Virtual Light

Виртуальный свет
Уильям Гибсон
(William Gibson)
Курьер прижимает лоб к слоям стекла, аргона, ударопрочного пластика. Он наблюдает, как боевой вертолет пересекает город вдали, словно охотящаяся оса, с мертвой плотью, свисающей из гладкой черной оболочки под грудной клеткой.
Несколько часов назад ракеты упали на северный пригород; семьдесят три погибших, жертвы до сих пор не опознаны. Но здесь, в зеркальных зиккуратах вдоль улицы L C, светящаяся плоть гигантов отдает ночной поток снов ожидающим авеню — все как обычно, мир без конца.
Воздух за окном касается каждого источника света слабым печеночным венцом, оттенком желтухи, незаметно переходящим в коричневатую полупрозрачность. Мелкие сухие хлопья фекального снега, поднимающиеся из канализационных тоннелей, застряли в линзе ночи.
Закрыв глаза, он сосредотачивается на фоновом шипении кондиционера. Он представляет себя в Токио, в этой комнате в каком-то новом крыле старого Императорского дворца. Он видит себя на улицах Тиёда-ку, под гулом поездов. Красные бумажные фонарики выстроились вдоль узкой улочки.
Он открывает глаза.
Восемь пустых пластиковых миниатюрных бутылок аккуратно выстроены вдоль края кофейного столика: японская водка Come Back Salmon, название которой раздражает больше, чем её долгое послевкусие.
Двадцать восемь второстепенных изображений обрамляют русских в их искреннем супружеском союзе; он мельком видит фигуры, выносимые с закопченной автомобильной палубы азиатского парома.
Он открывает ещё одну из маленьких бутылочек.
Теперь эти птички, их головы покачиваются, словно хорошо смазанные механизмы, поглощают своих высокомерных, эгоцентричных бойфрендов. Ракурсы камеры напоминают пыл советского промышленного кино.
Его взгляд скользит по каналу NHK Weather. Через Канзас проходит фронт низкого давления. Рядом с ним, на жутковато спокойном исламском канале, непрерывно повторяется имя Бога в каллиграфическом стиле, основанном на фракталах.
Он пьёт водку.
Он смотрит телевизор.
После полуночи, на пересечении улиц Ливерпуль и Флоренсия, он смотрит на район Зона Роза из задней части белой «Лады», а швейцарский респиратор с нанопорами натирает его свежевыбритый подбородок.
И каждое проходящее мимо лицо скрыто в масках, рты и ноздри скрыты за фильтрами. Некоторые, в честь Дня мертвых, напоминают челюсти ухмыляющихся сахарных черепов, украшенные серебряными бусинами. Какую бы форму они ни принимали, все их производители делают одни и те же сомнительные, косвенно утешительные заявления о вироидах.
Считалось, что он избежит однообразия, возможно, откроет для себя что-то прекрасное или представляющее мимолетный интерес, но здесь только лица в масках, его страх, свет.
Старый американский автомобиль медленно выезжает из поворота, с Авениды Чапультепек, из-под болтающегося бампера выпирают куски углеродного волокна. Пыльная корка смолы цвета колы и разбитого зеркала покрывает каждую его поверхность; видна только лобовая стекла, и она черная и глянцевая, непрозрачная, как чернильное пятно, напоминающее ему о смертоносной капсуле боевого вертолета. Он чувствует, как страх начинает нарастать, плавно, бессмысленно, с абсолютной убежденностью, вокруг этого карнавального призрака, «Кадиллака», этой горящей маслом реликвии в ее призрачном одеянии из запятнанного мозаичного серебра. Почему ему позволено добавлять свою грязь к и без того невыносимой атмосфере? Кто сидит внутри, за черным лобовым стеклом?
Дрожа, он наблюдает, как эта штука проезжает мимо.
«Эта машина…» Он невольно наклоняется вперед, непроизвольно обращаясь к широкой коричневой шее водителя, чьи массивные мочки ушей почему-то напоминают репродукции керамики, предлагаемые по телеканалу, вещающему в отеле.
«Эль коче», — говорит водитель без маски и, обернувшись, кажется, впервые замечает курьера. Курьер видит, как зеркальное отражение «Кадиллака» на мгновение вспыхивает, отражая рубиновый свет лазера ночного клуба, а затем исчезает.
Водитель смотрит на него.
Он говорит водителю вернуться в отель.
Он просыпается от сна, в котором слышны металлические голоса, в сводчатых залах какого-то европейского аэропорта, вдали виднеются фигуры, совершающие безмолвные ритуалы отъезда.
Темнота. Шипение кондиционера.
Прикосновение хлопчатобумажных простыней. Телефон под подушкой. Звуки дорожного движения, приглушенные заполненными газом окнами. Все напряжение, вся паника исчезают. Он вспоминает бар в атриуме. Музыка. Лица.
И да, очки здесь, лежат рядом с телефоном. Он достает их, открывая наушники с чувством тайного удовольствия, которое каким-то образом сохранилось с Праги.
Он любил её почти десять лет, хотя и не думал об этом в таком ключе. Но он больше никогда не покупал никакого программного обеспечения, а чёрные пластиковые рамки начали терять свой блеск. Надпись на кассете теперь нечитаема, она побелела от его прикосновений по ночам. Так много комнат, похожих на эту.

*-03 стр-195 стр.-*