Грамматика тишины

Поэтическая драма в 3-х актах
Место действия:Белгородское приграничье

Действующие лица
Солдат – молодой или средних лет мужчина в камуфляже.
Она – ожидающая, воплощение тыла.
Ангел – женщина (санитарка, врач, волонтёр, военкор).
Друг – второй солдат, однополчанин; может трансформироваться в других персонажей (врага в «Трёхсотых», пленного в «Тринадцатый»).
Хор – несколько актёров, мужчин и женщин, которые могут «надевать» разные маски: однополчан, военкома, хирурга, голоса из чата, матери, ветра, памяти и т.п.

Сценография: минималистичная.
Многофункциональные объекты:
 – стол и стулья/лавочка;
– большая, в человеческий рост рама, достаточно широкая (дверной проём, двери вагона, окно, рамка портрета, портал между мирами, на неё можно набрасывать масксеть для зонирования пространства и создания мизансцен, и т.д.);
– вешалка, на которой висят «маски» – элементы одежды и аксессуары, которые надевают актёры для перевоплощения в тот или иной образ (разгрузка/бронежилет, белый халат, домашний фартук, «антидроновый» плащ, и т.п.)
– деревянный ящик для боеприпасов (в противоположном от стола углу авансцены).
Важную роль играют экран для демонстрации видео и слайдов, свет (прожектор, окопные свечи) и звук, которым создаётся эффект того или иного пространства (гул больничной аппаратуры, тиканье часов, обрывки радиоперехватов, шум боя или вокзала, сирена, объявление о ракетной опасности, звуки природы, города, телефонных уведомлений, тишина).

Музыкальное сопровождение: акустическая гитара, виолончель, живой вокал.


Эпиграф: Грамматика — это не набор произвольных правил; это договор между людьми, которые хотят понять друг друга. 
Роберт Бро

АКТ I: СПЛЕТЕНИЕ

Пролог. Тишина. Звук ветра, далёкого гула. Актёры выходят из разных точек зала, медленно, как тени из памяти, и собираются на сцене. На экране медленно проецируются образы из стихотворения, все участники читают его (кто - одну строку сольно, кто - вместе с другими).
Все:
Обыденность вязкой войны
Крестами вплетается в рамы.
Она – нерожденные сны,
Она – не сошедшие шрамы.
Она – из несказанных слов,
Из наспех насыпанных строчек,
Из мёртвых живых голосов, –
Она обитает где хочет.
А в ней – осязаемый – ты,
Разгаданный прикосновеньем
Во времени – как у черты
Из долгих и кратких мгновений…
Хор, Она, Ангел медленно расходятся к краям сцены, растворяясь в полутьме, повернувшись спиной или полубоком. Солдат остается один в центре, в узком луче света.

Солдат:
Выдал нам повестки наш военкомат.
В ближнем перелеске ляхи, говорят.
Десять километров им теперь до нас.
А сынишке скоро десять лет как раз.

Десять километров – в общем-то, в упор.
Слышен в перехватах польский разговор.
Пять веков – не время. Вот они опять.
А со мной в деревне и жена, и мать.

Что ответить сыну на его вопрос?
Если я и сгину, то чтоб он подрос.
Чтобы рос, учился, радовал семью.
Мне за это нужно устоять в бою.

«Ничего, прорвёмся», – вот у нас какой
Вышел на прощанье разговор мужской.
Я смотрю сынишке в серые глаза –
И под этим взглядом спасовать нельзя...

С последними строками из темноты на авансцену, словно из толпы на перроне, выходят Она и два-три человека из Хора. Солдат и Она «прощаются» у рамы-двери вагона, «поезд трогается», Солдат отходит в затемнённую, дальнюю часть сцены. Хор и Она замирают, смотрят в одну точку (на уходящий поезд).

Хор:
Провожала:
Провожала до перрона;
Ах, как мало
Постояли у вагона.

Им бы время,
Да не капли, да не крошки!
Не присели,
Не присели на дорожку...

Она:
Пел ли ветер,
Или солнышко светило?
Да на свете
Разве это важно было?

Хор:
Не звучало:
"Жди меня", и всё такое.
Всё молчала,
И без слов прощались двое.
Она медленно проходит сквозь неподвижных людей Хора, выходит на первый план. Хор, закончив текст, так же медленно отступает в темноту, оставляя Её одну.

Она:
У вокзала...
У вокзала улыбалась –
Провожала.
Ни слезинки не сорвалось...

Свет на Ней гаснет. Одновременно с разных сторон выходят Ангел и женщины Хора. Они деловито, без суеты «включают» свет (жест рукой), ставят воображаемые кастрюли, берут воображаемые ножи. Звук нарезания овощей (звуковое оформление). Она надевает фартук с вешалки, вливается в их строй, становясь одной из «мам».

