Мадам Модель

Автор Ren; de Pont-Jest

МАДАМ ПОЛЬ МЭЙРЕН.
ГЛАВА I.
ВЕРА СУБЛАЙЕФФ.

Можно себе представить, что возвращение Веры в Пампельн было совсем не похоже на ее путешествие во Францию. Три месяца назад, когда первое горе от разлуки с отцом и от того, что ей пришлось отказаться от привычного уклада жизни, такого милого и спокойного, среди людей, которые ее обожали, осталось позади, ее охватило страстное любопытство. Несмотря на свою чистоту и неопытность в житейских делах, она, как истинная дочь Евы, радовалась тому, что ее увезли в Париж и что ее ждет жизнь, столь отличная от той, которую она знала до сих пор.
С наслаждением, свойственным женщине в такой обстановке, она устроилась в углу хорошо обставленного мягкими подушками купе, куда ее посадил принц. Там, наедине со своими мыслями, под убаюкивающий стук колес, который ее немного пугал, она и уснула под покровом ночи, почти не жалея о своей девственной постели на ферме Эльва.
На следующий день, когда Пьер Олсдорф, начиная с той роли, которую он собирался сыграть в отношениях с дочерью Сублиева, подошел к ней, чтобы узнать, как она провела ночь, Вера на мгновение опешила. Хозяину пришлось настоять, прежде чем она согласилась сесть рядом с ним за стол в буфете в Кенигсберге. Но, приписав оказанную ей честь необходимости, связанной с путешествием, она почувствовала лишь легкое невинное тщеславие и ничего больше.
Так было на протяжении всего пути, и юная русская красавица, благодаря своей простоте, приехала в Париж, готовая удивляться всему, что будет происходить день за днем, пробуждая лишь ее воображение, пока не наступит момент, когда ее сердце будет тронуто до глубины души.
Как же далеко все это осталось в прошлом! Так далеко, что иногда она задавалась вопросом, не приснилось ли ей все это.
А потом она закрывала глаза, пытаясь снова погрузиться в сон. Она снова и снова прокручивала в памяти самые незначительные события своего пребывания в Париже: как она удивилась, когда Иван пригласил ее за обеденный стол к принцу; как день за днем менялось ее отношение к хозяину, который с каждым днем становился все добрее и внимательнее, и их жизни почти слились воедино; и наконец тот час, от одной мысли о котором ее до сих пор бросало в дрожь, когда судьба бросила ее в его объятия.
Хотя дочь фермера из Эльвы вышла из этих объятий девственницей, мгновенная самоотдача сделала из нее женщину. Она поняла, что любит, и в ней проснулось страстное желание быть любимой.
Чем закончится эта страсть? Она едва осмеливалась думать об этом. Теперь, осознав, какую роль она сыграла, она с трепетом спросила себя, не будет ли принц считать ее слепым орудием, которым он воспользовался, и не разлучит ли он ее с собой навсегда, когда они снова окажутся в Пампельне.
Страх перед этим вызывал у нее горькое чувство; и все же, отбросив эту мысль как невозможную, она боялась думать о том, что неизбежно произойдет, если Пьер Олсдорф, наоборот, захочет, чтобы она осталась рядом с ним. Несомненно, ее отец знал о разводе и переменах в жизни своего хозяина. Указ стал событием, которое, должно быть, обсуждала вся петербургская знать, строя всевозможные догадки о том, почему указ был направлен против князя, а не против его жены, о грехе которой знали все. Почему же тогда Пьер Олсдорф решил притвориться виноватым — вместо нее, — если он ее не любил? Вера не могла понять причину, поскольку не знала закона и последствий поступка человека, которому было отдано все ее сердце.
Все эти размышления странным образом тревожили бедную девушку, которую не успокаивала даже манера поведения ее хозяина. По мере приближения к концу путешествия Пьер становился все более задумчивым и молчаливым. На каждой крупной станции он заходил в купе, где ехала Вера с няней и маленькой Теклой, чтобы убедиться, что они ни в чем не нуждаются, но, казалось, избегал оставаться с ней наедине, и дочь Сублиева тщетно пыталась понять причину. Очевидно, принц пытался избежать объяснений. Что с ней будет? Как она посмела снова предстать перед отцом, который так ревностно оберегал свою честь? Разве смерть не лучше мучений и упреков, которыми ее запугивали?
