Банкротство и достоинство цена, которую мы платим

Банкротство и достоинство: цена, которую мы платим

Вадим Генрихович Евдокимов

В предыдущей статье я говорил о двух взглядах на человека — конкуренции на уничтожение и сберегающей конкуренции. Теперь пришло время посмотреть, какую цену платит общество, когда выбирает первый взгляд. Цену, которая измеряется не в рублях и не в процентах ВВП. Цену, которая измеряется в человеческих жизнях.

Петля и выстрел

Это не метафора. Это историческая реальность, которую стыдливо обходят стороной учебники экономики. Банкроты нередко кончали с собой.

Вот лишь несколько примеров. В 1873 году после краха Венской биржи по Европе прокатилась волна самоубийств разорившихся предпринимателей. Газеты того времени пестрели заголовками: «Ещё один банкрот пустил себе пулю в лоб». В России начала XX века купцы-миллионщики, терявшие состояние на биржевых паниках, стрелялись в своих конторах. Морозовы, Рябушинские — это семьи, знавшие не только взлёты, но и падения, и далеко не все эти падения переживали.

В 1930-е годы, во время Великой депрессии, американские фермеры, у которых банки отнимали землю за долги, нередко выходили из зала суда и шли в ближайший сарай с верёвкой. В книге Джона Стейнбека «Гроздья гнева» это описано с документальной точностью: люди теряли не просто средства к существованию, они теряли смысл жить дальше.

В 1990-е годы в России директора заводов, которые не смогли спасти свои предприятия от рейдеров или банкротства, тоже уходили из жизни. Тихо, без газетных заголовков. Инженеры, выброшенные на улицу, спивались и умирали. Это не статистика, это судьбы.

Почему это происходит? Потому что в системе, где конкуренция идёт на уничтожение, достоинство человека намертво привязано к его текущей рыночной стоимости. Ты успешен — ты человек. Ты разорился — ты никто. Социальная смерть наступает раньше физической и зачастую подталкивает к ней.

Механизм уничтожения: как это работает

Давайте разберём механизм, который подводит человека к краю.

В западной модели капитализма риски перекладываются с того, у кого есть капитал, на того, у кого его нет. Это фундаментальный принцип. Собственник всегда защищён лучше, чем работник. Акционер — лучше, чем менеджер. Банк — лучше, чем заёмщик.

Но есть и более изощрённая форма этого перекладывания — штрафование.

Представьте себе инженера, который подписывает контракт. В контракте прописаны штрафы — за срыв сроков, за несоответствие спецификациям, за ошибки в документации. На первый взгляд, справедливо: исполнитель должен отвечать за свою работу. Но присмотримся внимательнее.

Наниматель заинтересован в том, чтобы исполнитель проштрафился. Это не сбой, не исключение, не досадное недоразумение. Это часть бизнес-модели. Штрафы позволяют нанимателю экономить на оплате труда. Штрафы превращают исполнителя в вечного должника. Штрафы держат его в страхе, делают сговорчивее, лишают возможности торговаться. Это скрытое ограбление, облечённое в юридически безупречную форму.

Вот конкретные примеры.

Пример первый. Промышленность. В 2000-е годы один российский машиностроительный завод заключил контракт с иностранным заказчиком на поставку партии станков. Контракт был составлен так, что сроки сдачи были заведомо невыполнимы. Заказчик затягивал согласование документации, менял спецификации на ходу. В итоге завод сорвал сроки и был оштрафован на сумму, сравнимую со всей прибылью по контракту. Конкретный инженер, который вёл проект, был уволен, лишён премии, потерял репутацию. А заказчик получил станки по цене, заниженной на сумму штрафов. Это не ошибка менеджмента — это бизнес-стратегия.

Пример второй. IT-сфера. Стартап нанимает разработчиков с системой штрафов за баги в коде. Но баги неизбежны в любом программном продукте. Это не ошибка, это свойство разработки. Штрафуя разработчика за баги, наниматель просто перекладывает на него издержки собственного бизнеса. Разработчик работает по двенадцать часов, выгорает, теряет здоровье. А наниматель выводит на рынок продукт, затратив на разработку копейки.