Ангел, Она, Хор (ритмично занимаясь готовкой):
Морок туманный спадает,
Хлюпает в лужах дождём.
Женщины плитку включают,
Лёгким щелчком разрешают
Дню наступить за окном.

Ловко снимает с картошки
Жёлтую шкурку одна:
Варится борщ для Серёжки.
Ромки, Никиты, Алёшки.
Не подведи, старшина!

Нет из-за ленточки долго
Вести от этих ребят.
Кто с Енисея, кто – с Волги.
Мины, снаряды, осколки…
Где вы, Иван и Ринат?

Над деревенькою сонной
Стала белёсой луна.
Здесь их хранят телефоны.
С полочки смотрят иконы.
Всех приведи, старшина!

Жарит котлеты другая,
Третья готовит салат.
Мама, хотя не родная.
Каждая женщина знает:
Мама она для солдат.

Сыр, колбаса, разносолы, –
Прост и привычен здесь стол.
Дом – после ночи тяжёлой,
Дом – чтобы воин весёлый
И – человечный ушёл.

Не на зарплате казенной
Их придорожный приют.
Женщины, мамы и жёны
Держат рубеж обороны –
Место, где любят и ждут.

Ангел и Хор «снимают фартуки», медленно уходят вглубь сцены. Свет фокусируется сначала на Ней, которая остается на месте, задумавшись, а затем переходит на Солдата, который поднимается из глубины сцены или выходит из-за рамы с листком бумаги в руке. Присев на ящик для боеприпасов, он начинает писать.

Солдат:
Милая, доверчивая Лена!
Наш потрепанный в боях и дружный взвод
С братским уваженьем неизменным
Свой привет тебе с позиций шлёт.

Как вы там? Волнуетесь, наверно?
Не смотрите мрачных новостей.
Здесь у нас, малыш, не всё так скверно,
То есть раньше было тяжелей.

А теперь – затишье до работы.
Вот пишу, и рядом, горяча, –
Талисман уюта для пехоты, –
Светит мне окопная свеча

В банке из-под сладкой кукурузы
(Вспомнился твой «крабовый» салат!).
Волонтёры их прислали с грузом
Новых карематов для ребят.

Мы теперь практически богаты!
К нам прибившийся весной голодный пёс
На харче из каш и концентратов
Округлился малость и подрос.

Из Батончика он вымахал в Батона.
Боевой товарищ хоть куда!
Шутим мы, что будет на погонах
У него майорская звезда…

Милая моя, читать так странно
С тонкого бумажного листка
После телефонного экрана,
Как ты мне близка и дорога.

Не Дубровский, да и ты – не Маша,
Если можно просто позвонить.
Но теперь все чувства – только наши,
И письмо – связующая нить.

Попрочней, чем будет вытяжная
У ручной гранаты на чеке.
И длиннее. Это точно знаю.
Ты – со мной, хотя и вдалеке…

Во время чтения письма Она в своей зоне у стола медленно садится, как бы получая это письмо, вскидывает голову на слова «Милая моя, пишу я трудно...». Между ними через сцену протягивается луч света — «связующая нить».
Милая моя, пишу я трудно.
Без привычки скуп солдатский слог.
Не читай письма другим: прилюдно
Потеряет всю правдивость строк.

Я надеюсь, и люблю, и верю.
Ты – надейся и люби, и жди.
Маленькая ты моя, потери
Этих дней, прошу, перетерпи.

Слёзы, что ты тихо переплачешь,
Не признавшись в этом никому,
Для меня гораздо больше значат,
Чем прилёты сквозь ночную тьму.

Чем граната, сброшенная с дрона
В поседевший от снегов окоп,
Чем стреляющие в нас из-под бетона
Бешеный наёмник и «укроп».

Маленькая ты моя, родная!
Ничего не бойся, не грусти.
Мы идём, тебя оберегая.
Пожелай удачи нам в пути!

На последней строфе Хор выходит и становится полукругом в глубине сцены, к ним присоединяется Ангел. Солдат и Она уходят в кулисы. На экране образы бесснежной зимы, а затем – «пути посылки».

 Хор: 
Прозрачно, невзрачно, не снежно –
Такая уж нынче зима.
И ветер ярится, и ночью не спится,
А в полдень царит полутьма.

Дни – серого цвета оттенки –
То вязко текут, то скорей.
И к ним привыкаешь, и благом считаешь
Не слышать тревожных вестей…

Но просит душа алой зорьки,
И снега, и солнца в мороз.
И льда над рекою, и в сердце покоя,
И в кружеве белом берёз.