Всю последнюю ночь в пути несчастная девушка то и дело думала о том, чтобы выброситься из вагона. Но смерть! А если бы ее действительно любили? Тогда она дала волю слезам и вверила себя Божьей воле.
В таком состоянии Вера сошла с поезда в Миттау, где ее ждали кареты князя, присланные из Парижа, чтобы отвезти ее в Пампельн.
Сначала девушка надеялась, что Пьер пригласит ее прокатиться с ним в дрожки, в которых могли поместиться только двое, но он посадил ее в ландо, где уже сидели няня и младенец, и, сказав несколько банальных слов в оправдание за то, что заставил ее так устать, запрыгнул в более легкую карету рядом с Иваном.
Багаж должен был следовать в омнибусе вместе со слугами, приехавшими встречать хозяина.
Едва Вера успела оправиться от очередного разочарования, как после трехчасовой поездки перед ней предстал массивный фасад Пампельна. Вскоре колеса ландо заскрипели по песку внутреннего двора и остановились у лестницы, ведущей к главному входу.
Погруженная в мрачные мысли, дочь фермера вышла из экипажа. Она с удивлением обнаружила, что держит за руку принца, который, отведя ее в сторону у подножия мраморной лестницы, взволнованно произнес:
«Прости меня, дитя мое, за то, что я хранила молчание с тех пор, как мы покинули Париж, но я решила, что мы не будем ничего выяснять до тех пор, пока я не увижусь с твоим отцом. Я послала ему весточку, чтобы он ждал меня в Эльве, где я собираюсь его найти. Через пару часов я снова буду здесь. А до тех пор доверься мне. Надеюсь, скоро ты перестанешь на меня сердиться и больше не будешь сомневаться ни в моей благодарности, ни в моей любви.»
Вера ответила лишь взглядом своих больших ясных глаз, поднятых на него. Пьер Олсдорф сжал ее руки в своих и вскочил в дрожки, запряженные свежими лошадьми.
Девушка провожала его взглядом, пока он не скрылся из виду в конце аллеи, затем медленно поднялась по лестнице и, пройдя через гимнастический зал, вошла в часовню, где преклонила колени на каменном полу и прошептала:
«Если отец отвергнет меня, что мне делать? О, Боже! Сжалься надо мной!»
Вера все еще молилась, когда лорд Пампельн добрался до Эльвы.
«Князь, моя дочь больна?» — воскликнул Сублиев, встретив своего господина у ограды фермы.
«Нет, не волнуйтесь, Алексей, с Верой все в порядке, — ответил Пьер Ольсдорф, спрыгивая с лошади, — но ее присутствие было необходимо в замке. Только поэтому она не поехала со мной». Уже сегодня вечером ты сможешь обнять ее, а завтра, если захочешь, она вернется к тебе. Мне нужно многое тебе сказать.
Пораженный мрачным выражением лица принца и печальным тоном его голоса, фермер последовал за ним, не осмеливаясь задавать вопросы.
В большой нижней комнате фермерского дома, где хозяин Пампельна обычно собирал своих друзей в дни охоты, он сел и жестом велел Сублиеву занять место напротив, предварительно закрыв двери.
Бывший крепостной повиновался, хотя его сердце было полно дурных предчувствий.
— Алексей, — сказал князь Ольсдорф после нескольких минут молчания, — вы должны выслушать меня, не перебивая и не волнуясь понапрасну из-за рассказа о событиях, произошедших в Париже, в которых ваша дочь сыграла важную роль. Я расскажу вам все, ничего не утаивая. Даю вам честное слово.
«Я верю вам, князь, я верю вам», — тихо ответил Субляев.
«Вы знаете, — сказал бывший муж Лизы Баринефф, — что Святейший Синод по ходатайству женщины, носившей мое имя, вынес решение о разводе со мной».
«С вами?»
— Да, против меня. А! Это вас удивляет? Значит, даже здесь знали о моем несчастье. Ну и ну! Да, против меня. Я хотел, чтобы так и было, хотя все было не по моей вине. Но если бы было иначе, то есть если бы развод был в мою пользу, она была бы опозорена, и ее позор отразился бы на мне и на моем сыне Александре. Я бы этого не допустил. Имя Олсдорфа должно оставаться незапятнанным. Чтобы добиться своего, мне пришлось совершить грех, который лишил меня защиты. Ваша дочь была моей сообщницей.