Пример третий. Такси-агрегаторы. Водитель оштрафован за опоздание, за отказ от заказа, за низкий рейтинг. Но опоздание часто вызвано пробками, которые алгоритм не учёл. Отказ от заказа — тем, что заказ убыточен. Низкий рейтинг — капризом пассажира. Риски пробок, капризов, убыточных заказов — это риски бизнеса. Но бизнес переложил их на водителя. И водитель работает на износ, спит за рулём, попадает в аварии. Агрегатор не штрафует себя за ошибки в логистике. Он штрафует только того, кто крутит баранку.

Пример четвёртый. Строительство. Подрядчик заключает договор с застройщиком. В договоре — штрафы за каждый день просрочки. Застройщик намеренно задерживает поставки материалов, не обеспечивает доступ к площадке, меняет проектную документацию. Сроки горят, подрядчик оштрафован. Конкретный прораб, который отвечал за объект, лишается зарплаты, бригада — премии. А застройщик сдаёт объект, сэкономив на оплате подрядных работ.

Штрафование — это не дисциплинарный инструмент. Это механизм перераспределения прибыли снизу вверх. От исполнителя к нанимателю. От работника к собственнику. От человека к капиталу.

Русский взгляд: удержать на краю

Русская хозяйственная традиция знала и понимала эту опасность. Именно поэтому она выработала механизмы, которые удерживают человека от падения в бездну.

В крестьянской общине не было банкротства как социальной смерти. Если мужик разорялся — мир не отворачивался. Ему помогали встать на ноги. Не из жалости — из прагматизма. Сегодня помог ты, завтра помогут тебе. Это была круговая порука, но не в том смысле, в каком её ругали большевики, — не порука в укрывательстве преступлений, а порука во взаимопомощи.

В артелях действовало то же правило. Если плотник ошибался и портил заготовку — артель не штрафовала его в пользу нанимателя. Артель покрывала убыток из общего котла, а потом разбирала ошибку, чтобы не повторить её в будущем. Риски раскладывались на всех. Это было подлинное страхование — то самое, о котором я писал, когда разбирал вырождение страховых компаний.

В советское время этот принцип был возведён в ранг государственной политики. Предприятие-банкрот не ликвидировалось — оно перепрофилировалось. Специалистов не выбрасывали на улицу — переучивали. Убытки покрывались не из кармана конкретного инженера, а из государственного резерва. И это позволяло сохранять профессиональные школы, передавать опыт, накапливать компетенции.

Урок девяностых

В 1990-е годы Россия пережила эксперимент по внедрению конкуренции на уничтожение в чистом виде. Заводы банкротились тысячами. Специалисты выбрасывались на улицу без выходных пособий, без переподготовки, без всякой надежды. Штрафы, задержки зарплат, неплатежи — всё это стало нормой.

Результат известен. Демографическая яма. Рост смертности от сердечно-сосудистых заболеваний, от алкоголизма, от суицидов. Разорванные профессиональные школы. Утраченные компетенции. Целое поколение инженеров, которые могли бы ещё двадцать лет создавать новые технологии, ушло в челноки, в охранники, в таксисты.

Это и есть цена, которую платит общество за отказ от сберегающей модели. И платит до сих пор.

Заключение

Достоинство человека не должно быть привязано к его текущей рыночной стоимости. Это главный урок, который я выношу из русской хозяйственной истории.

Когда общество принимает конкуренцию на уничтожение как норму — оно неизбежно приходит к системе штрафов, перекладывания рисков, скрытого ограбления. И рано или поздно ограбленный человек оказывается на краю. А общество теряет его — и его опыт, и его навыки, и его будущий вклад.

Сберегающая конкуренция — это не благотворительность. Это трезвый расчёт. Сохранить человека, переучить, дать ему новое дело — значит сохранить его как экономическую единицу, как налогоплательщика, как носителя знаний.

В следующей статье я разберу, как этот принцип воплощался в традициях русской инженерной школы. Той самой, которая дала нам Туполева, Королёва, Калашникова и которая сегодня может стать образцом для возрождения.

Приглашаю к разговору. Спорить можно и нужно. Замалчивать — нельзя.

Вадим Генрихович Евдокимов