Жизнь Аввакума до первой ссылки

.

Великим постом 1653 года Никон разослал по церквам указ не творить земных поклонов в Четыредесятницу, исключая лишь четырех больших при чтении молитвы Ефрема Сирина, и креститься тремя перстами, а не двумя. В кружке Неронова, уже настроенном подозрительно и враждебно, увидели в этом начало еретических действий патриарха.

«Мы же задумались, – рассказывает Аввакум, – сошедшеся между собою, – видим, яко зима хощет быти: сердце озябло и ноги задрожали. Неронов мне приказал церковь, а сам един сокрылся, Чудов, – седмицу в палатке молился. И там ему от образа глас бысть во время молитвы: время приспе страдания! Подобает неослабно страдати».

Сильный ропот поднялся среди всего кружка Неронова. Аввакум и Даниил решили выступить с протестом и, ставив «выписку» о поклонах и о крестном знамени, во дали ее Алексею Михайловичу. Этот шаг остался безо вся ких последствий, но протопопы решили все-таки не подчиняться приказаниям патриарха и, не стесняясь, громко осуждали их. Борьба двух направлений, до сих пор остававшаяся на теоретической почве, теперь переходила на практическую, и как характеры лиц, принявших в ней участие, так и глубокое, резкое различие борющихся сторон, должны были сделать ее упорной и ожесточенной.

Никон был не таким человеком, чтобы оставить без ответа брошенный ему вызов на борьбу и смиренно проглотить оскорбление. Но и помимо его характера поступить такими образом ему не дозволяло убеждение в правильности начатого дела, которое осуждали Неронов и его товарищи. Решив воспользоваться против них своей властью, патриарх выжидал для этого только удобного случая, который не замедлил представиться. В июне того же года пришел от муромского воеводы донос на тамошнего протопопа Лонгина, будто он хулит иконы и лик Спасов. Обвинение было вздорное, но оно пригодилось Никону, желавшему показать свою власть протопопам, и он распорядился отдать Лонгина «за жестокого пристава» и созвал собор из низших духовных властей – архимандритов, игуменов и протопопов для суда над ним. На этом соборе разразилось уже открытое столкновение между патриархом и Нероновым с его товарищами. Последние горячо вступились за Лонгина, доказывая, что Никон не имел права подвергать его такому тяжелому наказанию, особенно до полного расследования дела. Всех ревностнее выступил на защиту муромского протопопа сам глава кружка, Иван Неронов, и, не ограничиваясь этим, подверг резкой критике все действия патриарха. В этой критике ясно выставлены были те пункты, которые больше всего поселяли неудовольствие среди бывших доверенных лиц патриарха Иосифа. «Прежде сего, – говорил Неронов Никону, – ты имел совет с протопопом Стефаном (Вонифатьевым), и которые советники и любимы были, и на дом ты к протопопу Стефану часто приезжал и о всяком деле советовал, когда ты был в игуменах, в архимандритах и в митрополитах, и которые боголюбцы посланы государем блаженныя памяти к патриарху Иосифу, чтобы ему доставити по его государеву совету, овых в митрополиты и в архиепископы и епископы, иных в архимандриты, игумены и протопопы, а с государевым духовником Стефаном ты тогда был в советех и не прекословил нигде, и на поставлении их не говорил: анаксиос, а ныне у тебя же люди недостойны стали, и протопоп Стефан за что тебе враг стал? Везде ты его поносишь и укоряешь, а друзей его разоряешь, протопопов и попов с женами и детьми разлучаешь: доселе ты друг нам был, а ныне на нас восстал». По словам раздраженного протопопа, Никон всему верил, в чем бы ни обвиняли их друзей, повторяя: «так-де они делают, такие-де нечестивые, а Стефан-де протопоп и Иоанн им ворам потакают». Коснулся Неронов и того положения, какое заняли при Никоне еще недавно хулимые им «чужестранные» люди: «ты хвалишь, укорял он Никона, – законоположение иноземцев и обычаи их приемлешь. Ныне у тебя то и святые люди: гречане и из малые Русии...» Несмотря на преобладание в этой критике личных мотивов, выдвинутых на первый план, за ними слышался и более общий протест, притом не по поводу ка ких-либо отдельных действий Никона, а против всей принятой им системы, против замены благоверных московских людей «иностранными иноками, ересей вводителями», и такой протест не мог быть удовлетворен частичными уступками.

