафан «Гармония морей»

Настал день Икс. Мы прибыли в порт Эверглейдс в Форт-Лодердейле, где у причала нас ждал ОН. Круизный лайнер Harmony of the Seas («Гармония морей») — один из самых больших пассажирских кораблей в мире, настоящее инженерное чудо, спущенное на воду в 2015 году. Его длина — 362 метра (это больше, чем высота Эйфелевой башни), а водоизмещение превышает 226 тысяч тонн. На борту одновременно могут находиться почти семь тысяч пассажиров и две тысячи членов экипажа, это настоящий плавучий город, разделённый на семь тематических зон, включая парк с двенадцатью тысячами живых деревьев и кустарников.
Когда мы поднялись на борт, у нас кружилась голова. Мы шли по Королевскому Променаду (Royal Promenade) — огромной улице внутри корабля с магазинами, кафе и даже баром Bionic Bar, где коктейли смешивают два робота-манипулятора.
— Ярослав, я боюсь, что мы тут потеряемся и нас найдут только в конце круиза, — Ирина испуганно жалась ко мне, пока мы искали лифт к нашей каюте на десятой палубе.
— Не бойся, у нас есть интерактивная карта, — успокаивал я её, хотя сам судорожно пытался понять, где у этого левиафана корма, а где нос.
Наша каюта с балконом, выходящем на Акватеатр, размещалась на корме корабля, и каждый вечер с балкона мы смотрели представления акробатов, которые прыгали в глубокий бассейн с тридцатиметровых вышек на фоне заходящего в океан солнца.

В одном из выступлений акробаты были одеты как пираты. Когда шоу воздушных пиратов завершилось под оглушительные аплодисменты зрителей, а неоновые прожекторы погасли, Карибское море за бортом снова стало тёмным, таинственным и бездонным. Мы с Ириной сидели в плетёных креслах на нашем балконе десятой палубы. Лайнер плавно покачивался на волнах, и в этой южной темноте, пахнущей солью и тропическими цветами, было легко представить, что триста лет назад здесь вспыхивали совсем другие огни.
— Знаешь, Ярослав, — Ирина сделала глоток чая и посмотрела на чёрную линию горизонта. — Эти мальчишки-акробаты так весело прыгали с саблями. А ведь для этих мест пираты — не цирковая бутафория, а страшная, кровавая история.
— О да, Ириш, — я поправил плед на её плечах. — Настоящие джентльмены удачи были далеки от романтического образа Джека Воробья. Карибское море в семнадцатом-восемнадцатом веках было главным мировым перекрёстком грабежа.
Я вспомнил книги, которые листал перед поездкой, и мне захотелось, чтобы Ирина почувствовала дух этих вод, мимо которых сейчас так безмятежно нёсся наш круизный лайнер, и я начал свой рассказ:

• Золотой век пиратства родился здесь не от хорошей жизни. Испанская империя вывозила из Нового Света тонны золота и серебра на своих неповоротливых галеонах. Англия, Франция и Голландия завидовали испанцам чёрной завистью, но воевать открыто не всегда могли. Тогда они придумали гениальный юридический ход — каперство. Короли выдавали капитанам официальные "каперские свидетельства" — лицензии на ограбление испанских судов. Так пиратство стало легальным бизнесом. Самым культовым местом Карибов был остров Тортуга недалеко от Гаити и город Порт-Ройял на Ямайке. Порт-Ройял называли "самым грешным городом на Земле". Туда стекались тонны золота, а пираты, вроде знаменитого Генри Моргана, пропивали там целые состояния за одну ночь. Морган, кстати, закончил карьеру уникально: вместо виселицы английский король назначил его вице-губернатором той самой Ямайки, и бывший пират стал вешать своих вчерашних друзей ради государственного порядка. Но природа сама поставила точку в этой вакханалии: в 1692 году чудовищное землетрясение просто смыло Порт-Ройял в океан. Христианский мир тогда вздохнул с облегчением, решив, что это была кара божья».
— Поразительно, — тихо сказала Ирина, вглядываясь в темноту. — Значит, мы сейчас плывём буквально по пиратскому кладбищу. Представляешь, сколько золотых дублонов лежит там, на дне, под нашим килем?
В этот момент из соседней каюты, чей балкон тоже выходил на нашу сторону, послышался глухой стук, а затем над перегородкой показалась взъерошенная голова соседа по имени Пэри. В зубах он сжимал... массивную пластмассовую ложку, а на глазу у него была чёрная повязка, которую он, видимо, стащил из детского набора в сувенирном магазине.
— Ярослав, Ирочка, я извиняюсь, что вмешиваюсь в вашу историческую лекцию! — приглушённо заговорил сосед на английском языке, вынимая ложку изо рта. — я немного понимаю по-русски. Но раз уж вы заговорили о пиратах и золото Моргана... Вы видели, сколько в Майами просят за бижутерию из серебра? Это же чистый разбой! Настоящий Генри Морган плакал бы от зависти, глядя на их ценники!
— Сэр, а повязка вам зачем? — рассмеялась Ирина. — Вы решили штурмом брать кухню на пятой палубе?
— Ой, я вас умоляю, какая кухня, — отмахнулся тот. — У меня в каюте кондиционер сломался, дует прямо в правый глаз, я из-за него теперь выгляжу как одноглазый Флинт! Но я хочу вам сказать, что если мы найдём на дне хоть один испанский галеон, я лично договорюсь на Бруклине, чтобы нам это золото переплавили без лишних вопросов и налогов. У меня там есть один знакомый ювелир, Моня, он делает такие вещи — пальчики оближешь!
— Спасибо, Пэри, мы учтём, — хохотал я. — Если эхолот корабля покажет сундук с дублонами, ты первый пойдешь на погружение в своих капитанских трусах!
Пэри весело подмигнул нам левым, здоровым глазом, прорычал чисто по-пиратски: «Йо-хо-хо!» и скрылся в своей каюте, оставив нас с Ириной допивать чай под тихий, убаюкивающий шёпот карибской волны.

