А у нас во дворе

На нашей дачной линии интеллигенция цвела буйно, но специфически.


По правую сторону забора проживала Ариадна Николаевна, преподаватель словесности. Она несла свой христианский облик как хрустальную вазу с керосином — бережно, строго и с готовностью плеснуть в любого, кто нарушит правила синтаксиса или благочестия. Жизнь представлялась ей строгим диктантом, где за каждую ошибку Господь непременно выставит жирную двойку на полях вечности.

По левую сторону обреталась Елена Петровна, журналистка с богословским уклоном. Елена Петровна к жизни относилась как к затяжному репортажу, а к Богу — с тихим, доверительным почтением, не требующим ежеминутного отбивания поклонов перед кустами смородины.

Драматическое столкновение двух культур произошло в субботу у покосившегося штакетника.— Очень ограничены в средствах на благоустройство, — вздохнула Елена Петровна, разглядывая сиротливую дощечку. — Возраст, знаете ли, пенсии хватает ровно на то, чтобы не умереть со смеху при её получении.

Ариадна Николаевна немедленно поджала губы, превратив рот в строгую орфографическую черту.

— Надо было раньше думать, — отчеканила она с апломбом человека, который лично просчитал инфляцию на сорок лет вперед.Затем она сделала паузу, величественно повернула голову к небу и добавила в пространство, но так, чтобы штакетник содрогнулся:
— Она оказалась еще хуже, чем я думала!

Елена Петровна удивилась. Как журналист она повидала немало сенсаций, а как богослов знала, что ад часто пахнет не серой, а хорошим лавандовым мылом. Она посмотрела на словесницу с мягким, почти научным интересом.

— Так странно слушать такие фразы, — тихо заметила она, — от человека, который ровно пять минут назад распространялся о своей глубокой религиозности и христианском облике.

Воздух между участками мгновенно заледенел. Ариадну Николаевну словно поймали на пропуске запятой в главном предложении жизни. Её безупречная педагогическая осанка дрогнула. Возразить было нечего: цитировать Нагорную проповедь после такого пассажа было бы затруднительно даже для преподавателя со стажем.

С тех пор Ариадна Николаевна передвигалась по линии исключительно с лицом, которое в народе метко называют «козьей мордой». Встречая Елену Петровну, она отворачивала нос к облакам и цедила сквозь зубы глухое, как из бочки: «Здрасте…», словно делала величайшее одолжение всему православному миру.

Но истинный ад для словесности начался позже.

Елена Петровна бывала на даче наездами — раз в неделю. Приедет, попьет чаю на веранде, посидит с книжкой. А сад её — в диковинном стиле натургарден — жил какой-то своей, явно благословенной жизнью. Сад цвел бесстыдно и непрерывно. Сначала из-под снега дерзко лезли первоцветы, затем победно взрывались рододендроны, а к августу забор утопал в шапках гортензий. Елена Петровна тратила на это чудо ровно полчаса в субботу, просто не мешая природе делать своё дело.

Ариадна Николаевна, жившая на даче безвыездно, от этой несправедливости начала таять на глазах. Её собственный сад, выпестованный по всем правилам агрономии, цвести в таком темпе отказывался.

Тогда словесница перешла к тактике зеркального шпионажа. Стоило Елене Петровне в субботу утром выйти на крыльцо, как за забором немедленно гремело ведро. Ариадна Николаевна вылетала на грядки со скоростью штурмовика и принималась яростно, демонстративно полоть, всем своим видом показывая: «Вот она, истинная христианская аскеза и труд в поте лица! Смотри и кайся, ленивая журналистка!»

Всё, что появлялось у Елены Петровны, через неделю в ухудшенном виде дублировалось у Ариадны Николаевны. Копировалось всё: время полива, фасон косынки и траектория прогулки между яблонями.

Финал этой дачной комедии наступил, когда у забора остановилась третья соседка, Марья Ивановна. Она долго смотрела на бушующие гортензии Елены Петровны, потом перевела взгляд на изможденную Ариадну Николаевну, замершую с тяпкой в позе часового, и восхищенно крикнула Елене Петровне:

— Слушай, Петровна! Как это тебя на даче почти не бывает, а сад у тебя так цветет?!

За забором послышался глухой хруст — кажется, Ариадна Николаевна с перепугу перерубила любимый кабачок.

Елена Петровна ласково улыбнулась Марье Ивановне, скользнула взглядом по затаившейся словеснице и громко ответила:
— А секрет простой, Машенька! Растения ведь всё чувствуют. Я их просто люблю, а не воюю с ними ради чужих оценок. Сами растут, милые!

Ариадна Николаевна стремительно ушла в дом, хлопнув дверью с такой силой, что с крыши слетела кукушка. На следующей неделе «здрасте» из её уст звучало уже так тихо, будто его завернули в три слоя мокрого брезента. А гортензии Елены Петровны продолжали цвести, совершенно не заботясь о том, что о них думает условно интеллигентная общественность.