Вознесенник

Полуночный ветер сдул с пьедестала фанерный кронштейн, и городской голова, слепнувший от внезапной свободы, полетел в чёртову грядку под администрацией. Коротков смотрел, как серебристый материал — не мрамор, не бронза, а самый обычный ламинированный полипропилен, обклеенный зеркальной пленкой — ловит фонари, ломает их, размножая в сотни кривых солнц. Он не встал. Сидел на бетонном парапете, держа между коленей термос с остывшим кофе, и ждал, когда «Вознесенник» — так назвал его заказчик, закинув в стол чек на триста тысяч — окончательно сдохнет.
Работа была принята в пятницу. В понедельник должна была приехать комиссия по охране памятников, хотя какой памятник тут можно было охранять — непонятно. Памятник бюджетному перераспределению, может быть. Коротков знал анатомию этой черепахи: каркас из профильной трубы, обмотанный армирующей сеткой, надетые на нее, как чулки, полосы пленки. Внутри — два бытовых вентилятора на двенадцать вольт, гудевшие ночами. Приходилось подкрадываться раз в сутки, закачивать воздух, заклеивать швы скотчем. Бог требовал ухода. Был капризен, слезал с пьедестала при порыве ветра сильнее семи метров в секунду.
— Триста, — пробормотал он, дотрагиваясь до горлышка термоса. — Минус налог. Минус аренда грузовика. Минус парни, которые его таскали. Минус взятка инженеру по статике, который подписал, что ветер его не сдует.
Оставалось примерно столько, сколько нужно на старую «Волгу» и тихую жизнь в Подмосковье, где никто не просит создавать образы общей воли. Образ общей воли. Абсурд. Воля не имеет образа. У воли есть кишка, кошелек и страх перед пустотой.

На площади загорелся первый фонарь. Потом второй. Желтые лужи света засияли на мокром асфальте. Из подъезда напротив вышел пьяный ветеран — Коротков узнал его по походке, по тому, как он держал палку не для опоры, а как знамя. Старик останавливался у каждого дерева, что-то шептал корням, а потом плюнул в сторону «Вознесенника». Слюна блеснула на пленке.
— Эй, хлопец, — крикнул старик, не оборачиваясь. — Твой бог течет. Воздух уходит. Ты не знаешь, что даже самый плотный шов не держит вечность?
Коротков не ответил. Он знал. Всё утекает из мироздания. Как смысл из любого текста, если не читать его каждый день.
Вчера на вручении был депутат. Толстый, пахнущий дорогой водкой и табаком. Он резал ленту — красную, синтетическую — большими ножницами с золотыми рукоятями. Фотоаппараты щелкали. «Вознесенник» дернулся, взмыл на три метра, завис пугающе грубо, как застольный тост. Депутат сказал: «Этот символ наших общих стремлений...» Коротков стоял в тени сцены, держа в кармане пульт от вентиляторов, и думал: стремление — это когда ты тянешь веревку, а на другом конце пустота. Он добавил обороты. Бог расправился, стал жестче, блестел во весь рост — двенадцать метров чистого расчетливого блеска.
А сейчас веревки лежали в траве. Коротков видел, как ветеран возился у основания пьедестала с каким-то тупым ножом — пластик резать можно, но металл он не взял. Каркас остался цел.
Телефон в кармане загудел. Коротков увидел номер без имени.
— Да.
— Андрей Сергеич? Это Лёха. С охраны. Тут у вас... ну, объект самоустранился.
— Упал?
— Ну... улетел. Веревки порвал. Он сейчас на крыше торгового ряда висит. Как парус. Или как медуза. — Лёха усмехнулся, звук в телефоне стал хриплым. — Депутат в истерике. Говорит: имидж, рейтинг. Приезжайте, подпишите акт списания. И вентиляторы сдайте, они гробят.
— Хорошо, — сказал Коротков. — Я на месте. Пятнадцать минут.
Он не поспешил. Встал, выпрямился, пошарил по карманам — сигарет нет. Зато нашел  шоколадку. Развернул фольгу — она шуршала в тишине площади так громко, будто он взрывал мост. Съел два кусочка, не чувствуя вкуса. Только текстуру: тающее масло какао, хруст орехов.
«Вознесенник» действительно висел на крыше «Магнита». Огромный, бледный, нелепый. Ветра не было, и он просто лежал, прижатый собственной безвесомостью к профнастилу, как призрак, который передумал уходить. Вентиляторы внутри, скорее всего, уже остановились. Батареи сели. Бог умирал в тишине, не принимая приношений.
Коротков обогнул торговый ряд, зашел во двор, где стояли мусорки и пахло сушеной рыбой и мочой. Лестница на крышу была ржавой, ступеньки скользили. Он поднимался медленно, задерживая дыхание не от усталости, а от привычки: высота не любит суеты.
На крыше было сыро. Конденсат покрыл профлист перламутровой пленкой — такой же, как у бога. Коротков прошел к краю. «Вознесенник» лежал в метре от него. Вблизи он выглядел страшно: скотч на швах пожелтел, в углу рвался, обнажая клетку армирования. Глаз — наклеенный черный кружочек — сполз, приобретая злую, косую форму. Рот — разрез для вентиляции — задирался в безмолвном крике.