Главным испытанием на лайнере для Ирины стала «Ultimate Abyss» — самая высокая сухопутная горка на море. Она представляет собой гигантскую стальную капсулу в виде фиолетового монстра, по которой нужно скользить на специальном коврике вниз сквозь десять палуб в полной темноте под звуки спецэффектов.
— Слава, нет! Ни за что на свете! — Ирина упёрлась руками в поручни на стартовой площадке шестнадцатой палубы. — Я не полезу в чрево этого железного чудовища!
— Да ладно тебе, Ириш, смотри — вон американские пенсионеры в панамах пачками туда прыгают и вылетают внизу счастливыми, — подначивал я.
В этот момент к нам подошёл жизнерадостный инструктор-филиппинец. Увидев сомнения Ирины, он с широченной улыбкой крикнул: «Go, lady! It’s fun! No fear!» — и слегка подтолкнул её коврик вперёд.
Ирина изящно ухнула в темноту трубы. Следующие двенадцать секунд вся «Гармония морей» слушала чистый, звонкий, ничем не разбавленный визг на самых высоких нотах. Когда я спустился следом на лифте, Ирина уже сидела на лавочке на Променаде. Её причёска была растрёпана, но глаза горели диким азартом.
— Ну как? — осторожно спросил я.
— Ярослав... — тяжело выдохнула она, поправляя блузку. — Это было отвратительно, прекрасно и... давай завтра ещё раз спустимся? Но сначала найди мне рома. Моей нервной системе нужно успокоиться!

Развлечения на борту «Гармонии морей» были за гранью фантастики, и наша сплочённая семейная пара, оставшись без присмотра молодёжи, решила обойти весь этот плавучий Диснейленд для взрослых.
Начали мы с Королевского Променада, где располагался знаменитый Bionic Bar. Это было торжество кибернетики: вместо привычных барменов с шейкерами за стойкой возвышались две огромные белые руки-манипуляторы, точь-в-точь как на автомобильном заводе Ford. Туристы заказывали напитки через планшеты, а роботы с ювелирной точностью хватали бутылки, свисающие с потолка, отмеряли унции, крутили суставами под динамичную музыку и сливали коктейли в пластиковые стаканчики.
— Ну и до чего дошёл прогресс, — Ирина скептически скрестила руки на груди, наблюдая, как левая механическая клешня грациозно взбалтывает лёд. — Ярослав, объясни мне: почему этот манипулятор двигается так, словно у него радикулит?
— Это они ему запрограммировали «стильный барменский вайб», Ириш, — улыбнулся я, нажимая на экран планшета. — Давай закажем фирменный «Карибский туман» с ромом.
Робот принял заказ, лихо крутанулся вокруг своей оси, налил ром, но в самый ответственный момент, когда нужно было добавить ананасовый сок, система дала лёгкий сбой. Вместо того чтобы аккуратно налить тридцать граммов, железный бармен с силой дёрнул поршень, и струя липкого жёлтого сока под давлением выстрелила прямо в лицо стоявшему у стойки американцу!
— О…! — взревел тот, утирая сок со своей бейсболки. — И за этот искусственный интеллект я плачу восемнадцать процентов чаевых, автоматически включённых в счёт?! вы видели этот погром? Эта железяка только что испортила мне приличную рубашку, которую я купил на распродаже в Macy’s за тридцать два доллара!
Робот тем временем как ни в чём не бывало завершил коктейль, элегантно пододвинул стаканчик к краю и мигнул зелёной лампочкой, мол, «Ваш заказ готов, приятного аппетита».


Следующим пунктом нашей развлекательной программы стал каток Studio B на третьей палубе. Да-да, посреди жаркого Карибского моря, где за бортом было плюс тридцать пять, внутри лайнера залили настоящий, идеальный лёд. Днём там проводили профессиональные шоу фигуристов, а по вечерам пускали кататься всех желающих.
— Ярослав, нет! — Ирина затормозила у бортика, испуганно глядя на начищенные до блеска коньки. — Я последний раз стояла на льду в детстве. И тогда это закончилось растяжением связок и двойкой по физкультуре!
В итоге мы вышли на лёд. Я держал Ирину за руку. Наша карибская связка напоминала вуз тяжелораненых бойцов, прорывающихся из окружения. Ирина «ела лёд глазами», её ноги разъезжались в разные стороны под углами, которые противоречили всем законам анатомии.
— Слава, отпусти меня, я сейчас упаду и сломаю себе авторитет! — паниковала жена, судорожно цепляясь за мою шею.
И тут на каток выкатился паровозик из весёлых латиноамериканских туристов, которые бурно праздновали чью-то свадьбу. Они неслись на огромной скорости, держа друг друга за талию. Центробежная сила швырнула этот свадебный экспресс прямо на нас.
Удар был неизбежен. Я, как истинный джентльмен, попытался принять удар на себя, но мои коньки потеряли сцепление. В следующую секунду мы с Ириной, переплетясь руками и ногами, полетели на лёд.
Когда мы наконец выползли со льда, потирая ушибленные места, Ирина заявила, что экстремальный спорт — это не её, и потребовала «интеллектуальных зрелищ».


Интеллектуальные зрелища ждали нас на пятнадцатой палубе в зоне The Attic, где в тот вечер проходила «Дискотека 80-х». Мы думали, что там будет спокойная музыка нашей молодости, но американцы превратили это в сумасшедший карнавал. Все были одеты в неоновые лосины, огромные парики-афро и очки в форме звёзд.
Мы скромно сели за столик в углу, попивая коктейли. Но диджей — задорный парень в блестящем пиджаке — внезапно объявил в микрофон танцевальный баттл между представителями разных стран.
— And now, where is our guests from Europe? From Eastern Europe? Space on the dance floor for Russia! (А теперь, где наши гости из Европы? Из Восточной Европы? Место на танцполе для России!) — закричал он, и прожектор мгновенно выхватил наш столик.
Американцы вокруг дружно зааплодировали и начали скандировать: «Go! Go! Go!»
— Ярослав, мы не можем ударить в грязь лицом перед блоком НАТО, — Ирина решительно поставила бокал на стол и поправила причёску. — Включаем питерский джайв.
Мы вышли в центр круга. Заиграла культовая песня группы ABBA «Dancing Queen». Ирина вспомнила свои студенческие дискотеки в общежитии финэка и выдала такие па и повороты, что у стоявших вокруг американцев челюсти поотвисали. Я как мог подкручивал её, стараясь не наступать ей на ноги и держать ритм.
Весь зал нам аплодировал и в конце баттла нам официально вручили главный приз: две фирменные пластиковые бутылки для воды с логотипом корабля и почётный титул «Короли карибского танцпола».
Когда в два часа ночи мы наконец-то вернулись в свою каюту с балконом, Ирина без сил упала на кровать прямо в одежде, блаженно улыбаясь.
— Знаешь, Ярослав... — тихо сказала она, глядя в потолок. — Я думала, что в круизах люди только едят, пьют коктейли и лениво смотрят на воду. А в итоге за три дня меня раздавили на катке, заставили танцевать перед американцами и назвали королевой дискотеки.
— То ли ещё будет, Ириш, — рассмеялся я, снимая туфли. — В ближайшие дни у нас по плану посещение Гаити, Ямайки и Мексики.Так что копи силы, наш карибский корсарский рейд только начинается!



