Победитель Чумы. XX. Лютая казнь

Графу Олегу Михайловичу Данкиру (Кирмасову) - посвящается. С глубоким уважением и благодарностью за то, что привёл меня в российское дворянство, утвердил в стремлении быть достойной истории и памяти великих предков. Дворянское звание - не привилегия,а обязанность и ежедневный тяжкий труд на благо Веры, Царя и Отечества... и лишь потом - на благо Семьи и Себя. Многая Вам лета, Ваше сиятельство!


                Дорогие читатели!


Собирая материалы для написания книги о братьях Орловых (предварительное название «Птенцы степной орлицы»), обнаружили, что материалам этим - от реальных документов эпохи до мифов и легенд - конца и края нет. И приняли решение - не укладывать их в «стол», а представить в виде небольших рассказов и повестей, правда, нам ещё неведомо, войдут ли они в книгу.

Григорий Орлов, наш герой, который по-орловски лихо ворвался в эпоху, и по-гамлетовски трагично закончил свою жизнь, предстаёт в повести «Победитель Чумы» истинным героем, возглавившим сражение и поставившим точку в нём. Но один в поле не воин, как известно, и у него, как у каждого воина, были соратники. Нельзя было не рассказать о них!

Удивительные люди, каждый сам по себе - легенда, увы, зачастую - забытая. Ткань истории прядётся людьми. Каждый вносит свою лепту, так или иначе. Вот когда «иначе» - есть, что вспомнить. Есть кому поклониться, кому слово недоброе, а то и проклятие сквозь века отослать. О ком посожалеть...



                ***




                XX


Решения были приняты в согласии с Соборным уложением, а также с традицией многолетней ...

Место казни: там, где злодеяние было свершено, ну или вблизи. Где упал душой, там и останешься телом.  И, конечно, чтоб людное место было, -  площадь, торг. «Торговой казнью» называли битьё кнутом...

Посему привезли на Соборную площадь с десяток «кобыл» (1). Никого на казнь публичную не сгоняли, язва же моровая, карантин. Молчали и колокола московские: наговорились. Не звали к себе. Лишь глашатаи, сообщая на торгах и улицах Москвы о том, что состоится казнь заутра, становились зазывалами. Кто-то их слышал на оживившихся несколько улицах.

А ведь и не мешали людям идти. Всегда найдутся те, которые с болезненным интересом, крайним любопытством и желанием идут туда, где кровь и смерть. В больших городах их особенно много. Смерть от моровой болезни  в городе стала привычной, а потому - скучной. Острота ощущений ушла. А тут предлагалось насладиться особыми болью и ужасом, страданием особым. В первые дни били тех, кто назначено «бить нещадно», а значит - без ограничения ударов, на усмотрение палача. Смертники, по сути. Потом уж тех, кто виноват, но несколько меньше. Кому-то из последних суждено было и выжить. Чтобы уйти «царскою дорогой» на каторгу или поселение в мёрзлую Сибирь. А то в Москве им было жарко!
 
Как не посмотреть на такое, в самом деле!

Как привезли на подводах первую десятку жертв, сопровождаемых священником, место казни, оцепленное солдатами гарнизона, окружено было уже множеством людей, и даже подобие давки было вокруг за лучшие места в первом ряду... Странно: люди, возможно, сами уже  обречённые на смерть, торопились узреть смерть чужую, особо жестокую и кровавую.
 
Площадь гудела, дышала, давила. Толпа, словно единое тело, колыхалась,
зрелищу боли.

- Дай пройти, дай глянуть, - хрипло орал дюжий мужик в засаленном кафтане, локтями проталкиваясь вперёд. Он отпихнул старуху, та охнула, перекрестилась, и отступила, ведь ей спорить с таким себе дороже.

- Вперёд, вперёд, - подбадривал себя молодой парень в рваной шапке. Он вскарабкался на чью-то спину, вцеплялся в плечи впереди стоящих, вытягивал шею.
-Эх, вот это будет зрелище!
 
В первых рядах уже шла нешуточная борьба за место. Кто-то получал зуботычину за излишнюю ретивость:

- Куда прёшь, бесстыжий? Я тут с рассвета стою!
 
- А мне что с того? Я тоже глянуть хочу, не слепой!