«Моя дочь!» — вскричал Субляев, вскакивая на ноги.
«Я молился, чтобы ты выслушала меня спокойно. Клянусь тебе честью своего рода, что Вера по-прежнему та же непорочная дева, которой ты меня доверила».
Алексей снова опустился в кресло, его глаза наполнились слезами.
Пьер Олсдорф продолжил:
«Не понимая, какую роль она играет, ваша дочь подчинялась мне с такой преданностью и простотой, что чиновник, назначенный для сбора доказательств супружеской измены, в которой я был виновен, был введен в заблуждение, как и сама княгиня, которая сопровождала его, как того требует закон. Благодаря Вере я добился своего. Я не пытался защищаться, а вашу дочь вообще не допрашивали». Мне был вынесен приговор о разводе, но я сохранил за собой опеку над детьми: я говорю о своих детях, потому что у принцессы родилась дочь, от которой я не мог отречься, не обвинив в прелюбодеянии женщину, которую хотел оставить достойной уважения в глазах света; и Лиза Олсдорф по моему приказу станет женой человека, с которым она меня обманула. Ребенка, носящего мое имя, я, разумеется, забрал с собой и отдал на попечение Веры. Вот почему ваша дочь в Пампельне; Она в ужасе от мысли, что, узнав о случившемся вдали от нее, вы можете счесть ее виновной и лишить своей любви.
"Моя дорогая Вера", - воскликнул Сублаев. "О! пусть она сейчас же придет к Эльве. Я никогда не позволю ей узнать, как я страдал из-за ее отсутствия и из-за твоей истории. Я ничего не знал из того, что ты мне только что рассказал, и я верю тебе, как верил бы ангелу с небес. Но если я, ее отец, не сомневаюсь в ее чистоте, то поверят ли другие, зная обо всем, что произошло в этом проклятом Париже, что Вера Сублие всегда была добродетельной девушкой? Что с ней будет? Какой мужчина, дорожащий своей честью, возьмет ее теперь в жены? Ах! Пьер Александрович, хоть вы и уважали ее невинность, вы все же погубили мою дочь».
Пьер Олсдорф опустил голову. Он понимал горе отца, чье имя навсегда запятнано позором дочери.
«Да, — ответил он, — да, Алексей, я глубоко виноват, признаю. Но не бойся. Никто не посмеет усомниться в Вере, когда я поклянусь святыми евангелистами, что она чиста. И я сделаю ее такой богатой, что она найдет себе достойного мужа».
Князь произнес эти слова с таким трудом и с такой вымученной улыбкой, что Субляев вздрогнул. Думая только о судьбе своей дочери, он видел только страдания человека, который унижался перед ним. Он и представить себе не мог, что Пьер Ольсдорф влюблен в Веру, и тем более не предполагал, что она любит его. Такая мысль никогда бы не пришла ему в голову. Он думал только о несчастье, постигшем столь уважаемый дом Олсдорфов. Грех, совершенный княгиней, которую все в Пампельне любили, был для него непостижим, и он всем сердцем жалел этого великого дворянина, которого так бессовестно предала женщина, которую он приблизил к себе. Казалось, он в каком-то смысле разделял этот позор, как давний слуга этой семьи. Его чувства были настолько сильны, что он даже не подумал поблагодарить князя за обещание обеспечить будущее Веры.
Первым снова заговорил Пьер Олсдорф.
«А теперь, — сказал он, — мне нужно еще раз обратиться к преданности вашей дочери. После недолгого путешествия в Санкт-Петербург я надолго покину Россию, а точнее, Европу. Куда я отправлюсь? Не знаю, но далеко, очень далеко отсюда. У Александра и этой маленькой девочки должна быть сестра, ведь у них нет матери, а закон запрещает мне заменять женщину, которая показала себя недостойной». Я хочу попросить Веру стать старшей сестрой для этих двух маленьких сирот. Ей придется жить в замке, где я прикажу слушаться ее так же, как слушаюсь я сам. Прежде чем уйти, я позабочусь о будущем всех них на случай, если со мной что-то случится».