Глава 4 Карибский калейдоскоп и мексиканский заговор

Лайнер плавно резал ультрамариновые волны Карибского моря, которые за кормой превращались в бурлящий шлейф белоснежной пены. Наша каюта на десятой палубе оказалась настоящим оазисом. Главной её гордостью был просторный балкон с плетёной мебелью. Он выходил и на бескрайний океан и на внутренний двор корабля — на знаменитый Променад и Акватеатр.
По вечерам этот балкон превращался в ложу бенуара лучшего театра в мире. Стоило солнцу утонуть в волнах, как прямо напротив наших окон, между надстройками палуб, натягивали канаты и стальные тросы. Начиналось шоу воздушных акробатов «Пираты Карибского моря». Под грохочущую музыку, в лучах неоновых прожекторов, акробаты в костюмах морских разбойников XVIII века взмывали в воздух, совершали безумные сальто на высоте тридцати метров и скрещивали бутафорские сабли прямо на уровне нашего десятого этажа.
— Ярослав, смотри, смотри! — Ирина в пижаме, с чашкой вечернего чая в руках, восторженно указывала на пирата, который только что пролетел в двух метрах от нашего ограждения, подмигнув ей из-под банданы. — Какая грация!

Первой нашей сухопутной остановкой стал Лабади — частный курорт на побережье Гаити, арендованный круизной компанией. Поначалу этот остров казался сошедшим с рекламного плаката: земля здесь вздымалась крутыми изумрудными холмами, густо заросшими первозданными, влажными джунглями, которые спускались прямо к белоснежной полосе песка. Вода в заливе была настолько прозрачной, что тени от покачивающихся пальм ложились на самое дно, где колыхались морские ежи. Но за этой идиллической витриной угадывалась суровая история первой в мире независимой «чёрной» республики, пережившей диктатуры, бунты и разрушительные землетрясения. Нас отгородили от настоящей, бедной жизни Гаити высоким сетчатым забором с колючей проволокой и вооружённой охраной. Сквозь ячейки этой сетки местные мальчишки с грустными глазами смотрели, как американские туристы со свистом проносятся над бирюзовой водой на «Драконьем дыхании» — самом длинном в мире зиплайне.
Мы с Ириной решили отказаться от экстремальных полётов на тросах и просто пошли гулять по тенистой тропинке вдоль кромки джунглей.
— Какая первозданная красота, — Ирина блаженно зажмурилась, слушая крики диких птиц. — Ярослав, смотри, какие огромные кокосы висят прямо над дорожкой! Вот бы сорвать один, настоящий, дикий.
Буквально через секунду природа Гаити решила ответить на запрос моей жены. С вершины огромной пальмы, громко шурша сухими листьями, сорвался гигантский, размером с хорошую дыню, спелый кокос. Он с глухим, страшным треском рухнул на деревянный настил тропинки в полуметре от Ирины.
Жена с перепугу подпрыгнула так, словно под ней взорвалась петарда, потеряла равновесие и кубарем покатилась с тропинки прямо в густые прибрежные заросли.
— Ирина! — закричал я, бросаясь на помощь.
Из кустов показалась растрёпанная голова моей супруги. Её фирменная соломенная шляпа съехала набок, а из кармана лёгкого сарафана победоносно торчал огромный зеленый лист папоротника. На плече у неё сидел... крошечный кузнечик ядовито-розового цвета.
— Ярослав... — просипела Ирина, отплёвываясь от тропической травы. — Кажется, гаитянские пальмы обладают телепатией. Но в следующий раз, когда я захочу кокос, ты мне просто купи его в баре за пять долларов. Моя нервная система не готова к ковровым бомбардировкам местной флоры!
— Главное, что «дикий кокос» сам к нам пришёл, — хохотал я, вытягивая её из зарослей и отряхивая от песка. — Будет что рассказать Кириллу и Кате!

Этот безумный эпизод со спелым кокосом и розовым кузнечиком заставил нас пересмотреть план прогулки. Просто сидеть на охраняемом, вылизанном до блеска пляже круизной компании, где белые туристы потягивали коктейли «Лабади-люз» из брендированных стаканов, Ирине не позволяла её историко-исследовательская натура.
— Ярослав, ну не могу я так, — тихо сказала она, когда мы вытряхивали песок из её сарафана. — Этот курорт — как золотая клетка. Всё красиво, но это ведь ненастоящее Гаити. Давай дойдём до конца забора, там, я видела по карте, есть калитка. Местные гиды водят небольшие экскурсии вглубь острова, в деревню. Я хочу увидеть, как они живут на самом деле.
— Ириша, ты уверена? — я с сомнением посмотрел на уходящую в гору бетонную стену с натянутой поверх колючей проволокой. — Это тебе не Санни-Айлс с бутиками Сёмы. Гаити — официально одна из самых бедных и неблагополучных стран мира.
— Мы же с тобой в девяностые выживали, Ярослав Ярославович, — твёрдо отрезала жена. — Нас лишениями не испугаешь. Пошли.
У калитки мы нашли официального гида — худощавого гаитянина по имени Жан, одетого в чистую, но сильно застиранную серую футболку с логотипом Royal Caribbean. Стоило тяжёлой железной задвижке за нашими спинами захлопнуться, как глянцевый мир круизного рая исчез, словно его и не было.
Литературное описание Гаити, которое до этого момента складывалось в моей голове из картинок путеводителей, мгновенно столкнулось с суровой, бьющей наотмашь реальностью.