Ангел, Хор:
Ходила посылка. В почтовом вагоне
Качалась в стучащих ночных перегонах.
Темнела под пылью височная жилка,
Терялась в зелёном звезда на погонах.

Ходила посылка. С гостинцем из дома,
С письмом и рисунком от младшей сестрёнки.
Под крышкой, под адресом, с детства знакомым,
Носки и фонарик, зелёнка, сгущёнка…

Тряслась под обстрелом в армейской буханке,
Терялась и чудом опять находилась.
Горели свои и немецкие танки,
Над ними железная стая носилась…

Ходила посылка по ротам усталым,
Искала, застать не могла адресата.
Встречались ребята с Амура, с Байкала,
Из Пскова, из Питера, с Дона ребята…

И в госпиталь бледный ходила посылка,
Где парк сладко пахнет смолою и хвоей.
И вновь возвращалась – к разорванной, зыбкой
Заре над донецкой изрытой землёю.

Но всё же бывают у почты удачи.
Такая, счастливая выпала смена.
«Да, знаем такого! Ушёл на задачу.
Оставьте: вернётся – вручим непременно!»

Хор расходится. Ангел остается стоять в глубине сцены. Свет резко сужается до двух пятен на авансцене. Солдат и Друг выползают/принимают лежачие позы в этих лучах, вплотную к зрителям, каждый в круге света как в снегу.

Солдат, Друг (в образе врага):
Мы оба – трёхсотые, оба лежим
В снегу у какой-то безвестной межи,
За каждым – Отчизны его рубежи,
И я ещё жив, и мой враг ещё жив.

Ангел начинает медленно приближаться к «врагам», встаёт рядом, но не в световом пятне. Он(а) – выбирает.

Никто нас не ищет, спасать не ползёт,
А если б и полз, то накрыл миномёт,
Мы оба попали в один переплёт,
И кровь наша в землю, смешавшись, течёт.

Пять суток без пищи, пять суток в снегу –
Я вкус его точно забыть не смогу,
И ту перевязку мою – на боку:
Я жизнью теперь стал обязан врагу.

Тебя бы забрать подлечиться, браток,
Но как дотащить, раз не чувствуешь ног?
Быть рядом с тобой – это всё, что я мог,
Делить с тобой снежный, солёный комок…

В следующем четверостишии Ангел делает выбор; совершая взмах и обволакивающее движение рукой, он(а) «накрывает» Друга-врага крылом-плащом.

Солдат:
Мы оба – трёхсотые, оба лежим
В снегу у какой-то безвестной межи,
За каждым – Отчизны его рубежи,
И каждый другому желает: «Дыши!»

Ангел медленно переходит на сторону Солдата, становится чуть позади него, оставаясь видимым зрителю.

Солдат:
На пятые сутки ты умер во сне –
Мой брат, мой товарищ по прежней стране.
Мой враг. Отыщу ли тебя по весне?
Когда я вернусь, укажи место мне…

Свет гаснет, все трое покидают сцену (если предусмотрен антракт).
АКТ II: ПРОРЕЗЫ.
Солдат, Хор (в числе которого Друг):
Степи-перелески, позднею весной
Выходили вместе по тропе лесной.
Вшестером шагали и несли улов:
Пленные, трёхсотка, тоже шесть бойцов.

Плен, хоть и не тётка, пирожка не даст,
Не горюй, трёхсотка: будешь жить, Тарас!
Ангел твой – за наших, вот и подсобил!..

Не дошли. На мину кто-то наступил…

Степи-перелески, колокольцы тут
Чёрными родятся, красными цветут…
Мина-колокольчик да в недобрый час…
Доживи до ночи, – слышишь? – нет?  – Тарас!

Перебиты ноги, и двенадцать в ряд
 Где-то у дороги на земле лежат…
Жаль: совсем немного, а не донесли.
Будут в изголовье виться ковыли…

На фоне следующих слов Ангел с рюкзаком фельдшера приближается к «павшим бойцам», осматривает их, помогает приподняться, кому-то подкладывает под голову свою куртку, кого-то накрывает термоодеялом.

Часто без могилы погребён наш брат,
Не осталось силы – спи навек, солдат.
Чей ты был – не спросят, лес да степь возьмут,
Был хозяин – гостем обретёшь приют.

…Шум машины, вроде. Зыбко, как во сне.
Человек подходит или смерть ко мне?
Кто он? Одеялом будто бы накрыл.
И в бреду казалось, что он шестикрыл…

Лазарет, палата. Потолок, матрас.
Живы все ребята! Будешь жить, Тарас!
Как нашла попутка – к ангелу вопрос.
Он за эти сутки сединой зарос.