«Зачем вы покидаете нас, князь? — спросил Сублиев. — Зачем вы уходите от нас?»
«Я должен, Алексей. Только время может залечить мою рану. Кто знает, может быть, со временем я и забуду. Могу ли я рассчитывать на вас и на Веру?»
«Моя преданность вам, Пьер Александрович, так же глубока, как и преданность моей дочери, и вы знаете, как она ее доказала». Что прикажешь, то и будет сделано.
- Тогда все в порядке. Пойдем со мной в замок, чтобы обнять твою дочь. Завтра я дам вам свои инструкции, потому что до наступления темноты я должен уехать. Ваша рука, Сублаев. Благодарю вас.
Фермер почтительно взял протянутую ему руку Пьера Олсдорфа и прижал ее к губам. Через пять минут они уже садились в дрожки, чтобы ехать в Пампельн.
Менее чем через полчаса они были на месте. Сублиев, который последовал за своим хозяином в фехтовальный зал, увидел, как Вера выходит из часовни.
Увидев отца, которого она не ожидала увидеть, девочка вдруг остановилась, подавив крик страха, но когда он с улыбкой подошел к ней и раскрыл объятия, она бросилась к нему на грудь со словами: «Папа, милый, милый папа».
«Вера, моя дорогая Вера, — снова и снова повторял Алексей, покрывая ее лоб поцелуями, — князь мне все рассказал. Я не упрекаю тебя. Бог вознаградит тебя за твою преданность. Мы больше не расстанемся. Ты будешь счастлива, как и заслуживаешь».
При этих словах дочь Сублиева перевела взгляд на князя, который стоял рядом и наблюдал за происходящим. Выражение боли на его лице так поразило девушку, что она вырвалась из рук отца и подбежала к нему.
Но Пьер Олсдорф, встревоженный поведением Веры, не дал ей возможности заговорить.
«Успокойся, дитя мое, — быстро сказал он, взяв ее за руки, и его взгляд, как и голос, не оставлял сомнений в серьезности его намерений. — Твой отец знает, какую огромную услугу ты мне оказала, и я сказал ему, что по-прежнему рассчитываю на тебя. Завтра ты узнаешь, о чем я говорю. А пока оставайся здесь, в замке, где ты будешь жить впредь. Твой отец дал свое согласие. Я оставляю тебя с ним». Завтра я снова с вами увижусь.
Не дожидаясь ответа, он быстро ушел, нежно пожав ей руки.
«Бедный принц, — сказал Сублиев, подходя к дочери, — как он несчастен. Кто бы мог подумать, что такое случится? А теперь он собирается покинуть Пампельн, с которым у него связано столько печальных воспоминаний».
«Покинуть Пампельн, — воскликнула Вера, не в силах совладать с собой, — покинуть нас? Куда он поедет?»
— Не знаю, но очень далеко, он мне так сказал. Что с тобой?
Несчастная девушка смертельно побледнела. Она едва держалась на ногах.
— Ничего, ничего, — сказала она, изо всех сил стараясь не выдать себя. — Это, наверное, от усталости после дороги. Позвольте мне лечь спать, отец. Я увижусь с вами завтра, да?
— Да, дорогая Вера, завтра. Я обещал князю прийти завтра и выполнить его указания. А сейчас я вернусь в Эльву. Отдохни хорошенько, и когда проснешься, ты будешь такой же сильной и храброй, как будто и не проехала четыреста лье».
И Сублайе, нежно поцеловав дочь, удалился.
Наступала ночь. Огромные портреты предков Олсдорфов, висевшие на стенах комнаты, рыцарские доспехи, словно до сих пор покрывавшие тех, кто их носил, фантастические тени, которые отбрасывали последние лучи дневного света, проникавшие сквозь цветные стекла готических оконных рам, и царившая вокруг печальная тишина — все это внезапно наполнило Веру таким страхом, что она в ужасе бросилась в комнаты, которые, по словам Ивана, должны были стать ее покоями.
Они находились в правом крыле замка, рядом с покоями сына Пьера и его гувернантки, мадам Бернар, достойной женщины, полностью посвятившей себя воспитанию вверенного ей ребенка. Эти покои обычно предназначались для самых близких друзей принца. Они были очень элегантно обставлены и состояли из гардеробной, ванной и небольшой гостиной.