Удары сыпались не только словесные. Локоток в бок, толчок в спину, резкий укол пальцем в рёбра - каждый метр приближения к эшафоту давался с боем.

- Пропустите, люди добрые, я ж только одним глазком, - ныл тщедушный мужичок, пытаясь протиснуться между двумя здоровяками.

- Глянь одним глазком с задних рядов, - хохотнул один из них, отпихивая просителя. - Нам тут самим места мало!

Солдаты гарнизона, оцепившие помост, - сосредоточенные, сдержанные, -останавливали напор толпы, отбрасывали тех, кто слишком рьяно рвался вперёд:
- Назад, сказано! Не напирать!

-Да пусти, служивый, хоть краешком глаза! - умолял очередной посадский, но получил прикладом фузеи в грудь, и отлетел в гущу народа...

А как иначе, коли был приказ: «Держать строй! Приклад вперед!».
 
Солдат поправил задравшуюся красную епанчу (2), удовлетворенно взглянул на очистившееся впереди от него пространство. Выпрямился, застыл.

На помосте среди «кобыл»  появился дьяк со свитком. Неторопливо разматывая его, читал громко:

- Во имя её императорского величества Екатерины Алексеевны, самодержицы Всероссийской (следовало, конечно, длинное титулование, но оставим это дьяку), объявляю приговор!

Лицо дьяка трудно было разглядеть снизу, но хорошо видна была борода, которую он каждый раз вздымал к хмурому московскому небу, прочитав отрывок. Руки дьяка подрагивали.

- Посадский человек Фёдор, прозываемый Красный, будучи изобличён :

- в дерзком распространении возмутительных слухов, лживых измышлений о государе императоре Петре Третьем

- в подстрекательстве к бунту во имя сего почившего государя...

-  в нарушении спокойствия, в упорном  неповиновении при задержании...

- и по силе Уложения о наказаниях, кои карают за умысел против государьской чести, за бунтовские речи и смуту, за церковный мятеж...

- По уликам и показаниям свидетелей вина его доказана... Подтверждено Генеральною комиссией Ея Величества... подписано генерал-прокурором  Всеволожским...

- За сие учинить ему наказание битьём кнутом нещадно... дабы прочим неповадно было сеять смуту и колебать основы государственного порядка...

Дьяк закончил читать.

Помощники палача кинулись к Фёдору, уже стоявшему на помосте...

Последний как будто только осознал весь ужас предстоявшей ему муки. Усталость от допросов,  ужасы пытки, потом - время, которое дали, благословенное время, когда кормили и поили, не мучили. Он и товарищи его подавали прошение государыне -помиловать, с ним несколько дней говорил священник, даже лекарь лечил его раны. Раны подзатянулись, священник умягчил душу. И вдруг - заутра объявлена казнь, и как оказалось, лютая. И помилования на этом помосте ему уже не услышать...

- Пустите! Не хочу!

Завязалась потасовка. Отбивался Фёдор также нещадно, как предстояло его бить...
Некоторое время ничего не было толком видно. Помощников у палача было несколько, из команды Бельского. Нашёл и таких по острогам опальный дворянин. Глаз у него был намётан на людей, чьё сердце поросло шерстью. Желающие - были, да не все годились...

Один же помощник был из гарнизонных солдат. Его прошение о «переводе» в заплечных дел мастера было принято благосклонно. На Варварских воротах погиб его брат, среди тех гарнизонных солдат, которых растерзала толпа. Маялся солдат местью...

Именно он через некоторое время оказался на плечах Фёдора, едва ли не удушив его весом - сам был из крепышей. Повернув голову жертвы в сторону, он утапливал её в помост укушенной рукой, с которой стекала кровь, и кричал:

- Будешь знать, как солдат убивать!

Другой помощник палача держал Фёдора за ноги, и не вырваться было ему, не уйти.
Сорвали с него рубаху, подняли, подтащили к «кобыле». Для пущего позору, что ли, и штаны потянул на ходу мстительный солдат книзу. Голову, которой посадский мотал из стороны в сторону, сунули в отверстие, грубо, содрав кожу - а не вертись! Сунули руки в отверстия пыточного снаряда, да завязали на той стороне узлом накрепко - постарался опять солдатик. А чтоб и совсем не двигался бедняга, укрепил он на привязанных  к нижней доске «кобылы»  ногах жертвы мешки с камешками потяжелее - сам собирал вчера, с пониманием и заботою.