Видимо, тринадцать всё же было нас.
Кто ты там по святцам? Не молчи, Тарас!..

Степи-перелески, поздняя весна.
В лазарете – вместе. Против нас – война.

Хор, кроме Друга и Ангела, уходит.

Друг:
Хирург качнул угрюмо головою,
Под маской сжала губы медсестра:
Предстал боец – с обмотанной культею,
Ах, если бы не лето, не жара!..

К своим он пробирался сутки кряду,
Шёл лесом, после боя чуть живой.
Оторванную натовским снарядом
Он руку нёс оставшейся рукой…

«Как – не пришить?» – по-детски суть ответа
Он уяснить пытается сейчас.
Ах, лето красное, лесов кровавых лето!
И раскалённый докрасна Донбасс…

Едва Друг замолкает, из темноты навстречу Ангелу выходят другие актеры Хора в белых халатах (поверх одежды). Они окружают Друга, образуя «операционную», холодный свет, гудение медицинской аппаратуры.

Ангел, Хор:
Говорят, что чудес не бывает,
Но та скептика не для меня:
Между жизнью и смертью спасают
Нас они, а не только броня.

Из подствольника выстрел приходит,
Ударяет в жилет и под дых.
И не умер пока ты, но вроде
И не место уже средь живых.

Перевязка, носилки, машина…
Над тобою с испугом молчат:
Рёбра сломаны, выше брюшины
От подствольника целый заряд.

И куда-то уходит, уходит,
Тонкой ниточкой вьётся душа.
И живой ты пока ещё, вроде,
Ну а толку с того – ни шиша.

Отойдите – взорвётесь, ребята!
Но хирурги – циничный народ.
И встаёт над душой у солдата
Вся бригада, бесстрашно встаёт.

Ну конечно, чего им бояться:
Под халатом-то броник надет!
«Уникальная из операций!» –
Журналисты напишут во след.

«Не осколок – не дарим гранаты!» –
Ухмыляются, швы наложив.
И лежишь ты, наркозом распятый, –
Чуть не умер, но всё-таки жив…

Говорят, что чудес не бывает,
Но та скептика не для меня.
Это мужество чудо свершает,
А не только судьба и броня.
«Хирурги» быстро снимают халаты, они и Друг уходят. Одновременно на сцене у стола появляется Она, освещенная теплым, камерным светом. 

Она:
Был август – не безделица,
Спасенье – в сентябре:
В нём боль заколыбелится,
Как мушка в янтаре.

В смоле осенней спрячется
Её былой огонь,
А до того – горячую –
Не тронь её, не тронь.

Дождись дождей, как праздника,
Гасящего огонь,
Чтоб положить прекрасное
Страданье на ладонь.

И, глядя в искры жёлтые
Спокойно, не спеша,
Спроси тихонько, шёпотом:
«Ты – как? Жива, душа?»
Свет на Ней гаснет, Она уходит. В другой зоне, к раме, словно из дома к его дверям, выходит Солдат. Он смотрит в пустоту.
Солдат:
Лёг на улицу пустую жёлто-розовый закат.
Я сегодня вечеркую, поминая всех ребят.
Но не стопкой, не стаканом, полным горечью простой:
Не закрывшуюся рану не рубцуют спиртовой.
Не вином, виной разбавив, заглушая рокот снов
И смолистый запах гари, и кровавый дух бинтов;
Поминаю их хмельною и духмяною весной –
Всех, не вышедших из боя, навсегда ушедших в бой.
И под мирный клёкот звёздный, брагу дня испив до дна,
Я живые прячу слёзы, что не выжгла мне война…

Солдат уходит. Перемена света: вспыхивает холодный, «лунный» свет. Друг сидит у стола в инвалидной коляске (или на стуле), ноги скрывает плед. Хор медленно окружает его, но не смотрит на него, это – воспоминания. На экране – снег, трассеры, они превращаются  бессвязные, дисгармоничные линии ночного кошмара.

Друг, Хор:
В небесных сферах – ледяной покой.
В хрустальный иней вмешанные звёзды
Мельчайшей пылью в полночи морозной
Кружатся над притихшею землёй.

Но у неё самой покой не крепок,
И сон тревожный схлопывает небо,
И космос, как сквозящая дыра,
Сжимается: до города, двора,
До комнаты, а после – до кровати,
Где в одеяле, в войлоке и вате
Воспоминаний спутанный клубок.
Без задних? Нет, он спит вообще без ног.

А ноги где? Оставил часть в саду,
Где уцелели яблони – по счастью.
И вот теперь он тоже стал их частью –
На двадцать третьем от роду году.

