Попутчик

              РАССКАЗ


Скорый поезд Одесса — Москва, отойдя от станции, тяжело набирал скорость, уходя в глубокую южную ночь. В купе сидели двое случайных попутчиков, обоим около пятидесяти. Один из них — крепко сбитый, с сухим обветренным лицом и жесткой, коротко стриженной проседью на висках. Весь его вид выдавал
человека волевого, умевшего достигать своих целей.
Проводница обновила чай. Круто заваренный, цвета густой темной ночи за окном, он дымился в стандартных советских тонкостенных стаканах с фирменными мельхиоровыми подстаканниками.

За окном купе, пока состав еще окончательно не разогнался, ускоряясь,  проплывала короткая окраинная улица — всего в десять-пятнадцать домов. В редких окнах тускло горел свет. Набирая ход, поезд оставил эти огни позади, и за стеклом потянулась сплошная стена густого, темного леса.

Мужчина отхлебнул горячий чай и заговорил приглушенно, неторопливо, с небольшими паузами:
— Вот здесь... в этих самых местах прошло мое детство, школьные годы. Я ведь родом из этого региона, из села неподалеку. В нашей округе находился поселок Цыганка. В натуре, именно так и назывался- Цыганка. Видимо потому , что тут нашли приют оседлые цыганские семьи?  В шестидесятые годы  поселок  официально назвали Первомайский, но народ по привычке говорил Цыганка.
Сталин вначале войны переселил цыган куда-то за Урал, но  уже после войны они постепенно возвращались в свои дома.

Мужчина отхлебнул чаю из стакана. Граненый донышком глухо стукнул о мельхиор подстаканника.
— Я до сих пор помню один случай из детства. Вернулся как-то из лагеря молодой цыган. Лохматый, блатной. Мы, пацанва, обступили его, сидели вокруг и открыв рты слушали тюремные байки. А он сидел на скамейке возле соседского дома. Вдруг он взял у кого-то из нашей компании старую гитару. Попытался на ней играть, но длинные, отросшие на пальцах ногти ему мешали. И прямо там, сидя на скамейке, он начал зубами откусывать эти ногти, а потом руками обрывать обкусанные части, куски ногтей...еще мне запомнились его пальцы- тонкие, длинные- такие принято называть музыкальными.


А затем явилась музыка! ! И пацаны все разом охренели. Мы просто не могли представить, что на такой старой гитаре — да и вообще на гитаре — можно так играть.


— Он тогда сказал, что в тюрьме его научили играть Чайковского, — кивнул он головой своим мыслям, словно сам до сих пор не верил в это воспоминание.

— И ведь действительно играл нам на гитаре что-то из Чайковского... Представляете? Лохматый, весь из себя такой блатной — и классика. Я его таким на всю свою жизнь запомнил. Но музыка его не спасла.  Вскоре его же баба по пьянке шарахнула ему по башке чугунной сковородкой и убила на месте. Сама сразу ушла в бега, и больше её в поселке никто с тех пор и не видел. Только милиция пару раз наведывалась-  искали убийцу.


Он сделал еще глоток остывающего чая, и взгляд его стал еще жестче.
— Нравы у нас в те годы вообще были незатейливые, страшные. Помню, молодая цыганка, соседка, которая зарабатывала на жизнь тем, что торговала передницей, решила своего годовалого малыша закалить. Посадила пацаненка голышом на горячую  кухонную плиту, а потом из этого пекла выхватила — и прямо в сугроб. Удивительно, но парень выжил после таких процедур. Крепкий оказался...

Ее у нас почему-то называли  Чомба! Может потому  , что вероятно , ее имя было Тамара? Не помню , но она и ее сестра имели русые   волосы и с виду не были смуглые. Цвет кожи у них был светлый.  Чомбу ,помню , насильно переселяли в Крым, это типа выселяли , тобы она тут перестала заражать своих клиентов сифилисом. Помню ее- невысокая, полноватая, ходила переваливаясь как гусыня. Даже тогда , будучи еще мелким , я понимал , что в ней не было никакой женской привлекательности. Так, с виду  опущение чучело огородное и не более…

И при всём при этом умудрялась как-то находить себе клиентов в нашем сельском захолустье.
Прямо напротив поселка, за железной дорогой, были вырыты неглубокие  котлованы. К ним подходила отдельная железнодорожная ветка, по которой туда ж/д цистерны сливали жидкий битум для строительных нужд соседней воинской части.

