А одобрит ли такую картинку Познер?

     Есть и очень даже много таких говнюков, что по народной поговорке являются всякой бочке затычкой, вертухай Пучков самый омерзительный из них, сколько чужих, переведённых на русский книг, этот подонок испохабил - не перечесть. Я одного никак не пойму : по кой хер издатель даёт этой свинье возможность что - то там рыгнуть, высрать предисловием или послесловием ? Ладно, в совке существовала квота на жидовню, не удивляет обилие гуревичей, гуровичей и гурвичей в тех же предисловиях, обычное дело для тоталитарной помойки : господин объясняющий заранее тебе, неразумному, разжуёт то, как надо будет понять прочитанное. Но сейчас же другое время ! Смерть пучковым и гоблинам !
    - Это лучшее применение бумажным книжонкам, - всегда говорю я в холодный период, растапливая печь книжками совдеповских графоманов. - Жаль, что с электронными книгами такое не получится.
    А почему не получится ? Ты, тупой мудень, просто быстренько перемотай на читалке рыготню ублюдка Пучкова, и будет тебе счастье. Сказано - сделано.
    - Прояви уважение, - скрипела засохшая муха, безвольно болтаясь в заброшенной пауком паутине, - как минимум - обрати внимание.
    Я проявил и обратил, поднеся к паутине пламя китайской зажигалки. Смотрел и нюхал. Запах палева и жжённой мухи навевал странные ассоциации. Вот бы стать инквизитором, заставить любого писаку Средневековья придумать жанр попаданцев, нехай за пару талеров или флоринов смастырит книжонку о попаданцах, чтобы там обязательно сраный мерз Пучков очутился бы в славном городе Толедо, где я - великий инквизитор.
    - Аутодафе ! - ору я в восторге, отправляя свинью на костёр.
    - Не совсем толерантно, - пеняет мне на мою несдержанность Шарль де Костер.
    - А толерантно, - ору ему в ответ, - сыну Эскобара просить прощения у родственников жертв папы ? Почему даже сионистам Нюрнберга не пришло в их пархатые бошки вынудить дочь Гиммлера покаяться за дела папы ?
    - Выйти на площадь, - зудит кошмарным оводом неуловимый Шендерович, найдясь в кальсонах Этель Войнич, - и покаяться.
    Вот и кайся, тварь. В своём позорном происхождении кайся.
    - Ой, прости мя, люд православный ! - визжит шершавый неуловимый, колотясь лбом о ступени Лобного места. - Маму не выбирают, не моя вина, что жидовка меня высрала.
    - Твоя вина, - говорит тогда коала, выступая из толпы зрителей, - падло, в том, что ты не самоубился, тварь, в тот момент, когда узнал, что жид.
    Визжат опричники, хватают козла и тащут на костёр. Возле костра стою я, Великий Инквизитор с самых больших буквиц, приказываю сурово присовокупить к пидарасу Пучкову ещё и неуловимого Шендеровича. Собакам - собачья смерть.