И полулежал теперь Фёдор на прогнувшейся под ним  верхней доске с  обнажённой белой, широкой,  выгнутой по самое никуда спиной, без малейшей  возможности двигаться... А доска та была шершавой и с сучьями... опять же было кому постараться... обнажены были и ягодицы, и волею солдата можно было видеть тому, кто жадно ловил подробности, и спереди достоинство, которого видеть не должно...

Жены и сына нет на свете уже, а теперь и слава Богу. Унесла их язва моровая... Как и всю былую жизнь Фёдора. Спалили подворье в Гончарной слободе, где свирепствовала язва. Едва ноги из огня унёс. Он, Фёдор, и рад бы умереть. Но не умер, и рук на себя не наложил. Справедливости возжаждал. Для себя, а потом, как рассказали ему всё, как оно есть, - для России всей и государя-императора. Жив он, и есть у него справедливость для простого люда! У этих, что его схватили, справедливости нет, не дождёшься. Мало он их погубил, надо бы больше. Крепости телесной дал ему Господь немало, а на что он её употребил?

Покаялся он. Отвернулся от содеянного. Ждал, что простит Господь. А вот как повернулось...

Судорога за судорогой пробегали по спине. Побелевшими от ужаса и боли губами шептал Фёдор:

- Помилостивься, Господи. Помоги, Господи...

Священник поднёс к губам его крест. Целовал бы его Фёдор со рвением, которого и жена родная не знала. Да отняли тотчас.
Он не видел ничего боковым зрением - ни свинцовых туч, ни башен и маковок кремлёвских. Одно только видел - палача, приближавшегося к нему, с кнутом в руках.

Зверского не было ничего в палаче. Просто крепкий мужик, лет тридцати, в самой силе. С улыбкой на обычном, ничем не выделяющемся лице. С окладистой бородой. С задорными глазами, глубокого, почти чёрного цвета. Красная рубаха на нем, чёрный фартук, чёрные же штаны и высокая шапка...

В руках его плеть. Смерть это, страшная, жуткая смерть.

Позавидовал Фёдор тем, кого раньше казнили. Сразу, как бунт задавили. Их повесили.
 
Несколько мгновений, как вздёрнут, - и нет тебя. Нет страдания, нет боли. Ах, если бы дали, он вытащил бы жребий...

И по лицу, и по телу Фёдора ползли, сливаясь в ручейки, капли холодного пота. Саднила кожа на голове, сводило ноги. Вонзались шипы и сучки в тёплый беззащитный  живот. Невозможность пошевелиться, расправить сведённое в дугу тело сводила с ума.
 
А крики!

- Давай, кат, начинай уже! Хватит играться!

- Врежь ему уже!

- Посвисти, красавчик, пусть поорёт уже! Заждались!

Где-то там, за спиной, палач расправил плеть, отойдя от жертвы на несколько шагов назад.

Фёдор услышал свист плети всем телом. Вонзилось в плоть разящее жало...
Он кричал, конечно. Крика своего не слышал, это других наслаждал, а для себя слышал лишь боль, которая обрушивалась,  нарастала, от которой не было спасения.

- Эх, - вскрикивал палач, вздымая плеть.

- Аааааа, через мгновение отвечал резким криком Фёдор...

Пять...десять...

- Поддержись, - кричал палач через пяток ударов, от которых глаза вылезали из глазниц, - охолони чуток...

Спину разрывала боль. Ноги, на которых висели мешки, дрожали мелкою дрожью, отказываясь держать. Но повиснуть на сведённых, посиневших руках, связанных насмерть, в которых замирала, затихала жизнь, было невозможно - новая боль раздирала тело...

- Скорей уже, - говорил отвернувшийся в сторону лекарь, - скорее. Что тянуть, Иван Петрович? Сил уж нет, чего держать-то ему. Меня уж ноги не держат.

Чуток, это сколько? Через сколько мгновений взовьётся кнут со вшитыми в него дробинами снова, и опустится на  то, что было спиной, а теперь превратилось в смесь размозжённых, разорванных мышц? Полыхает пожаром, лишая остатков разума. Огонь, вспышка, ещё одна...

Через тридцать ударов поднесли палачу чарочку на подносе.