Эта часть была школой авиамехаников, и склад с битумом определили как воинский объект, который нужно охранять. И вот среди этих солдат, стоявших там на посту, внезапно обнаружили больных сифилисом. Командир полка, полковник, поднял огромный скандал  и добился ,
чтобы ее, как носителя инфекции выселили в какую-то спец зону в Крыму, откуда вскоре сбежала и вернулась домой.

В этот момент его как будто передернуло от неприятных воспоминаний .

— Вспомнился случай, связанный с Чомбой. Мы с соседом, корефаном  и одноклассником Вовкой Цыганчуком  идем вдоль ж/д насыпи по дороге. А наверху, на рельсах сидит Чомба с задранным подолом и слегка раздвинутыми ногами. Я стыдливо  отвожу глаза, а Вовка ей руками показывает, мол сдвинь ноги. И спрашивает ее:

- может дашь попробовать?  Интересно же узнать как это делается!—

…А  у меня мнгновенно в теле кости начали плавится от таких фантазий, подростковые гормоны немедленно вскипятили кровь пацану  …она и говорит :

— мне не жалко, но вы еще слишком маленькие.  Нельзя!— …

 Мы ушли своей дорогой, а впоследствии , вспоминая, думал, что если, не приведи господь, она бы согласилась, то я не смог бы не участвовать- у пацанов так не принято- показывать слабость! А у нее же сифилис и она уже сбегала с Крыма со своего принудительного поселения!

В тот момент мы оба об этом не думали, идиоты малолетние- нам едва ли и по тринадцать лет тогда было. Много раз впоследствии уже будучи взрослым , вспоминал эту ситуацию и меня от омерзения едва не  тошнило!  А у Чомбы, как оказалось, мозги еще не полностью были пропиты.. позже, будучи взрослым, вспоминая этот случай понял, что Чомба просто пожалела нас, малолетних придурков.

— Но этому периоду моей жизни, — тихо продолжил он, и пальцы его сильнее сжали мельхиоровый подстаканник, — предшествовала жизнь в доме родителей отца.
Дальше он ненадолго замолчал, как бы подбирая слова или еще не решаясь продолжать  , но все же решился :

— Отец мой  1925 гола рождения, был алкоголиком. Измывался над мамой, избивал её , воровал из доме вещи и пропивал их.  А меня обожал наказывать по-своему, по изуверски-
ставил голыми коленями в угол на сухой горох, а над головой заставлял держать тяжелые деревянные дедовы счёты. Это для  того. чтобы на колени сильнее давило, и чтобы мне  больнее было.

В те годы через суд официально  развестись было практически невозможно, и нас с сестрой разделили. Меня мама забрала с собой, и мы стали жить у бабушки Зины. А старшая сестра Тамара осталась в другом селе, в доме родителей отца. Так до окончания школы она там и жила, а после школы сразу уехала в Киев, где впоследствии и прожила всю свою жизнь до настоящего времени.
Мужчина вздохнул, глядя на зыбкий свет софита:

— По сути, мы жили отдельно. Лишь на выходные сестра приходила к нам, и мама готовила её в школу на следующую неделю. Ну или я временами приходил навещать стариков и сестру в тот дом...


Он умолк. Взгляд его на мгновение стал отсутствующим, словно он всматривался не в темноту за окном купе, а куда-то глубоко внутрь себя, перебирая те нехитрые, но горькие моменты своего детства. Стакан в подстаканнике едва заметно дрожал от вибрации вагона, и этот мелкий ритмичный стук ложечки казался единственным звуком в затянувшейся тишине. Мужчина медленно перевёл дыхание, словно сбрасывая с плеч тяжесть нахлынувших воспоминаний, и негромко продолжил,
а его сосед с пониманием молчал, не торопя рассказчика. Он лишь слегка кивнул и сделал небольшой глоток из своего стакана, давая попутчику возможность просто помолчать и собраться с мыслями.