Но если кошка в доме загремела,
Непроизвольно скрючивает тело
А с ним и туже сходится душа.
И весь он замирает не дыша,

Себя осознанно, насильно убеждая,
Что это больше не передовая,
Что это – тыл. Не тот злосчастный сад,
Где его ноги по частям лежат…

…А часть другую ног унёс медбрат
Прифронтовой подземной хирургии.
Тогда сквозь бреда возгласы глухие
Он приказал, как ангел: «Спи, солдат».

Но памяти пока не превозмочь,
И сон похож на день, а день на ночь:
И невозможно выбраться из сада,
Из оглушающего штурмового ада,
Как не изжить тот вкус земли и слез,
Хоть наглотай в ночи с полсотни звёзд,
Снежинками кружащих над землёй:
Они – не сладят с этою бедой.

Ему однополчане привезли
От кошки окотившейся котёнка:
Подросток шкодный, носится девчонкой
И сборные сшибает корабли.

Он с детства болен был большой водою,
И в сердце города мог слышать шум прибоя,
И мастерил макеты кораблей.
Он был уверен, что мечте своей,
Как женщине любимой – не изменит.
И навсегда морским волне и пене
Он будет предан телом и душой.
Но вот сейчас…Спасибо, что живой…

Один из Хора передаёт Другу макет корабля. На кране возникают фрагменты чертежа корабля (парусного или современного), постепенно они переходят в целый чертёж. Затем возникает поисковая строка браузера, в которой появляется запрос: «кораблестроительные вузы России».

Он подбирает бережно макет
И ремонтирует последствия атаки…
В конце концов, пути иного нет,
Как корабелом побывать на баке.

И ищет он за час перед рассветом
В сети технические университеты,
Где учат тех, кто строит корабли…
И пыль от звёзд касается земли,
И белый снег, как новая страница,
В ночи светлеющей на двор его ложится.
В саду обугленном ещё не кончен бой,
Но сад – не мёртвый, зацветёт весной.

На словах «...зацветёт весной» Хор медленно отходит, оставляя Друга одного. Свет смягчается. Друг у стола «ремонтирует кораблик». В этот момент свет делится: в одной части сцены – Он, в другой – Она.
Она:
Не приставай с расспросом к ней:
С детьми который год
О муже из госпиталей
Порою узнаёт.
Тогда – свиданья и покой,
А после – снова мчит
Она в свой тыл прифронтовой,
Где жизнь её кипит.
Готовит, под обстрел везёт,
Ведёт за сбором сбор.
Продукты ей несёт народ
И свечи льёт собор…
«Страница Жизни» – так в сетях
Найдёшь среди друзей.
Про боль, усталость или страх –
Не лезь с расспросом к ней…

Солдат:
От судьбы, нежданной и непрошеной[ Есть авторская мелодия для песни],
Зарекаться не пристало мне.
Не горюй, не плачь, моя хорошая,
Что живёшь одна, как будто брошена,
А я где-то в дальней стороне.

Ничего, бывает в жизни всякое.
Переможем, это не в первой.
У тебя глаза такие яркие,
Что других не надо и подарков мне:
Ты сама – подарок дорогой.

И пускай дорогами далёкими
Ты и я пока разлучены,
Не спеши корить меня упрёками:
Мы с тобой не выйдем одинокими
Из любой беды и из войны.

Над тобою будет небо синее.
Даже здесь, сквозь частых взрывов дым
Вижу, как ты ждёшь меня, красивая,
Потому могу собраться с силами
И остаться для тебя живым.

От судьбы, нежданной и непрошеной,
Зарекаться не пристало мне,
Но прошу: дождись меня, хорошая.
И сейчас, поверь, не нужно большего
Для меня в далёкой стороне…

Их монологи звучат почти как дуэт, но они не смотрят друг на друга. После последней строки Солдата оба света медленно гаснут, Она, Солдат и Друг уходят. В полной темноте и тишине начинает звучать стук колес. Постепенно проступают силуэты Хора, стоящего в линию, как на платформе, смотрящего в сторону – на уходящих, вслед поезду (если при этом на экране идёт демонстрация видео – на экран).

Хор:
Год вычерпан до спелой сердцевины[ Есть авторская мелодия для песни],
В медовых сотах лето про запас.
И вновь немногословные мужчины
С побывок уезжают на Донбасс.

Всё чередом, обыденно, как надо.
Их дети ходят с ранцем в новый класс.
Их жёны провожают долгим взглядом,
Туда их провожают – на Донбасс.