Коротков присел на корточки. Тронул пальцем пленку. Холодная. Скользкая. Как лед на пруду в январе.
— Ну что ты, — сказал он тихо. — Не улетел. Жаль.
Внутренний голос, который он обычно называл «заказчиком», шепнул: Акт списания. Утилизация. Вторичное сырье. Двадцать кг пленки — полтинник приемщикам. Но другой голос, старый, зарытый где-то под ребрами, тот, что заставлял его ходить в художественную школу в тридцать лет и рисовать наготу до трех ночи, шепнул: Он выглядит как упавший ангел. Только без холста. Без рамы. Просто каркас и оболочка.
Ветер подул внезапно, с улицы, принеся запах бензина и мокрой листвы. «Вознесенник» вздрогнул. Пленка зашуршала, как сухая трава. Каркас проскрипел — металл устал. Бог хотел улететь. Или просто перевернуться. Показать другую сторону — ту, что без глаз и рта. Гладкую. Идеальную. Зеркальную.
Коротков схватил за край пленки. Материал был крепче, чем казался. Он дернул. Рванул. Звук был громкий, хлопок, как выстрел. Воздух вырвался изнутри с шипением — последнее дыхание вентиляторов. Бог сдулся. Осел на профлист мешком, тяжелым и мокрым.
— Вот так, — пробормотал Коротков. — Триста тысяч. Втерпел.
Он начал сворачивать тело. Не церемонился. Гнул трубы каркаса, рвал скотч, заталкивал пленку в большие черные мешки для мусора, которые прихватил с собой. Мешки тяжелели. В них уходила не просто пленка. Уходила неделя бессонных ночей. Ссора с женой, уехавшей к маме с дочерью. Вкус дешевого вина, которое он пил один на кухне, глядя в черное окно. Страх, что вентиляторы не вытянут. Гордость, когда вытянули. Равнодушие депутата. Усмешка охранника. Плевок ветерана.
Последний кусок — «лицо» с косым глазом — он свернул особо аккуратно. Положил сверху. Завязал мешок. Опустил в люк на крыше, ведущий в подсобку магазина. Там пахло картоном и тараканами.
Спускаясь по лестнице, он споткнулся, ухватился за перила, не упал. Только рукавом зацепился за ржавый штырь — ткань порвалась, но крови не было.
Внизу ждал Лёха. Сидел на пороге, курил, глядя в телефон.
— Ну как? — спросил он, не поднимая головы.
— Сдано, — сказал Коротков. — Акт пиши. Вентиляторы в багажнике. Бери.
— А каркас? — Лёха кивнул на трубы, сваленные у входа.
— Сдавай на цветмет. Две тысячи примерно. На пиво хватит.
— Ты хороший, Андрей Сергеич, — Лёха ухмыльнулся, показывая желтые зубы. — Не как те художники. Наворотили бы трагедию. А ты — деловой человек.
Коротков не ответил. Он открыл багажник «Волги», сбросил туда вентиляторы, мешок с инструментом. Сел за руль. Запах салона — кожа и бензин — обнял его. Ключ в замок. Поворот. Двигатель закашлялся, поймал ритм.
Он выехал на проспект. Движение было плотным, вечерним. Фары резали дождь, начавшийся вдруг. Стеклоочистители стучали: шлеп-шлеп-шлеп. Метроном.
Справа — администрация. Площадь пуста. Пьедестал голый. На нем стоит один фанерный кронштейн, сдутый ветром. Он выглядит потерянным, как палец без ногтя.
Коротков затормозил на красный. В зеркале заднего вида — площадь, фонари, мокрый асфальт. И ветеран. Он стоит у пьедестала. Не уходит. Держит палку вертикально. Что-то делает у основания.
Светофор переключился. Коротков нажал на газ. «Волга» дернулась, ушла в поток.
В зеркале он еще успел увидеть: ветеран отступил. А на пьедестале, на фанерном кронштейне, лежал свернутый кусок зеркальной пленки. Небольшой. Размером с ладонь. Он блеснул в фарах машин, в неоновых вывесках, в дожде. Блестел так ярко, что больно было смотреть. Как глаз. Открытый. Не косой. Прямой.
Коротков повернул руль налево, к кольцу. Дальше — трасса. Дальше — тишина. Дальше — дача, печь, дрова, вино, сон. Без богов. Без каркасов. Без скотча.
Он включил магнитофон. Там была кассета. Бах. Орган. Минор. Бас уходил вжик, вибрируя в груди, в желудке, в костях. Музыка не прощала пустоты. Она заполняла всё: щели в дверях, трещины на ветровом стекле, расстояние между ним и женой, между ним и дочерью, между вчерашним днем и завтрашним.
Он улыбался. Дождь барабанил по крыше. Город оставался позади, мокрый, светящийся, бессмысленный и великолепный в своей бессмысленности. И он ехал. Просто ехал. И это было единственным чудом, в которое он верил.