— Моего деда по линии матери, Федора Горбатенко, немцы после страшных пыток казнили в Моспино Донецкой области — он был руководителем подполья. Моя бабушка с тремя детьми была вынуждена по разным обстоятельствам уехать с Донбасса. Бабушка купила полдома , как позже я понял, в своеобразную рассрочку по причине нашей бедности прямо у сельского совета , в нашем поселке. Отсюда и была наша такая беспросветная бедность. Но так жили тогда большинство людей, хотя полные семьи имели, конечно, достаток получше и дома имели много лучше.



Вокруг была одна нищета и голод. Во времена Хрущева в нашем регионе была голодовка. Он обложил налогами каждый куст, каждое дерево, каждую курицу, козу, корову и таким образом заставлял людей сдавать продукты с приусадебного хозяйства государству — оказывал таким образом пресловутую «Братскую помощь» развивающимся странам Африки для укрепления своего авторитета. Оно , государство, с таким хозяйствованием, ведь не могло кормить всех африканских иждивенцев самостоятельно... Мудак лысый!

У нас не было никакой мебели, за исключением пары кроватей и двух столов. Сидели на каких-то деревянных ящиках. Часто вспоминалась картина из раннего детства — у соседей зарезали свинью и, как водится, нажарили свежатины из обрезков для мастера и хозяина дома. Я притерся с их сыном, моим друганом, со взрослыми на краю стола и думаю: вот если бы кусочком хлеба макнуть в жир, что вытопился в сковородке, это, наверное, было бы очень вкусно! Надеялся, что и меня  могут угостить немного.

Мне в то время было может лет 6-7, но этот эпизод вспоминался постоянно на протяжении всей жизни. Было тогда стыдно сидеть там, чужому пацаненку  смотреть жадными  глазами как взрослые ели эту вкуснятину, но для голодного ребенка это долго казалось недоступным лакомством.
Мужчина покачал головой и посмотрел на свой стакан.



— Помню, у нас был керогаз и примус. Керогаз работал на керосине, и он был безопасней, чем примус, поэтому мы в основном готовили на керогазе. Для этого меня с малолетнего возраста назначили снабженцем. Сколько себя помню таскался с канистрой за керосином по округе. Бочку с керосином подвозили часто в разные  места  и я таскал тяжелую для меня в том возрасте канистру домой.

А на этом керогазе стоял большой кофейник. Мы там заваривали кофе из желудей! Это была привычка у бабушки из прошлой жизни — заваривать кофе. Натурально,  это был молотый кофе из жареных желудей. Мы в школе собирали жёлуди для сельской свинофермы, но дома жарить их не жарили — кофе покупали готовый, суррогатный, расфасованный в небольшие картонные пачки и на пачке было изображение желудей.
Есть было нечего, но наши сердца отогревались этим кофе... Я долгие годы свято верил, что кофе таким и должен быть.

 Но для меня было обычным по дороге из школы домой через лесок,  ежедневно собирать съедобные грибы в ранец, и я быстро научился их чистить, промывать  и готовить на сковородке. Лес и огород кормили нас в то тяжелее время.


— Запомнилось еще из детства — мясо было недоступно в нашем доме, — продолжил он, глубже погружаясь в прошлое. — Благодаря бабушке Зине у нас была коза Марта. Молоком этой козы меня поддерживали здоровым, и как-то рассказали, что у меня был детский рахит в младенчестве. И именно предыдущая коза своим целебным козьим  молоком помогла маме меня вытащить из этой проблемы. Я ежедневно приносил из леса корм для Марты: весной и летом траву и молодые зеленые ветки. Осенью мы собирали павшие листья ясеня, граба, клена на чердак сарая и зимой ее кормили этими листьями до наступления теплой  поры и появления молодой зеленой травы  . Бедная Марта жевала эти сухие листья и , подозреваю , люто нас за это ненавидела   Выходили из положения как могли.

Мужчина на секунду замолчал, глядя на свои руки.