Но Никон в свою очередь и не думал об уступках. Раз решившись смирить непокорных силой своей власти, он уже не отступал от принятого плана, и по мере того, как протест разгорался и в нем принимали участие новые лица, на их головы обрушивались жестокие кары, направляемые рукой патриарха. Неронов первый поплатился за свою смелость: сперва он лишен был скуфьи и заточен в Симонов монастырь, а затем, 4-го августа 1653 года, отправлен в Вологду, в Спасокаменный монастырь. Его приверженцы решились попытать еще средство отстоять своего вождя и вместе спасти от гибели свое дело и с этой целью подали государю челобитную о возвращении Неронова из ссылки, написанную протопопом Аввакумом. Последний в это время вообще выдвигается вперед и даже пытается после удаления Неронова приобрести значение как бы руководителя деятельностью всего кружка: его пламенная энергия, горячее убеждение в правоте защищаемого дела и способность умелой пропаганды вместе с готовностью идти до последних крайностей в значительной степени оправдывали такие притязания, выделяя его из среды остальных членов кружка.

Далеко не все члены кружка и сторонники Неронова склонны были, однако, признать Аввакума своим вождем, тем более что у многих из них преобладало еще примирительное настроение и нежелание доходить до безусловного разрыва с главой русской церкви, к чему явно вел протопоп. Попы Казанского собора, где он заменил было Неронова, решительно отказались признать его главенство, будучи особенно недовольны тем, что он в своих поучениях народу «много лишняго говорил», крайне резко нападая на распоряжения церковных властей, и предложили ему служить в соборе по очереди, на правах товарищества. Напрасно ссылался Аввакум на свой сан протопопа и на то, что ему Неронов, уезжая, поручил церковь; попы отвечали, что протопоп он в Юрьевецкий, а не в Москве, что же касается Неронова, то он им ничего не говорил насчет подчинения Аввакуму. Тогда последний, раздраженный и оскорбленный, удалился из церкви, отказавшись от всяких сношений с ее священниками, и отправился в дом Неронова. Там решил он отбывать церковные службы, и сторонники его убеждали народ собираться к нему, замечая по адресу казанских попов, что «в иную пору и конюшня лучше церкви бывает».

Но положение главы протестующего кружка, принятое на себя Аввакумом среди начавшейся борьбы, навлекало на него неизбежную месть со стороны патриарха, которого извещали обо всех его действиях. 13-го августа, в субботу, когда Аввакум собрался «с братиею о Господе побдети» в сушиле в Нероновском доме, служба была прервана появлением патриаршего боярина Бориса Нелединского со стрельцами. Протопопа арестовали и отвезли на патриарший двор, где его приковали на цепь и так продержали до утра. Утром, все с цепью на шее, его посадили на телегу, отвезли в Андроньев монастырь и там посадили на цепь в темном погребе. Три дня и три ночи держали здесь протопопа, не давая ему в это время ни пищи, ни воды; только на третий день нашелся какой-то добрый человек, который тайно принес Аввакуму щей и хлеба, и в воображении узника он представлялся не то человеком, не то ангелом. На четвертый день вывели Аввакума из погреба, и архимандрит с братией стали уговаривать его подчиниться патриарху, но совершенно безуспешно. Ни трехдневное сиденье на цепи, ни голод и жажда не могли сломить твердого духа протопопа; истязания только еще боле утверждали его в мысли, что он страждет за правую веру, и придавали ему новые силы. «Журят мне, – рассказывает сам он, – что патриарху не покорился, а я от писания его браню да лаю». Видя безуспешность первых своих попыток, монастырские власти отдали протопопа под начало, осудив его тем на целый ряд физических и нравственных истязаний. «У церкви за волосы дерут, – говорит Аввакум, – и под бока толкают, и за чеп торгают, и в глаза плюют». Четыре недели провел Аввакум в таком искусе и невеселые вести доходили до него за это время через монастырские стены. Слышал он, что и другие члены недавно столь сильного кружка подверглись гонению, что протопоп Даниил сослан в Астрахань, Лонгин расстрижен, но были вести еще более безотрадные. Не все единомышленники Аввакума в одинаковой степени обладали твердостью духа, необходимой для того, чтобы бестрепетно выдержать гонения, и в монастырь, где под строгим началом содержался узник, дошел слух, что самый видный после Неронова и наиболее влиятельный по близости своей к царю приятель его, протопоп Вонифатьев, «ослабел», не стоит уже так сильно за правую веру, не ратует против Никона. Но как истязания и надругательства, к которым привык Аввакум еще в первые годы своей общественной деятельности, так и общее гонение на единомышленников и отступничество некоторых из них, смущая и опечаливая его, не могли отвлечь его от того, что он считал своим подвигом. В нем и теперь сказывалась та же воля аскета, неспособная отступить перед мучениями, какую он обнаруживал еще и раньше, только теперь изменилось его отношение к мучителям, и уже не благословениями отвечал он на истязания: убежденный в том, что он защищает православную веру от готовой поглотить ее ереси, он разражался резкими обличениями, проклятиями и бранью по адресу еретиков – патриарха Никона и его помощников.