Если Лабади был парадной витриной, то, сделав всего сто шагов вглубь страны, мы провалились в декорации к фильму о постапокалипсисе. Джунгли здесь больше не казались дружелюбными — они наступали на разбитую, размытую тропическую ливнем грунтовую дорогу пыльной, душной стеной. Гаити — это страна, где природа и история сыграли с людьми злую шутку. После восстания рабов в начале девятнадцатого века европейские державы объявили молодой республике жесточайшую экономическую блокаду. Страна десятилетиями выплачивала колоссальную контрибуцию Франции просто за то, чтобы её признали независимой. Столетия нищеты, помноженные на бесконечные перевороты, диктатуру клана Дювалье и чудовищные ураганы, выжали эту землю досуха. Жители буквально вырубили все леса на древесный уголь, из-за чего каменистая почва теперь сползает в океан при каждом дожде, обнажая скелет этого некогда богатого острова.
Мы шли за Жаном по узкой каменистой улочке деревни. Вместо домов здесь стояли лачуги, сколоченные из ржавых листов кровельного железа, кусков фанеры и булыжников. Из окон-щелей, занавешенных старыми тряпками, пахло дымом от костров и нищетой — тем самым специфическим, тяжёлым запахом сырости, немытых тел и гниющих тропических фруктов. У порогов, прямо в серой грязи, копошились абсолютно голые худые дети с огромными карими глазами.
— Господи... — тихо прошептала Ирина, инстинктивно прижимаясь к моему плечу. На её глазах навернулись слезы. — Слава, посмотри на ту девочку. У неё вместо игрушки — ржавая пластиковая бутылка на верёвочке. А мы в Питере ворчим, если в супермаркете нужного бренда молока не оказывается...
Наш следующий забавный — хотя, скорее, трагикомедийный — случай произошёл у местного «супермаркета». Это был обычный деревянный навес, где на прилавке лежали три сморщенных батата, связка зелёных бананов и огромный чан с грязной серой массой.
— Жан, а что это такое в чане? — из чистого любопытства спросила Ирина у нашего гида.
Жан грустно улыбнулся и ответил на ломаном английском:
— This is "bonbon terre", lady. Mud cakes. (Это «грязевые лепёшки», леди).
Я похолодел, вспомнив статьи из интернета. Из-за дикой инфляции и отсутствия продуктов гаитяне смешивают жёлтую местную глину с солью, каплей растительного масла или маргарина, формируют лепёшки и сушат их на солнце. Это не еда в нашем понимании — это способ просто заглушить чувство голода и получить хоть какие-то минералы, чтобы не умереть.
В этот момент к нам подошёл местный продавец — старик с абсолютно седой головой, одетый в дырявую майку. Увидев у Ирины в руках пластиковую бутылку с обычной чистой питьевой водой, которую мы взяли с корабля, его глаза загорелись таким безумным, отчаянным блеском, словно перед ним был слиток золота.
— Aqua... please, aqua... — хрипло зашептал он, протягивая к Ирине сухие, потрескавшиеся ладони.
Ирина, не раздумывая ни секунды, отдала ему бутылку. Старик схватил её, прижал к груди, забормотал что-то и в знак глубочайшей благодарности... протянул Ирине одну из своих глиняных лепёшек, бережно завернутую в обрывок газеты.
— For you, lady. Gift, — кивнул старик, обнажив беззубый рот.
Мы отошли от прилавка. Ирина бережно держала в руках этот серый кусок высушенной грязи, как самую дорогую реликвию.
— Ну что, любимая, — тихо сказал я, пытаясь разрядить обстановку. — Вот мы и совершили наш первый бартер на Гаити. Обменяли стакан питьевой воды на шедевр местной кулинарии. Будешь пробовать? Ну так... на предмет «ноток мокрого подлеска»?
Ирина сквозь слёзы слабо улыбнулась и легонько стукнула меня кулаком по плечу:
— Дурак ты, Ярослав, хоть и умный. Я эту лепёшку в Питер привезу. Поставлю на видное место. И когда наши дети начнут жаловаться на тяжёлую жизнь, на маленькую зарплату, на плохую погоду или отсутствие каких-то продуктов в магазине... я буду молча показывать им этот кусок гаитянской земли. Чтобы помнили, что такое настоящая беда.
Жан вывел нас обратно к железным воротам Лабади. Задвижка снова глухо щёлкнула, и мы мгновенно вернулись в мир белых шезлонгов, брызг шампанского и безмятежной музыки. Но радоваться этому празднику жизни мы уже не могли.
Мы шли к нашему гигантскому лайнеру, и я смотрел на его белоснежный четырнадцатипалубный борт, который теперь казался мне космическим кораблем, случайно приземлившимся посреди средневековой нищеты.
— Знаешь, что самое страшное? — сказал я Ирине, когда мы поднялись на свой балкон десятой палубы. — Эти люди за забором каждый день видят наш корабль. Для них мы — как пришельцы из другой галактики, у которых есть чистая вода, еда и одежда. А между нами — всего лишь сетка с колючей проволокой.
— Да, — Ирина бережно положила завёрнутую в газету грязевую лепёшку в сейф каюты, прямо рядом с паспортами и билетами. — Но именно такие моменты возвращают зрение, Ярослав. Дорога учит не только радоваться, она учит ценить то, что у тебя есть. Пошли на ужин, милый. И... давай сегодня без изысков. Просто скажи официанту, чтобы принёс обычный белый хлеб и воду.
Лайнер задрожал, его мощные двигатели завели свою монотонную песню, и «Гармония морей» медленно отчалила от берегов Гаити, унося нас к берегам Ямайки. Но серые лачуги и глаза маленькой девочки с пластиковой бутылкой на верёвочке навсегда остались в нашей памяти, став самой важной и серьёзной главой этого карибского путешествия.