— Когда Марта состарилась, пришел дядька и прирезал ее. Помню, тогда  мы немного поели мяса, а остальное мама продала на рынке. Было немного жутко есть Марту, но голод, как говорится, не титька… а от  Марты осталась выделанная коричневая в черных пятнах шкура, которая долгое время прослужила в качестве коврика . Больше у нас козы не было. 

*

— У нас дома до пятого класса не было электричества — его к нам еще просто не провели! — продолжал он рассказывать. — это ведь уже после знаменитого идиотского выступления Хрущева, когда он на весь мир заявил, что через 25 лет мы будем жить при коммунизме. Помню, я тогда в школе на бумажке высчитывал, сколько мне в том коммунизме уже будет лет.

Домашнее освещение в темное время суток было керосиновыми лампами. Нужно было поджигать фитиль, а потом сверху надевать стекло, сужающееся куполообразно вверх. Моя другая сестра, не родная — мы жили у бабушки вместе в одном доме — как-то вечером с подружкой собирались на танцы. Длинный гвоздь нагревали сверху на стекле этой лампы, и затем накручивали пряди волос на этот гвоздь. В тот раз гвоздь слишком раскалился, и старшая сестра Таня сожгла себе роскошную русую прядь волос.

Мужчина тепло, но грустно улыбнулся, погружаясь в это воспоминание.


— Она была мне реально двоюродной сестрой, а по документам и вовсе была теткой. Но это другая история.  При этом фактически она была мне самой близкой. Мы росли вместе, не с Тамарой.

— Отец на войне попал в плен, — глухо произнес мужчина, и в его голосе проступила какая-то застарелая горечь. — И после войны, вплоть до начала семидесятых годов, все бывшие военнопленные и члены их семей обязаны были отмечать это во всех анкетах и характеристиках. А без них тогда нельзя было устроиться ни на приличную работу, ни на учебу. Это было очень унизительно описывать детали его пленения. И Аким образом нас, его детях было клеймо члена семьи сдавшегося в плен бойца красной армии.

Он чуть качнул стакан, заставляя чаинки кружиться на дне.попутчики помолчали, пока рассказчик вспоминал другие детали своей жизни.


— Своими руками отец ничего делать не умел  не хотел. Зато играл на баяне и пел застольные песни. Он сам рассказывал, что когда попал на фронт в Болгарию, то стал денщиком у одного офицера — и тому тоже всегда играл. Но из-за этого клейма пленного он никогда в жизни не имел нормальной работы. Перебивался кое-как - работал то грузчиком, то кочегаром, а то и простым сторожем.
Попутчик опять замолчал, словно прямо сейчас видел перед собой отца, и на его губах появилась странная, грустная улыбка.


— Помню, на мизинце руки у него был очень длинный ноготь, выращенный по моде тех лет. И вот, когда он под видом похода в парикмахерскую постричься,  заходил в очередной придорожный ларек, то покупал себе граненый стакан дешевого яблочного вина. И медленно-медленно,смакуя , цедил его. Держал этот стакан всего двумя пальцами, а мизинец с длинным ногтем при этом картинно так оттопыривал.

*

— Его отец, мой дед Митрофан, был тысяча девятьсотсотого года рождения, — продолжил мужчина, и в его голосе послышалось уважение. — Имел всего два класса церковно-приходской школы, но при этом легко управлялся с товарными накладными, свободно применял арифметические действия, был очень неглупым и крайне сметливым человеком. Во время войны он имел бронь — там, на Урале, строил тачанки для фронта. Умел делать своими руками абсолютно всё, до чего дотянется.
На моих глазах как-то привязал поросенка к деревянной лестнице, побрил его в нужном месте, аккуратно обработал йодом и, пользуясь своей старой, предварительно наточенной опасной бритвой, кастрировал этого поросенка, чтобы мясо потом при забое не воняло. Зашил рану цыганкой иглой и замоченной в водке для стерилизации дратвой.