Прошло четыре недели и снова повезли Аввакума, прикованного к телеге, на патриарший двор для увещания. Но и эта попытка склонить его к покорности окончилась такой же неудачей, как и предшествовавшие, и Никон, увидев, что ему не удастся сломить дух юрьевецкого протопопа, решился применить к нему крайние меры, бывшие в его распоряжении, – лишение сана и ссылку. 15 сентября 1653 года Аввакума привезли из Андроньева монастыря в Успенский собор и собирались уже приступить к обряду расстрижения его, когда за него вступился сам царь. Алексей Михайлович вполне вверился Никону в церковных делах, соглашаясь с ним в необходимости устроения церкви, отстранял все протесты против него, но его мягкой и добродушной натуре противны были те насилия, какими сопровождалось дело этого устроения в руках патриарха. С Аввакумом его сверх того соединяла личная привязанность, к стойкому протопопу расположена была и царица Марья Ильинична, вообще склонная к старине, наконец, за него мог ходатайствовать и друг его Вонифатьев, еще сохранившей отчасти свое влияние на царя. Поэтому-то, когда Аввакума готовились уже расстригать в соборе, Алексей Михайлович сошел со своего царского места и, подойдя к патриарху, стал упрашивать его избавить мятежного протопопа от этого унижения. Уговоры царя подействовали на Никона, расстрижение Аввакума было отменено, и по отношению к нему ограничились одной ссылкой в Сибирь. Его отвели из собора в Сибирский приказ и через несколько дней вместе с семьей отправили в Тобольск.

Так закончился второй период жизни Аввакума, тот краткий период, когда он, живя в Москве, пользовался сравнительным спокойствием, и когда окружавшая его обстановка находилась в полной гармонии с его настроением и взглядами. После непродолжительного отдыха для него опять наступала пора борьбы и страданий. Но только теперь и эта борьба, и эти страдания получали в сознании самого Аввакума и значительной части современного ему общества иное, новое значение. Если раньше он боролся против слабостей и грехов мира, искореняя их во имя идеалов высшей, духовной жизни, если он мог тогда стоять на почве для всех равно обязательной морали родной старины и только временами, случайно сталкивался с отголосками иных течений, то теперь он стал лицом к лицу с целым учением, построенным на иных началах, чем его собственное, и его деятельность, переходя с частной почвы на общую, приобретала значение защиты целого направления, охраны родного правоверия от грозивших его поглотить чужеземных новшеств. Его личные качества, глубокая убежденность и страстная, непреклонная энергия выдвинули его на одно из первых мест в этой борьбе и в ее зловещем освещении его собственная личность – личность человека, гонимого за убеждения – вырастала до размеров апостола и мученика. Ссылкой в Тобольск для Аввакума открывался долголетний подвиг страдания за проповедуемые им идеи, надевший на него мученический венец и поставивший его на одно из первых и самых почетных мест в ряду апостолов раскола.