И матери, в ночи изнемогая,
Бессонных не смыкают снова глаз.
И снова едет почта полевая
На безымянный адрес, на Донбасс…

И словно незаполненные соты,
Осенние пустоты среди нас:
На месте тех, кому держать высоты,
На месте тех, кому держать Донбасс…

На последних строках «Сот» Хор, не двигаясь с места, поворачивает головы и смотрит прямо в зал. Их лица становятся видимыми в сумеречном свете, Актеры сходят со сцены на просцениум, вплотную к первому ряду. После последней строки они замолкают, и в этой тишине на несколько секунд медленно возвращаются на свои исходные позиции в глубине сцены.
Хор:
Замолчите. И честно послушайте
Гул подземный, шмелиный полёт -
Этот мир, что вонзается в душу вам,
И войну, что беззвучно идёт.

Их уже не поставить на паузу,
Ни на полку, ни в стол отложить.
Не сбежать с рюкзаками за Яузу.
Ни за шумным застольем - забыть.

Не кричите, не нойте, усталые,
Не кривите, брезгливые, рот –
Тишину вы послушайте малую,
Тишину, что из сердца идёт.

В ней, как в капле воды, средоточие.
В ней, как в зеркале, видно порой
И величие, и червоточину
У того, что зовётся душой.






АКТ III: (НЕ)ТИШИНА.
Сцена залита резким светом. Голоса детей, стук мяча на спортплощадке. Хор – горожане в парке: кто-то смотрит в телефон, кто-то беседует. На экране во время чтения перелистывается календарь: от осени - к весне).

Хор:
Осенний вечер светел и горяч,
И ребятня, момент не упуская,
Гоняет на площадках звонкий мяч,
Он ухает – и кверху вновь взлетает.

Плывут коляски мимо цветников…
Мы осознать пока не можем сами,
Что не прошло и двадцати часов,
Как смерть прошла у нас над головами....

Короткое затемнение. Сирена, предупреждение о ракетной опасности. Звуки «выходов» ПВО. Артисты сначала находятся далеко от рамы – окна или балконной двери, не прячутся, но стоят в напряжении, после сигнала «Отбой ракетной опасности» подходят к «окну», с тревогой «выглядывают» во двор. На экранном календаре – «31 декабря». Убедившись, что последствий обстрела во дворе нет, артисты неспеша подходят к столу, как будто возвращаются к праздничному застолью. Один из хора остаётся у рамы, достаёт телефон и «снимает видос»

Один из хора:
...Страшно? Ну, в общем, такое...
Четвёртый за день обстрел.
Глухо сирена воет –
Дома чтобы сидел.

Не истерим, привычно.
Салаты съедим – до дна,
Поговорим о личном.

Другой, из-за стола:
Только не стой у окна...

Вновь звучит серена и объявление о ракетной опасности. Свет резко меркнет, остается одно теплое пятно на Ней, которая стоит у воображаемой плиты. На календаре – апрель.

Она:
А будущего нет, оно – обман и шутка.
Остались лишь вчера, сегодня и сейчас.
От возгласа сирен до взрыва – полминутки,
Прощаешься со всем, уже в который раз.

Но есть ещё плита, там варится картошка.
Сильней, чем в казино и кассах лотерей,
Ты ставишь на неё и – молишься немножко:
За близких и чужих, за взрослых и детей…

Как ярок этот свист, как чувствуешь удары:
То рядышком совсем, то снова далеко.
Визжащие авто, осколки, дым пожара…
Но вот уже отбой. И дышится – легко.

Она подходит к «окну», «открывает его», любуется видом. Делает глубокий вдох, улыбается – впервые за весь спектакль.

И птицы вновь поют, хотя бы и несмело,
И выбросил нарцисс желтеющий бутон.
Теперь есть два часа – свободы без пределов.
И можно не держать закрытыми окон.
Свет гаснет. Она уходит. Ангел в современной одежде (куртка, рюкзак) выходит вперед, говорит прямо в камеру (в зал), как блогер или военкор (или же её рассказ в виде репортажа демонстрируется на экране).
Ангел:
Да вроде и не детка,
И даже трижды мать,
Но эту вот конфетку –
И не проси отдать.

Запёкся в фантик сахар –
Обычный леденец.
Лекарство против страха
Носил с собой боец.

Четыре дня из боя,
Чем – знает Бог – храним,
С разорванной ногою
От полз назад, к своим.

И – ни воды, ни пищи.
Расстрелян весь БК,
Но с автоматом, лишним, –
Уже срослась рука…

Врачи возились с раной –
Сжимал зубами крик,
К нагрудному карману
Тянулся штурмовик.

Сам – бледный. Губ коросту
Едва он разомкнул.
Но леденец – так просто! –
Сестричке протянул.