- Отдохни, Иван Петрович, - просил давешний солдат. - Службу исполнить надо, силушки не потеряй. Рука чтоб крепкая была...

- Убей меня, - бормотал Фёдор. - Убей, солдатик.

Распухший язык не шевелился во рту, и получилось что-то вроде «бе-бе-се». И кто его услышал? И кто бы послушал...

Толпа требовала продолжения. Толпа орала. Толпа ликовала: давно не было такого весёлого дня. Выжили сами, и вот ещё на других посмотреть удалось, кого постигнет смерть ужасающая, страшная. Не мы это, не с нами, есть и похуже нас!
 
Иван Петрович отдохнул уже. Дело надо делать.

Тридцать ударов. Тридцать пять...

Фёдор ещё не умер. Не кричал уже, горло свело. Просто вздрагивал всем телом, шипение или свист вырывались вместо крика.  Кнут добирался до нутра, обнажая рёбра.

 На пятидесятом  ударе лекарь остановил палача, пошел смотреть, дышит ли.

- Не вынесет он, Иван Петрович, и без того. Хватит уже, забили. Смерть в глаза смотрит.

- Ты мне не указ, - отвечал палач. - Государыни указ выполнять буду. Нещадно бить буду, чтоб иным неповадно было. Чтобы помнили. До смерти нельзя было раньше, не приказывали, теперь можно.
 Из глаз изуродованного, окровавленного человека лились слёзы, слёзы кровавые.

-   Ыыыыыыы...- мычал он нечленораздельно.  Он, верно, хотел сказать: люди... людиииии...

Раззадоренный, разозлённый палач  закричал:

- Уксуса мне! Соли! Живучий попался, поиграем ещё...

Он выполоскал своё орудие в растворах. Потомил.

И стегать стал не по спине самой, а по пояснице  и ягодицам.
 
На шестидесятом ударе побежала, потекла кровь на спущенные штаны, вместе с мочою.
 
- Экая гадость, - бормотал лекарь. - Бить по почкам...

Ещё через пять ударов он попросил остановить казнь. Подошёл, не спеша, словно тянул время. А он и тянул - и в душе его, как будто давно очерствевшей,  слагалась песнь  - освобождающей от земных мук смерти.
 
Фёдор дышал редко. Вдруг дыхание  его углублялось, учащалось, до шестого, седьмого вдоха, - и почти сразу исчезало...

- Кончается, - сказал лекарь. - Отмучился, почитай,  уже. Да опустите вы уже кнут, Иван Петрович. Для Вашей деятельности непочатый край ещё. Устанете. Благо, помощники есть, а то бы и сами перетрудились до смерти...
В это самое время дьяк потянул гнусаво:

- Во имя Ея императорского Величества...

Казни продолжились. Ещё четыре «кобылы», новенькие, пахнущие остро свежеструганным деревом, были забрызганы кровью, заблёваны, залиты мочой.
Уставшего палача сменял другой.
 
Трое их было в Москве. Из столицы ещё прислали троих. Ничего, управятся...


                ***





Авторы приносят извинения за большое количество сносок. Как оказалось, оба любят их с детских лет! Оба утверждают, что ещё в детстве получали из них сведения исторические, иногда больше и глубже, чем в учебниках, которые грешили умолчаниями и искажениями. Если не считать английских и иных переводов (шлите свои замечания, владеющие языком, Гугл-переводы часто грешат стилистическими и прочими ошибками), можно сноски и не читать, смысл не потеряется. А нам - приятно!


1. «Кобылой» называли специальное деревянное орудие пыток. Оно представляло собой толстую доску в человеческий рост с тремя отверстиями — для шеи и рук преступника. Когда осуждённого клали на кобылу, он обхватывал её руками, а шея, руки и ноги фиксировались ремнями. Доска закреплялась в земле под углом. В таком положении спина жертвы выгибалась, кожа натягивалась и легко рассекалась от ударов кнутом или плетью. Если палач привязывал преступника так, что тот не мог пошевелиться, то наказываемый мог умереть от паралича сердца уже после нескольких ударов. 
В России «кобыла» использовалась в XVIII–XIX веках. После запрета кнута в 1845 году её продолжали применять, но уже с плетьми.

2. В зависимости от погодных условий солдаты могли носить епанчу - узкую и короткую накидку красного цвета, доходившую до колен.



                ***