Поросенка отпустил обратно в загон, и тот уже через неделю полностью оклемался.
Мужчина чуть придвинулся к столику, вспоминая важную подробность.
— А брились тогда исключительно опасными бритвами. После того как бритву сначала точили на специальном точильном камне, её нужно было править на кожаном ремне. У деда дома для этого был широкий, длинный кожаный ремень. И каждый раз правка бритвы превращалась в настоящее священнодействие. Этому процессу они уделяли очень много времени: перед тем как начать бриться, дед минут двадцать или тридцать доводил лезвие до самого отточенного, идеального состояния путем этой правки.


Дед всегда сам брил свою голову перед небольшим зеркалом. Не порезаться там, конечно, было просто невозможно. Но это были небольшие порезы, и он всегда лепил на них крохотные кусочки газеты, чтобы остановить кровь. Так и ходил потом по двору в этих белых точках, пока газета сама не отвалится.
— Работа у деда была на перегрузке разных грузов с железнодорожных вагонов обычного размера и ширины на узкоколейные вагоны, — продолжал мужчина, и колеса поезда за окном словно застучали быстрее. — Эта узкоколейная линия обслуживала глубинные районы области до самой границы с Молдавией. Дед был экспедитором и держал при себе моего отца, нанимая его грузчиком. Конечно, как это происходило повсеместно в те годы, они приворовывали временами. Иначе было просто не выжить и не построить свой дом — купить стройматериалы тогда было негде, да и денег на строительство обычно ни у кого не водилось.
У мамы был сосед, буквально через забор. У него раньше была тяжелая работа на железной дороге — они там вручную выравнивали и ухаживали за железнодорожной колеей. А потом, когда он вышел на пенсию по возрасту, то устроился охранником на элеватор, куда свозили и где обрабатывали зерно с окружающих колхозов. И для этого дела он специально купил себе мотоцикл. Работая охранником, он с каждого ночного дежурства умудрялся воровать оттуда по два огромных мешка половы. Эту полову нужно было запаривать кипятком и в таком виде кормить своих свиней. Он выращивал свиней, кормил их этой запаренной половой да какими-то отходами с огорода, и таким вот образом подрабатывал на жизнь.
Он сделал затяжную паузу, и его лицо в полумраке купе словно окаменело от нахлынувшего воспоминания той далекой юности.
— Я уже в то время учился в выпускном классе, как прикидываю сейчас. Как-то раз по дороге на железнодорожный вокзал меня остановили знакомые ребята. Остановили и рассказали, что прямо сейчас в клубе железнодорожной станции идет суд... Судят отца за воровство.


— На суд идти мне совсем не хотелось — мы никогда не были и не могли быть близкими, — тихо произнес мужчина, глядя куда-то мимо собеседника. — Если я и приходил в их дом, то совершенно по другим причинам: навестить стариков и свою сестру.
Он чуть повел плечом, словно оправдываясь перед собственной памятью.
— Чего греха таить, подростку ведь всегда нужны были какие-то совсем небольшие деньги — сходить в кино в сельский клуб, где билет стоил пять копеек, или поесть мороженого. В том возрасте я даже пытался курить, а пачка сигарет «Дымок» стоила тогда четыре копейки. Но, к счастью, курение не прижилось, и по жизни я так и остался некурящим. Но тогда я иногда приходил на склады к деду, и мне порой перепадал рубль-два и от деда, и от отца на мои мелкие расходы.


— Я позже узнал, что ему присудили год «химии» общего поселения, — глухо продолжил мужчина. — И когда навещал потом стариков, мне рассказали всю правду. Дед, будучи человеком тучным и уже сильно страдающим в те годы от астмы, просто встал перед отцом на колени. Стал и просил взять всю вину за воровство на себя — понимал, что сам он в тюрьме со своими легкими и таким телосложением просто не выживет. Вот так отец и получил свой срок...
Он замолчал, давая собеседнику осознать всю тяжесть этого семейного излома, а затем перевел разговор на годы своего взросления:


— В то время я уже учился в областном городе. После учебы получил направление на работу на крупное предприятие микроэлектроники в Кишиневе, где в итоге и осел в своей жизни. У меня уже была своя семья, подрастал маленький сын... И вот в один из обычных дней я получаю телеграмму. Короткую такую: «Отец помер похороны такого-то числа»…


— Мама получила в своей жизни от отца и от его матери, моей бабки, огромное количество проблем, унижений и оскорблений, — тихо произнес мужчина, и в его голосе звякнула старая, наболевшая обида за неё. — Атмосфера жизни в сельской глубинке имела свои особенности, где царило абсолютное доминирование старшей женщины как полной хозяйки дома во всем.