Та – вроде и не детка,
И даже трижды мать,
Но у него конфетку
Взяла: нельзя не взять…

Ангел делает паузу, кивает, словно завершая запись. Её свет смешивается с общим. На экране осенний парк, на сцене – Она и артисты Хора в образе прохожих, Ангел присоединяется к ним. Она «замечает» раму-«стенд-билборд», всплескивает руками, горестно замирает, а после медленно подходит: поднимает руку, словно прикасаясь к лицу изображенного на плакате человека.
 
Хор:
Не заплакала, не закричала –
Лишь всплеснула руками жарко.
Осень ветки в ответ качала
В облетевшей аллее парка.

Он смотрел на неё с плаката:
Молодой, ясноглазый, смелый…
Проводила она солдата –
Горе выплакать не успела.

И – приветом иного мира,
Где любовь не смолчит покорно, –
Океанская синь мундира
Её плат осенила чёрный.

Друг выходит с синим военным кителем, на котором несколько наград, набрасывает его на плечи «вдовы». Артисты хора повязывают ей чёрный платок.

Она:
Судьбиной мается судьба:
Ах, горькие слова!
И ночь, как чёрный плат, груба:
Вдова, вдова, вдова!

Кричит о том любая вещь
И в доме, и в саду:
«Прими, смирись и не перечь -
Неси свою беду.

Немало войн, немало вдов
У матушки-Руси.
Здесь исстари уклад таков -
Прими, смирись, неси...»

Из темноты выступает Ангел, она держит зажженную окопную свечу или лампаду, ставит на пол и отступает к Хору. «Вдова»-Она медленно выпрямляет спину, поправляет на плечах китель, поворачивает голову в сторону источника света, и делает шаг – не к нему, а от него. Вокруг неё постепенно разрастается собственный круг света. Хор приближается к ней, попадая в этот круг, Друг «сеет» зерно, одна из женщин хора «нянчит малыша», другие и Ангел образуют группу со свечой – это волонтёры.

Хор:
И вот она свою беду
Несёт – как чистый свет,
Как небо чёрное – звезду,
Что светит для планет.

И в этом свете – чья-то рожь,
И чей-то первый крик,
И сын, что на отца похож,
И памяти родник...
Друг выходит на авансцену, обращается «в камеру» (в зал), остальные в это время отступают в глубину, в затемнённую зону.
Друг
Откуда мужество берётся?
Всегда ль рождается в борьбе?
Скажу: давно живёт в тебе,
Но – как вода на дне колодца.

Чтобы найти, пройди весь путь
Рытья душевной котловины,
Когда дожди свинцовых пуль
На волосок проходят мимо.

И, углубившись в глинозём,
Черпай, чтоб не было осадка
Потом в характере твоём –
Пусть муть уходит без остатка.

Ах, не приметишь никогда,
Того волшебного начала,
В котором мутная вода
Чуть-чуть светлей и чище стала!

Кто после почерпнёт из вод,
Тому – и сладко, и студёно,
Но как ты землю рыл со стоном,
Не испытав, он – не поймёт.

Друг присоединяется к стоящим в полумраке. На экране – статичная, стилизованная картинка: тёмный интерфейс мессенджера. В центре — одинокое, последнее старое сообщение с лайками и эмодзи: «Ребята, что так тихо?». Звук набора текста в пустом чате. Актеры Хора стоят неподвижно, их лица в синем свете от воображаемых телефонов (вместо настоящих смартфонов можно использовать куски оргстекла со светодиодной лентой).
На экране сверху резко «выпадает» новое сообщение в яркой, тревожной рамке: «НОВЫЙ СБОР!!!».
Ангел делает символический взмах своим телефоном – как знаменем. На экране видно, как сообщение о сборе закрепляется в заголовке чата. Далее реплики на экране частично дублируют слова участников сцены, появляются «голосовые», точки набора текста, эмодзи. Каждый из участвующих в чатовой перекличке актёров пластически выражает свою реплику и её эмоцию, под непрерывный фоновый звук вибраций телефонов, доставленных сообщений и набора текста.  В момент ожидания новостей возникает пауза, затем одинокий «динь» доставленного сообщения: «Вернулись. Передали всё. Дорогие наши люди, спасибо от ребят всем!».  Единственный лайк в виде сердца на сообщении многократно вздрагивает от количества нажатий. Актеры, глядя на это сердце, медленно поднимают свои «телефоны» и прижимают их к груди, накрывая ладонью Экран гаснет до темноты.