Едва оказавшись там, Вера разрыдалась.
Итак, все было кончено: принц бросил ее, не заботясь о завоеванной им любви, любви, которую он либо не замечал, либо, возможно, презирал. Он уезжал, оставляя ее наедине с воспоминаниями и отчаянием. Она была для него всего лишь орудием, от которого он безжалостно избавился. Ее мечты были ложью, он не любил ее. Какое ей было дело до того, в каком положении он ее оставил? Разве ее будущее не было разрушено? Зачем же ей тогда оставаться в Пампельне? Нет, она не останется. Только с отцом она могла надеяться на забвение. Она не оставила себе ни одного из дорогих платьев и драгоценностей, которые он ей подарил. Они напоминали бы ей о часах блаженства и надежды, о которых она больше не имела права вспоминать. Она вернется в Эльву такой же бедной и простой, какой была, не завтра, а в ту же ночь, не видя человека, который больше о ней не думал. Она в одиночестве шла по дороге из Пампельна в Эльву, как делала это в детстве, когда знала дорогу только по памяти, потому что в охотничьи дни на ферме останавливались элегантные экипажи, в которых ее возили по Парижу. Тьма ее не пугала. Что может быть хуже того, что она уже пережила? И бедная девочка со слезами на глазах, с волосами, рассыпавшимися по плечам, дрожащими руками перебирала вещи в своих сундуках, пытаясь найти среди шелка и кружев льняное платье и национальный головной убор, которые она надевала за три месяца до отъезда во Францию. Но каждая вещь, к которой она прикасалась, болезненно пробуждала воспоминания о прошлом. Это жемчужное ожерелье было первым подарком принца; Эти бриллианты были в ее ушах в тот вечер в опере, когда ее появление там впервые вызвало такое удивление. Это белое шелковое платье она надевала в итальянскую оперу, когда пела Патти; в эту меховую мантию Пьер Ольсдорф укутал ее, когда они выходили из театра. Эти веера, эти браслеты — она помнила, с какими нежными словами они были подарены ей. На каждой вещи она могла бы поставить дату — так тесно переплелись ее память и сердце.
С ее губ сорвался долгий вздох, вздох любви и отчаяния, и лицо ее залилось румянцем. Она увидела голубой, отделанный кружевом халат, который сняла в ту ужасную ночь, когда был лишь один миг блаженства, когда она, полуобнаженная, обвилась вокруг шеи князя, чтобы защитить его или укрыться за его спиной, когда дверь в ее комнату распахнулась. Сможет ли она когда-нибудь забыть этот миг? Пьер не понимал, как сильно она его любила. Но разве она не выдала себя взглядом в момент этого безумного объятия?
«О нет, — всхлипнула она, готовая упасть в обморок от переполнявших ее чувств, — нет, он никогда меня не полюбит».
«Никогда не полюбит сильнее, чем сейчас, Вера», — вдруг раздался голос, от которого она вздрогнула.
Она упала в объятия Пьера Олсдорфа, который незаметно вошел в комнату и уже некоторое время наблюдал за ней.
«Это ты?» — прошептала дочь Сублиева, закрыв глаза, словно ей приснился новый сон и она хотела продлить его.
Князь скорее отнес ее, чем довел, до большого дивана в углу комнаты. Он уложил ее на диван и, опустившись на колени рядом, сказал:
«Почему ты во мне сомневаешься? Вера, я испытываю к тебе самую искреннюю и нежную привязанность. Я никогда не забуду ни того, что ты для меня сделала, ни того, сколько горя я тебе причинил. Я отвечаю за твое будущее и клянусь, что оно будет счастливым».
«Ты говоришь о моем счастье, Пьер Александрович, а сам меня бросаешь», — всхлипнула девушка, и ее глаза наполнились слезами. «Почему ты уходишь? Почему ты оставляешь меня одну?»