Следующее утро подарило нам встречу с Ямайкой, которая встретила нас ленивыми, вязкими ритмами регги, солёным сигарным дымом и оглушительным, сбивающим с ног ароматом специй в порту Фалмут. Это был остров вечного солнца, растаманских шапок всех цветов радуги и абсолютного пофигизма. Жизнь здесь текла со скоростью сиропа. Ямайка дышала историей британских сахарных плантаций, пиратских портов вроде Порт-Ройяла и духом Боба Марли, чьи портреты смотрели на нас с каждой стены, отполированной знойным тропическим ветром. Ирина, поймав этот расслабленный вайб, даже попыталась пританцовывать, пока мы покупали сувенирные деревянные фигурки у местного торговца.
Мы устроились за покосившимся деревянным столом в колоритном придорожном дайнере под пальмой. К нам вальяжной походкой подошёл повар — огромный темнокожий мужчина с длинными дредами. На его фартуке красовалась надпись: «No Problem Cooking».
— Hey, mon! Welcome to paradise! — пробасил он. — Try our Curry Goat and Jerk Chicken! (Попробуйте нашу козлятину карри и цыплёнка джерк!)
— Yes, please! One Curry Goat for me, and Jerk Chicken for my husband. И, пожалуйста... not too spicy! (Не слишком остро!) — попросила Ирина.
Повар понимающе прищурился:
— No problem, sister! Light spice. Just for tourists! (Без проблем, сестра! Лёгкие специи. Чисто для туристов!)
Через десять минут перед нами выросли две глиняные тарелки. Ирина изящно зачерпнула ложкой соус карри вместе с кусочком козлятины и отправила в рот.
Следующие три секунды вошли в историю нашего круиза. Лицо моей жены мгновенно приобрело оттенок спелого ямайского помидора. Глаза округлились до размеров пятидолларовых монет. Она замерла, перестала дышать, а из её ноздрей, как мне показалось, потянулись тонкие струйки сизого дыма.
— Во... во... — беззвучно зашевелила губами жена, отчаянно хватая ртом воздух. — Воды-ы-ы!
Я лихорадочно схватил стакан с ледяной водой и протянул ей. Ирина осушила его в один глоток, но это не помогло. Местный перец Scotch Bonnet плевать хотел на законы физики. Он горел синим пламенем.
— Живой огонь! — прохрипела Ирина, слёзы покатились по её щекам. — Ярослав, мой пищевод только что аннигилировал!
— Тормози, не пей воду, станет только хуже! — закричал я. — Срочно ешь рис! Капсаицин водой не смывается!
Я начал лихорадочно запихивать ей в рот сухой пресный рис прямо из своей тарелки. Ирина яростно пережевывала его, и постепенно пожар в её глазах начал утихать. В этот момент из кухни высунулся наш шеф-повар, посмотрел на нас и искренне удивился:
— What’s wrong, mon? It’s completely sweet! My five-year-old daughter eats it like candy! (Что не так, чувак? Оно же абсолютно сладкое! Моя пятилетняя дочь ест это как конфеты!)
— Сладкое?! — Ирина обрела дар речи. — Твоя дочь — огнедышащий дракон, уважаемый! Ярослав, попробуй своего цыплёнка, я требую независимой экспертизы!
Я с опаской отковырял крошечный кусочек мяса джерк и положил на язык. На секунду мне показалось, что это действительно очень вкусно — пряно, ароматно. Но еще через секунду до моих рецепторов добрался тот самый перец. Мой мозг мгновенно выдал сигнал общей тревоги. Такое ощущение, что мне в рот залили расплавленный свинец. Горло перехватило судорогой. Я схватил стоящую на столе банку с местным пивом Red Stripe, зубами сорвал крышку и начал заливать этот пожар прямо из горлышка.
— Ну как? — с ехидной торжественностью спросила Ирина. — Нотки мокрого подлеска чувствуются?
— Кожа... — просипел я, тяжело дыша. — Определенно чувствуется, как с моего языка слезает кожа.
Повар, наблюдая за нашими мучениями, вынес нам по огромному, свежему кокосу. Прохладное, жирное кокосовое молоко сработало как идеальный огнетушитель. Мы оставили повару чаевые «за экстремальные ощущения» и поплелись обратно к кораблю, твёрдо решив до конца круиза питаться исключительно в европейском ресторане.


Но главные события развернулись на острове Косумель в Мексике.

Косумель — это культовое место, остров ласточек в переводе с языка майя. Для европейцев его в 1518 году открыл Хуан де Грихальва. Долгое время остров был базой для пиратов Карибского моря, включая знаменитого Генри Моргана. Они прятались в здешних коралловых рифах и совершали набеги на испанские галеоны с золотом. Сегодня это рай для дайверов и... столица мексиканской текилы.
В одном из местных магазинчиков мы наткнулись на потрясающую бутылку настоящей текилы Don Julio Anejo в изящной глиняной амфоре.
— Ярослав, мы обязаны взять её Кириллу, — загорелась Ирина. — Он же фанат всех этих латиноамериканских штук.
Мы купили бутылку, и тут я вспомнил суровое правило лайнера: проносить свой алкоголь на борт строго запрещено. На входе с причала все сумки просвечивают через рентген, как в аэропорту, а найденные бутылки изымают.
— Ну уж нет, — заупрямился я. — Я не для того отдавал семьдесят долларов мексиканцу, чтобы американские таможенники её конфисковали. Включаем стратегическое мышление.
Наш план «Мексиканский заговор» был разработан прямо на пляже. Бутылка была плоской, но увесистой. Мы зашли в общественный туалет у причала. Ирина достала из пляжной сумки огромное, толстое махровое полотенце с логотипом нашего корабля.
— Так, Ярослав, стой прямо, — шептала жена, оглядываясь на дверь. — Втягивай живот.
Мы плотно прижали глиняную амфору к моей пояснице сзади и начали яростно обматывать меня полотенцем, как мумию. Сверху я натянул просторную пляжную рубашку-гавайку с дикими попугаями. Вид у меня стал специфический: спереди — обычный упитанный турист, сзади — человек, который тайно выносит из Мексики мешок с цементом.
— Ну как? — спросил я, пытаясь дышать.
— Идеально, — оценила Ирина. — Главное — иди естественно и не поворачивайся к ним спиной. Маневрируй как краб!
Мы подошли к пункту досмотра на корабле. Очередь двигалась быстро. Ирина уверенно поставила наши сумки на ленту интраскопа. Я шёл следом, стараясь сохранять на лице выражение абсолютной безмятежности. Офицер безопасности — суровый техасец в форме — мельком взглянул на меня и уже хотел пропустить через рамку металлоискателя. Глиняная бутылка и полотенце рамку бы не зажгли.
И тут Ирина, решив окончательно отвлечь внимание офицера, выдала свою коронную фразу по-английски с сильным русским акцентом:
— Excuse me, sir! My husband is very sick today. Big sunburn on his back! Very painful! (Извините, сэр! Мой муж сегодня очень болен. Сильный солнечный ожог на спине! Очень больно!)
Офицер понимающе и сочувственно кивнул:
— Oh, I see. Sunburn is bad, lady. Let me help him... (О, я вижу. Ожог — это плохо, леди. Позвольте мне помочь ему...)
И прежде, чем я успел сообразить, что происходит, добрый американский таможенник с размаху, по-дружески, от всей души похлопал меня ладонью по «обгоревшей» спине. Точнее — прямо по глиняной амфоре с текилой через слой махрового полотенца.
Раздался глухой, деревянный звук: «Тук-тук!».
Рука офицера наткнулась на что-то каменное и абсолютно твёрдое. Он замер. Мои глаза полезли на лоб от боли и страха, что бутылка разбилась и сейчас по моим шортам потечёт элитный мексиканский алкоголь.
Офицер удивленно прищурился и посмотрел на мою спину:
— What is that? Titanium spine? (Что это? Титановый позвоночник?)
Ирина не растерялась ни на секунду:
— No, sir! It’s a special ортопедический корсет! Из России! For his bad back! (Нет, сэр! Это специальный ортопедический корсет! Из России! Для его больной спины!)
Техасец ещё секунду смотрел на нас, потом уважительно покачал головой, поднял большой палец вверх и произнёс:
— Wow. Russian medicine is tough. Have a good evening, sir! (Вау. Русская медицина — суровая штука. Хорошего вечера, сэр!)
Когда мы зашли в лифт и двери закрылись, мы оба сползли по зеркальной стене от хохота. Бутылка чудом уцелела. Наша карибская контрабанда была успешно доставлена в каюту.