Хор, Ангел, Друг, Она:
Примерно месяц сквозь рутину:
– Новый сбор!!!»
– С кем передать стиральную машинку?
– Мы завезём!
– Зашёл салат Иринкин…
У волонтёров шёл серьёзный разговор
О 23-ем:
–Звёзды – в красный цвет.
–От школы будут письма и рисунки.
–Аллергиков у них, проверьте, нет?
Я в мёд арахис положу, купила сумку.
И, ближе к празднику, – фасовка, дотемна.
Потом развоз: успеть ко всем ребятам!
И ждёт до вечера всё населенье чата,
Когда напишут, как идут дела.
Вернулись.
В чате будет через час,
Что все подарки, письма передали.
И вот ещё, про слёзы: «Не скрывали.
Но мы на них не поднимали сами глаз…»
Все (к присутствующим на сцене присоединяется Солдат) расходятся по сцене, находят свои точки, садятся или ложатся на пол, смотрят на экран. На экране демонстрируется «документальное» видео, где актёры в образах военных и волонтёров «записывают интервью», Ангел выступает в роли блогера или военкора.

Все (видео):

– А как ты представляешь это?
– Война закончится не летом.
В холодный день, почти зимой.
И не сирень, а сухостой
земля нам поднесёт в букетах.

Как пепел серо-белый, лёд
блеснёт - и с маревом сольётся:
то, может быть, пробьётся солнце -
увидеть, чем тут занят взвод,
и почему мехвод смеётся.

Но мы вольны в тот день плясать.
Молиться. Или материться.
И пусть от слёз в глазах двоится,
и гнёт усталости на лицах -
у нас победы - не отнять...

Мы летом будем приезжать -
и поднимать ребят из тлена.
Здесь их покой не лучше плена -
когда могил не видит мать
и сын не преклонит колено.

– Вернёшься к прежнему труду?
– Не знаю. Может быть найду
себе и лучше. Здесь невольно
в земельку будь здоров вросли.
Как будто корни. Бросить - больно.

– А по счетам?..
– Так не вода, не коммуналка наши счёты.
Все – от крылатых до пехоты -
Их пишут не в умах - в сердцах.
Сердцам на годы впрок работы.

– И значит ?..
– Долго-долго жить,
чтоб всё, что в сердце накопилось,
не застоялось, не сгноилось,
чтоб не прервалась наша нить.

Мы – нить, мы – память, мы – грибница.
Мы помним имена и лица,
Мы – можем, будем и должны.
И от вины, и от войны,
И от побед – не откреститься...

После видео наступает долгая, насыщенная тишина. Затем Солдат поднимает голову и смотрит на Неё. Ангел смотрит на Друга. Они медленно встают, начинают мягко двигаться навстречу друг другу, неспешно, как на прогулке. На экране – светлое небо ранней осени, крупные кадры с листьями, паутинкой на свету и т.п., а затем парковая дорожка в размытой дымке.
Также «прогуливаясь», остальные актёры проходят через «раму» - парковую арку и отдаляются в глубь сцены, кто-то уходит в кулисы. Ангел и Друг, Солдат и Она остаются на авансцене, последняя пара – Она и Солдат – уходят через раму после окончания текста.

Эпилог

Ангел, Друг, Она, Солдат:
Вот наступит такая осень
С тишиною волшебно-мягкой,
Не пугающей, не тревожной,
Не изматывающей по капле,

А такой, чтобы встретить зиму
Где-то в парке на дальней тропке,
На траве и опавших листьях
Её иней увидев робкий.

Не спугнув этот вздох морозный
Телефонной взрывной сиреной,
В нем расслышать весенний трепет,
Что всегда восстаёт из тлена.

В нём расслышать грозу и грохот -
Не снарядов, – простого грома.
В нём расслышать природы песню,
Что любого зовёт из дома.

И конечно, тогда пройдём мы
В парке тропки, как будто книгу
За главою главу – неспешно,
Вдохновлённые каждым мигом.

Вдохновленные каждым звуком,
Хруст сучка не приняв за выстрел,
Мы друг другу протянем руки
И о будущем вновь помыслим…

Вот наступит такая осень…

В фонограмме (очень чистый, гиперреалистичный звук) одновременный спокойный вдох многих людей, шорох шагов по осенней листве, детский смех эхом, скрип качелей. Свет постепенно гаснет (последними скрываются из виду экран и рама). Медленно закрывается занавес.


От автора: текст пьесы основан на личных впечатлениях автора,находившегося внутри
событий, он (текст) в принципе субьективен, образы - собирательны, хотя имеют своих прототипов. В процессе размышления над концепцией мне захотелось соединить элементы античной драмы и технологического театра, но при этом рассказать личные истории. К своей радости и облегчению от представителя театрального сообщества официально узнала, что режиссёры и завлиты в принципе пьес не читают. Особенно от сторонних авторов. Слава Богу! Это развязывает руки. Еже писах, писах.