Никогда еще женщина не была столь прекрасна, столь желанна, столь опьяняюща, как Вера в своем горе и целомудренном забвении. Темные волны ее волос рассыпались по плечам, алые губы приоткрылись, словно умоляя о поцелуе, тонкий аромат юности и девичества, который так невинно манил, — все это вскружило голову Пьеру Олсдорфу. Он схватил холодные руки девушки и, чувствуя, как кружится голова, ощутил непреодолимое влечение к ней. Но последний проблеск рассудка остановил его, и, поднявшись, он воскликнул:
"О нет, нет, это было бы недостойным меня проявлением трусости."
Вера, пораженная, приподнялась, и на ее лице отразилась такая боль, что князь, быстро подойдя к ней, торопливо произнес, с трудом сдерживая свои чувства:
«Послушай меня, дитя мое, моя дорогая, моя любимая, и не лишай меня своей отчаянной храбрости, которая так нужна мне. Да, я люблю тебя, но все же я должен уйти. Я должен, это мой долг, чтобы ты по-прежнему была достойна уважения, а я по-прежнему оставался порядочным человеком. Я не допущу, чтобы кто-то подумал, будто то, что случилось в Париже, произошло только ради того, чтобы я был счастлив с тобой. Я никому не позволю обвинить тебя в том, что ты была моей добровольной сообщницей». Сколько времени меня не будет? Одному Богу известно. Возможно, у меня не хватит сил, чтобы продлить нашу разлуку; Но мы должны расстаться — ради тебя и ради меня. Пока я далеко и думаю о тебе, ты будешь матерью для моего сына и того маленького существа, которое носит мое имя и которого я, хоть и не могу любить, не могу бросить. Ты будешь хозяйкой в Пампельне, а потом, когда время, если и не залечит, то хотя бы затянет ужасную рану, которую я получил, я вернусь и ничего не забуду. Прощай.
Не дожидаясь ответа Веры, которая ничего не понимала, кроме того, что он собирается ее бросить, князь Ольсдорф схватил ее в объятия, прильнул губами к ее дрожащим от рыданий губам и, вырвавшись из этого опьяняющего объятия, позволил ей упасть без чувств на диван.
Когда дочь Сублиева открыла глаза, она была одна.
На следующее утро, на рассвете, поцеловав сына и долго поговорив со своим управляющим Бесчевым и фермером из Эльвы, которому он передал письмо для дочери, князь выехал из Пампельна в Санкт-Петербург, где ему предстояло подчиниться воле Святейшего Синода.
У него не хватило смелости снова увидеться с Верой. Он взял с собой только верного Ивана, чтобы рядом был кто-то, на кого можно положиться, если смерть настигнет его вдали от дома.
Две недели спустя Пьер Ольсдорф сел на корабль в Бриндизи, отплывающий в Египет, чтобы начать долгое изгнание, на которое он сам себя обрек. увидеть человека, который больше не думал о ней. Она шла по дороге из Пампельна в Эльву совсем одна, как делала раньше, когда была маленькой девочкой и знала их только в лицо, потому что в дни охоты они останавливались на ферме в элегантных экипажах, похожих на те, в которых она ездила по Парижу. Темнота не испугала бы ее. Какое несчастье может случиться с ней хуже того, что она уже пережила? И бедная девочка, с глазами, полными слез, с рассыпавшимися по плечам волосами и дрожащими руками, перебирала вещи в своих сундуках, чтобы среди шелка и кружев найти льняное платье и национальный головной убор, которые она надевала за три месяца до отъезда во Францию. Но каждая вещь, к которой она прикасалась, болезненно пробуждала воспоминания о прошлом. Это жемчужное ожерелье было первым подарком принца; эти бриллианты были в ее ушах в тот вечер в опере, когда ее появление там вызвало такое удивление. Это белое шелковое платье она надевала в итальянскую оперу, когда пела Патти; в эту меховую мантию ее укутал Пьер Олсдорф, когда они выходили из театра. Эти веера, эти браслеты — она помнила, с какими нежными словами они были подарены ей. На каждой вещи она могла бы поставить дату — так тесно переплелись ее память и сердце.
С ее губ сорвался долгий вздох, вздох любви и отчаяния, и лицо ее залилось румянцем. Она увидела голубой, отделанный кружевом халат, который сняла в ту ужасную ночь, когда был лишь один миг блаженства, когда она, полуобнаженная, обвилась вокруг шеи князя, чтобы защитить его или укрыться за его спиной, когда дверь в ее комнату распахнулась. Сможет ли она когда-нибудь забыть этот миг? Пьер не понимал, как сильно она его любила. Но разве она не выдала себя взглядом в момент этого безумного объятия?