На следующий день после нашего мексиканского триумфа океан решил напомнить, кто здесь главный. Проснулись мы не от ласкового шума карибской волны, а от пронзительного, душераздирающего рева, который загремел из динамиков прямо над нашей кроватью. Семь коротких гудков и один длинный. Международный сигнал тревоги.
Сразу после этого вежливый голос капитана объявил по-английски: «Внимание всем пассажирам. Начинается обязательная учебная тревога (Muster Drill). Пожалуйста, наденьте ваши спасательные жилеты и следуйте к эвакуационным станциям».
— Ярослав! Началось! — Ирина подскочила на кровати, путаясь в простынях как в рыболовных сетях. — Мы тонем?! Скажи мне: эта четырнадцатипалубная дура вообще плавучая? Где моя текила, в случае чего глиняная амфора сработает как балласт или как спасательный круг?!
— Ириша, выдыхай, это плановые учения, — я попытался включить олимпийское спокойствие, хотя сирена орала так, что зубы подпрыгивали. — Без этой тренировки корабль просто не имеет права выйти в океан. Доставай наши оранжевые доспехи из шкафа.
Спасательные жилеты на «Гармонии морей» были под стать самому лайнеру — огромные, дутые, ярко-оранжевые, оснащённые свистками, сигнальными фонариками и такой сложной системой ремней, словно их проектировали в НАСА для полёта на Марс.
Когда мы вышли в коридор десятой палубы, там уже образовалась плотная пробка из таких же перепуганных и заспанных туристов. Вид у всех был потрясающий. По коридору маршировала армия оранжевых пингвинов: почтенные американские пенсионеры в пижамах с уточками, леди в бигуди и шелковых халатах, и мы с Ириной. Я в панике натянул шорты задом наперёд, из-за чего карманы оказались спереди и топорщились как кенгурятник, а Ирина набросила жилет прямо поверх кружевной сорочки. Огромный воротник жилета зажал её голову так, что она могла смотреть только строго вперёд.
Наш первый курьёз произошел прямо у лифтов, которые во время тревоги, естественно, были заблокированы. Ирина, строго следуя нарисованной инструкции, пыталась застегнуть паховые ремни жилета прямо на ходу, спускаясь по лестнице.
— Ярослав, этот ремень слишком короткий! — пыхтела она, тщетно пытаясь защелкнуть пластиковый карабин где-то в районе бедра. — Эти американцы строили жилеты на худых миланских девственниц Сёмы! У меня из-за их ремней сейчас нарушится кровообращение во всем организме!
— Мадам, я извиняюсь, но вы застёгиваете ремень не туда, — раздался сзади густой бас с идеальным одесским выговором.
Мы обернулись. Позади нас по лестнице спускался колоритный мужчина лет шестидесяти в капитанской фуражке, огромных золотых цепях и... очень коротких пляжных трусах. Жилет на нём висел как лёгкое болеро, не прикрывая даже половину могучей груди. На его бейджике было написано «Борис, Нью-Йорк».
— Ой, я вас умоляю, — Борис аккуратно перехватил ремень из рук Ирины. — Вы дёргаете этот хлястик так, будто это чека от противотанковой гранаты. Смотрите сюда, тут надо сначала ослабить натяжение, как у меня на тёщиной даче на шланге, а потом защёлкивать вокруг талии. Оп! Готово! Теперь вы можете тонуть с полным комфортом, дай бог вам здоровья.
— Спасибо, Борис, — выдохнула Ирина, поворачиваясь всем корпусом, так как шея в жилете не двигалась. — А вы, я вижу, опытный моряк?
— Какое там «моряк», — махнул рукой Борис, пока мы плотной оранжевой массой протискивались на четвёртую палубу в главный театр. — Я тридцать лет держу шиномонтаж на Бруклине. Но когда эта баржа начинает так противно гудеть, у меня автоматически включается режим начальника гражданской обороны. Вы, кстати, откуда будете?
— Из Петербурга, — ответил я.
— О! Земляки! Слушайте меня сюда и не говорите, что вы не слышали: когда придём в театр, занимайте места ближе к проходу. Там кондиционеры дуют как в последний раз. И если эти филиппинцы начнут раздавать галеты на случай голодовки — не берите, они сухие и солёные, после них пить хочется, а пиво на этой посудине по восемь долларов за банку! Без учёта чаевых!
В гигантском театре корабля нас рассадили по строгим секторам согласно буквам на жилетах. На сцену вышел офицер безопасности — подтянутый, белозубый парень, который начал долго и монотонно объяснять по-английски, как правильно вести себя при эвакуации.
— And now, families, look at your vests, — вещал офицер в микрофон. — If you are in the water, use your plastic whistle to attract the rescue boats... (А теперь, семьи, посмотрите на свои жилеты. Если вы оказались в воде, используйте пластиковый свисток, чтобы привлечь спасательные лодки...)
Ирина, которая до этого момента с большим подозрением разглядывала привязанный на верёвочке оранжевый свисток у своего правого плеча, решила проверить его работоспособность. Она взяла его в рот и, решив, что он, скорее всего, бутафорский, дунула со всей силы своей диафрагмы.
Звук получился такой мощности, пронзительности и ультразвуковой частоты, словно в закрытом помещении театра одновременно затормозил товарный поезд и наступили на хвост стаду мамонтов.
Ближайшие к нам американские пенсионеры синхронно подпрыгнули в своих креслах, у кого-то из ушей вылетели слуховые аппараты. Весь театр — три тысячи «оранжевых пингвинов» — в гробовой тишине повернул головы в нашу сторону. Офицер на сцене замолчал на полуслове, выронил маркер и уставился на Ирину.
— Wow... — через паузу произнёс офицер в микрофон, нервно улыбаясь. — Excellent volume, lady! If our ship goes down, we don't even need radio. You will just whistle, and Miami will hear you. You will definitely be saved first! (Вау... Отличный объём, леди! Если наш корабль пойдёт ко дну, нам даже радио не понадобится. Вы просто свистнете, и Майами вас услышит. Вас точно спасут первой!)
Ирина мгновенно приобрела цвет своего спасательного жилета и попыталась буквально втянуться внутрь оранжевого воротника, как испуганная черепаха.
Борис сзади одобрительно похлопал меня по плечу:
— Ярослав, я имею вам сказать: ваша супруга — это просто находка для Черноморского флота. Если мы сядем на мель, она своим свистом поднимет на ноги береговую охрану даже в Новой Зеландии!
Когда учебная тревога наконец-то закончилась и нам разрешили вернуться в каюты, мы с Ириной ворвались в свой номер и сдирали эти оранжевые панцири так, словно  снимали скафандры. Ирина упала в плетёное кресло на балконе, тяжело дыша и глядя на залитый солнцем внутренний Променад.
— Ну что, соловей-разбойник мой, — я налил ей стакан холодной воды. — К чрезвычайным ситуациям мы готовы. Свистеть умеешь, текила в чемодане, Борис из Житомира прикроет фланги. Нам теперь никакие карибские айсберги не страшны.
— Ярослав, милый, — Ирина сделала глоток и слабо засмеялась. — Я одного боюсь. Если Кирилл с Катей прочитают эту главу, они решат, что у их родителей на Карибах окончательно разыгрался пубертатный период. Пошли лучше на четырнадцатую палубу. Я видела там бар. Мне срочно нужно продегустировать что-то, что не горит как ямайский перец!