Он посмотрел на зыбкий свет софита, словно сравнивая две совершенно разные эпохи.
— Мама же имела обеспеченную довоенную жизнь. Жизнь, где не нужно было тяжело работать на огороде, где строго блюли чистоту и санитарию, и ей не нужно было учиться заботам по дому, готовке в этом сельском неприхотливом быту. Её отец, мой дед Федор Горбатенко, был инженером, директором шахты, а затем директором и главным инженером обогатительного комбината в районе Моспино Донецкой области. Оставленный руководителем подполья, он был предан, его страшно пытали и бросили умирать в шурф... Но в той, прежней жизни у неё был благополучный быт, пианино, достаток.


Мужчина тяжело вздохнул, возвращаясь к реальности.
— Жизнь после вынужденного переезда и замужества стала для неё сплошной битвой со свекровью, которая за её счет постоянно самоутверждалась, чему я был постоянным свидетелем. Унижения и побои от отца лишь добавляли ей нелюбви к той семье. Но когда всё закончилось, ей пришлось принять местные условности и взять на себя организацию похорон.


— Соседи собрались во дворе в ожидании выноса гроба, — негромко произнес он, и пальцы его на стакане едва заметно дрогнули. — Отец лежит в спальне на кровати — такой маленький, исхудавший… Челюсть ему подвязали полотенцем, чтобы держать ее закрытой. Я прислонился к косяку двери и, глядя на него, едва сдерживал слезы.
Мама вошла позвать меня на улицу и удивленно спросила:
— А ты почему плачешь? Прекрати!


Мужчина тяжело вздохнул, и колеса поезда за окном купе словно глухо отозвались ему в такт.


— Она не могла понять, а я не хотел объяснять, что у меня были слезы не за ним — человеком, который лишь номинально назывался отцом. Мне было обидно за свое детство. За то, что нас разлучили со старшей сестрой по суду. За бесконечные унижения матери в этом доме. За то беспросветное детство, что сложилось у нас с моей сестрой...


— Состоялись похороны, поминки.. родственники со стороны отца разъехались, — тихо произнес он, заканчивая свой рассказ. — Уехал и я. В Кишиневе у меня была своя жизнь. Но часто вспоминая впоследствии все обстоятельства его смерти — он попал на глаза выпившим местным мразям, ногами практически забившим его до смерти. Все говорили, что его сбила машина… Он прожил свою пустую никчемную жизнь в постоянных поисках выпивки, гуляньях и застольях. Ничего в жизни не умевший и не достигший.
Он поднял взгляд на соселa по купе, и в его глазах отразился тусклый свет ночного поезда.


— Но когда перед ним встала жизненная проблема и вопрос о спасении деда, его отца — он ведь принял серьезное и тяжелое решение. Как могло сложиться в тюрьме, никто не знал. Ни тогда, ни сейчас советские тюрьмы не исправляли, а вычеркивали из жизни заключенных и не гарантировали и шанса на восстановление хотя бы минимального социального статуса. Но он нашел в себе мужество и силы взять вину деда на себя.
Мужчина откинулся на спинку сиденья и глухо добавил, словно подводя черту под всем своим прошлым:


— Я не стал себя никогда спрашивать, смог бы поступить так, как он... Я чувствовал внутри себя — пожалуй, не смог бы. А для него остался лишь суд божий после всего.
Не мой.


Пауза после исповеди попутчика затянулась. Говорить что-либо казалось излишним. Время было уже позднее, и мы вскоре легли спать.
Я проснулся посреди ночи от ощущения, что поезд стоит. Выглянул в окно и на фасаде вокзала увидел крупную неоновую надпись: Жмеринка. Это была крупная узловая станция на полпути до Одессы.
Попутчик, видимо, тихо, стараясь не будить меня, вышел из вагона...


Объем текста 3420 слов.