«О нет, — всхлипнула она, готовая упасть в обморок от переполнявших ее чувств, — нет, он никогда меня не полюбит».
«Никогда не полюбит сильнее, чем сейчас, Вера», — вдруг раздался голос, от которого она вздрогнула.
Она упала в объятия Пьера Олсдорфа, который незаметно вошел в комнату и уже некоторое время наблюдал за ней.
«Это ты?» — прошептала дочь Сублиева, закрыв глаза, словно ей приснился новый сон и она хотела продлить его.
Князь скорее отнес ее, чем довел, до большого дивана в углу комнаты. Он уложил ее на диван и, опустившись на колени рядом, сказал:
«Почему ты во мне сомневаешься? Вера, я испытываю к тебе самую искреннюю и нежную привязанность. Я никогда не забуду ни того, что ты для меня сделала, ни того, сколько горя я тебе причинил. Я отвечаю за твое будущее и клянусь, что оно будет счастливым».
«Ты говоришь о моем счастье, Пьер Александрович, а сам меня бросаешь», — всхлипнула девушка, и ее глаза наполнились слезами. «Почему ты уходишь? Почему ты оставляешь меня одну?»
Никогда еще женщина не была столь прекрасна, столь желанна, столь опьяняюща, как Вера в своем горе и целомудренном забвении. Темные волны ее волос рассыпались по плечам, алые губы приоткрылись, словно умоляя о поцелуе, тонкий аромат юности и девичества, который так невинно манил, — все это вскружило голову Пьеру Олсдорфу. Он схватил холодные руки девушки и, чувствуя, как кружится голова, ощутил непреодолимое влечение к ней. Но последний проблеск рассудка остановил его, и, поднявшись, он воскликнул:
"О нет, нет, это было бы недостойным меня проявлением трусости."
Вера, пораженная, приподнялась, и на ее лице отразилась такая боль, что князь, быстро подойдя к ней, торопливо произнес, с трудом сдерживая свои чувства:
«Послушай меня, дитя мое, моя дорогая, моя любимая, и не лишай меня своей отчаянной храбрости, которая так нужна мне. Да, я люблю тебя, но все же я должен уйти. Я должен, это мой долг, чтобы ты по-прежнему была достойна уважения, а я по-прежнему оставался порядочным человеком. Я не допущу, чтобы кто-то подумал, будто то, что случилось в Париже, произошло только ради того, чтобы я был счастлив с тобой. Я никому не позволю обвинить тебя в том, что ты была моей добровольной сообщницей». Сколько времени меня не будет? Одному Богу известно. Возможно, у меня не хватит сил, чтобы продлить нашу разлуку; Но мы должны расстаться — ради тебя и ради меня. Пока я далеко и думаю о тебе, ты будешь матерью для моего сына и того маленького существа, которое носит мое имя и которого я, хоть и не могу любить, не могу бросить. Ты будешь хозяйкой в Пампельне, а потом, когда время, если и не залечит, то хотя бы затянет ужасную рану, которую я получил, я вернусь и ничего не забуду. Прощай.
Не дожидаясь ответа Веры, которая ничего не понимала, кроме того, что он собирается ее бросить, князь Ольсдорф схватил ее в объятия, прильнул губами к ее дрожащим от рыданий губам и, вырвавшись из этого опьяняющего объятия, позволил ей упасть без чувств на диван.
Когда дочь Сублиева открыла глаза, она была одна.
На следующее утро, на рассвете, поцеловав сына и долго поговорив со своим управляющим Бесчевым и фермером из Эльвы, которому он передал письмо для дочери, князь выехал из Пампельна в Санкт-Петербург, где ему предстояло подчиниться воле Святейшего Синода.
У него не хватило смелости снова увидеться с Верой. Он взял с собой только верного Ивана, чтобы рядом был кто-то, на кого можно положиться, если смерть настигнет его вдали от дома.
Через две недели Пьер Олсдорф сел на корабль в Бриндизи, чтобы отправиться в Египет и начать долгое изгнание, на которое он себя обрек.