Глава 5 Прозрачное дно и тихий час ламантины в Бискейне

Едва сойдя со стального трапа «Гармонии морей», мы с Ириной снова почувствовали себя предоставленными самим себе. Карибский загар приятно грел кожу, а в багажнике нашего ярко-красного Мустанга, бережно укутанная в махровое полотенце, покоилась мексиканская текила. До авиарейса в Петербург оставалось ещё два дня, и Ирина, заглянув в карту, решительно ткнула пальцем на юг от Майами.
— Ярослав, милый, тут всего в сорока минутах езды есть место под названием Бискейн. Это тоже национальный парк, но в путеводителе написано, что он уникален. Никаких болотных тракторов и удушливых джунглей. Только чистейшая океанская вода и рифы. Поехали? С крокодилами в Эверглейдс мы уже познакомились, надо расширять кругозор.
— Поехали, — согласился я, утапливая педаль газа Мустанга. — Главное, чтобы местная фауна не проявляла повышенного интереса к твоим головным уборам.
Пока наш красный кабриолет летел по шоссе мимо бесконечных ананасовых плантаций Хомстеда, я, по укоренившейся привычке, пересказал жене историю этого удивительного места.

Бискейн — это самый странный национальный парк Америки. Дело в том, что он на 95% состоит из воды. Веками в этих бирюзовых лагунах укрывались индейцы племени текеста, а позже — пираты и контрабандисты всех мастей. Коралловые рифы Бискейна стали последним приютом для десятков старинных деревянных галеонов и огромных стальных пароходов XIX века — здесь находится официальная Тропа затонувших кораблей. В 1960-х годах эту акваторию хотели полностью закатать в бетон и построить гигантский промышленный порт, нефтеперерабатывающий завод и курортный город "Islandia". Но группа отчаянных местных экологов и землевладельцев начала настоящую войну против корпораций. Они возили конгрессменов США на лодках, показывая им девственные рифы, и в 1968 году президент Линдон Джонсон подписал указ, спасший залив от уничтожения.
Мы припарковались у визитер-центра Данте Фасce. Бискейн встретил нас звенящей тишиной, криками белых цапель и фантастическим, изумрудно-бирюзовым зеркалом залива, уходящим к самому горизонту.
Чтобы полностью погрузиться в атмосферу, мы решили взять напрокат двухместный прозрачный каяк. Это чудо инженерной мысли было сделано из высокопрочного поликарбоната, так что, сидя внутри, ты видел сквозь дно лодки абсолютно всё, что происходило под тобой в воде, словно в гигантском аквариуме.
Я сел на заднее сиденье на правах главного гребца. Ирина, в новой соломенной шляпе, купленной в Майами, устроилась впереди в качестве штурмана и вперёдсмотрящего.
— Ярослав, гляди, морская звезда! Прямо под моей левой пяткой! — восторженно кричала она, прижимаясь носом к прозрачному пластику дна. — Ой, а вон стайка полосатых рыбок. Какая прелесть! Это тебе не грязная жижа Эверглейдс, здесь чистый первозданный рай.
Мы плавно скользили по тихой воде залива.

— Штурман, проверьте глубину, мы, кажется, упёрлись в какое-то подводное бревно, — я затормозил веслом, почувствовав, как каяк мягко ткнулся носом во что-то серое и массивное.
— Какое бревно, Ярослав? Тут песчаное дно... Ой! — Ирина замерла, вглядываясь в прозрачный нос каяка.
Прямо под нами, лениво покачиваясь на мелководье, дремала огромная, похожая на гигантскую серую картофелину весом в добрых полтонны, флоридская ламантина. В Америке их ласково зовут «морскими коровами». Это абсолютно безобидные, травоядные вегетарианцы океана, у которых из всех развлечений в жизни — только жевать морскую траву и спать по двадцать часов в сутки.
Судя по всему, наш прозрачный пластиковый каяк, мягко наехавший ей на спину, ламантина восприняла как очень удобное, прохладное одеяло.
Морская корова решила, что пора просыпаться. Она шумно вздохнула, выпустив из ноздрей фонтан брызг, и сделала одно лёгкое, но невероятно мощное движение своим гигантским плоским хвостом.
Этого деликатного манёвра полутонной туши хватило, чтобы наш лёгкий поликарбонатный каяк мгновенно взмыл в воздух, сделал красивый полуоборот и изящно перевернулся вверх дном.
Следующие несколько секунд я помню смутно. Мы с супругой синхронно ухнули в тёплую океанскую воду залива Бискейн. Глубина здесь оказалась чуть выше, чем по грудь, так что мы сразу встали на ноги, по уши облеплённые мелкой морской травой.
— Слава!!! — завопила Ирина, отплёвываясь от солёной воды и пытаясь поймать уплывающее весло. — Меня опять атаковала местная фауна! Что это за подводный бегемот?! Почему в этой стране все животные пытаются со мной обняться?!
— Ириша, без паники, это ламантина, она вегетарианка, она тебя не съест! — хохотал я, вылавливая из воды её новую панаму.
— Вегетарианка?! Да она размером с наш дачный холодильник «ЗиЛ»! — Ирина гневно указала пальцем в воду.
Ламантина тем временем, совершенно не чувствуя за собой никакой вины, медленно и грациозно проплыла между нами. Её круглая мордочка с забавными усами на секунду показалась над водой, она издала тихое, фыркающее «Пф-ф-ф», словно извиняясь за испорченный отдых, и лениво растворилась в бирюзовой глубине.
Наш флот был разгромлен. Перевёрнутый прозрачный каяк медленно дрейфовал неподалёку.
В этот момент из-за поворота протоки показался катер экологической службы парка. За рулём сидел молодой рейнджер в безупречной форме и шляпе. Увидев посреди залива двух людей, которые стояли по грудь в воде в обнимку с вёслами и громко спорили на непонятном языке, он заглушил мотор и удивлённо приподнял бровь.
— Hey, folks! Everything okay? Need some help? (Эй, народ! Всё в порядке? Нужна помощь?) — крикнул он.
— Everything is great, officer! — ответил я, пытаясь сохранить лицо. — Just a small car crash with a sea cow! (Всё отлично, офицер! Просто небольшое ДТП с морской коровой!)
Рейнджер понимающе улыбнулся, подогнал катер поближе и помог нам перевернуть каяк и забраться внутрь.
— Oh, yeah, those manatees love to sleep under kayaks, — рассмеялся он. — They think it’s a spa treatment! (О да, эти ламантины обожают спать под каяками. Они думают, что это спа-процедуры!)
Ирина, выжимая подол своего сарафана, посмотрела на рейнджера с самым строгим выражением лица и выдала по-английски:
— Officer, your cows have a very bad navigation! Next time, please, give them traffic rules! (Офицер, у ваших коров очень плохая навигация! В следующий раз, пожалуйста, выдайте им правила дорожного движения!)
Рейнджер так и сел на своё сиденье от смеха, пообещав провести с ламантинами профилактическую беседу.
Когда мы наконец-то вернулись на берег, сдали каяк и переоделись в сухую одежду в Мустанге, солнце уже медленно опускалось за горизонт Майами, окрашивая небо Бискейна в невероятные оттенки розового, фиолетового и золотого.
— Ну что, карибский корсар мой, — я обнял Ирину, которая увлечённо сушила панаму на торпеде кабриолета. — Как тебе Бискейн?
— Знаешь, Ярослав... — Ирина улыбнулась и прижалась к моему плечу. — Это было потрясающе. Пусть мы мокрые, пусть нас перевернул подводный диван, но эта бирюзовая вода и ламантина... Ради таких моментов стоит жить и лететь на другой конец света. Наша американская трилогия определённо удалась. Теперь можно и домой, в Питер. Показывать детям грязевую лепёшку и пить контрабандную текилу!
Я завёл мотор Мустанга, и мы покатили в сторону аэропорта под тихий шум океанского прибоя, увозя с собой самую лучшую, тёплую и смешную главу нашего третьего путешествия.


Глава 6 Текила в Пулково и новый статус

Наше третье путешествие подошло к концу так же стремительно, как катился по волнам наш белоснежный лайнер. Позади остались тропические ливни, крики чаек, неоновые ночи Променада и лёд в бокалах.
И вот снова Петербург, привычный терминал в Пулково. Нас встречала уже проверенная команда: Кирилл и Катя. Они стояли у заграждения, держа в руках стаканчики с кофе.
— Мама, папа! — Катя бросилась обнимать Ирину. — Ну как? Где фотографии? Как там Карибы?
— Катенька, это было незабываемо, — улыбнулась Ирина, сияя карибским загаром. — Но в следующий раз мы едем все вместе. Твой свёкор на старости лет увлёкся контрабандой, у меня чуть инфаркт в Мексике не случился!
— Какая контрабанда? — удивился Кирилл.
Я молча открыл рюкзак и достал из него тяжёлую, завернутую в то самое пляжное полотенце глиняную амфору Don Julio.
— Держи, сынок. Это тебе привет от пиратов Косумеля. И от сурового таможенника, который лично проверил её на прочность моим позвоночником.
Кирилл бережно взял бутылку, прочитал этикетку и восторженно присвистнул:
— Вау! Папа, ну вы даёте. Настоящая выдержанная! Катя, смотри, они ради нас систему обманули!
— Да уж, — рассмеялась Катя, примеряя подаренную Ириной соломенную ямайскую шляпу. — Ярослав Ярославович, Ирина, вы у нас теперь не просто туристы. Вы официальные карибские корсары!
Мы везли тележку с чемоданами к парковке, Ирина что-то увлечённо рассказывала Кате про роботов-барменов, а я смотрел на свою семью и думал: сколько бы дорог мы ни прошли, сколько бы океанов ни пересекли, самое лучшее в любом путешествии — это возвращаться туда, где тебя ждут. Трилогия нашей семейной Америки была завершена, но книга нашей жизни явно требовала новых глав.