Плоский Мир

Смеющееся солнце играло бликами на стеблях высокой травы, заглядывало как в души в сердцевинки цветов. Обычный летний день. Почти обычный, подумал он. Те, что придут следом, и будут уже – обычные. Этот же всё ещё слишком пах недавним боем – кровью, порохом, горелой землёй – чтобы так восприниматься.

Мог бы уже и привыкнуть за полтора года. И к этому привыкнуть, и к тому, что война совсем не такая, как в книжках и кино. В частности, нет в ней того беспросветного антуража, который там рисуют. Страшнейшие бойни происходят не под вечно пасмурным небом, не под проливным дождём, а вот так, в радостном летнем блеске. Ходил, правда, между вражескими позициями и городом сегодня с утра грозовой фронт, ворчал, посвёркивал, будто решал – а может сделать людям кино? Но нет, не сделал, ушел наискось, и ад войны дожил последние часы под ярким солнышком. Будто так и надо.

Но так и было надо, напомнил он себе. Давно пора было завершить этот кошмар. И отлично, что им удалось.

Вздохнув, он отвернулся от ласкающего душу пейзажа и оглядел захваченую его группой огневую точку врага. Всё было в порядке. Его люди заканчивали осматривать укрепления. Кто-то сносил в одно место всех погибших, кто-то распаковывал аптечки для легкораненых – своих и пленников. Всех тяжелых уже погрузили в медицинский транспорт и тот, завывая, понёсся к городу. А у стены, противоположной его, уже закончили связывать пленников. Он одобрительно кивнул. Те были, конечно, измотаны и почти все как-то ранены, да и оружие у них забрали. Но всё же. Кто их знает, как перемкнёт этих мальчишек прежде, чем ситуацию понимать начнут?

Его бойцы явно разделяли это впечатление. Всё же охранять пленных осталась почти половина его группы.

- Все здесь? - всё же уточнил он у ближайшего из бойцов, своего ровесника.
Тот только плечами пожал. Ответил за него другой парень, постарше, лет тридцати.

- По идее все. Их на точках двадцать человек всегда. Тринадцать тут, четверо – там, - он мотнул головой в сторону угла с погибшими. – Троих ещё медики забрали. Ну, тех подлечат и в госпитале что и как разъяснят. А ты давай этим.

- Даю, - кивнул он. Спросил, обращаясь к пленным: - Кто главный?

Ответом ему было презрительное гробовое молчание. Мужчина только вздохнул.

- Боитесь – можете не отвечать, - заметил он. – Хотя никто вашего главного обижать и не собирается, просто легче говорить командир к командиру... Ну ладно, дело ваше.

- Никто вас не боится! Просто никто с вами, врунами, и говорить не хочет! – не сдержался, выкрикнул один из пленников, молодой парень с льняными кудрями. Приосанился, задрав подбородок – ну чисто революционер-герой перед пыткой. Продолжил гордо: - И смерти мы тоже не боимся! Что бы вы с нами ни сделали, а свою правду не предадим! Так и знайте!

- Страсти какие! – протянул мужчина, стараясь звучать серьёзно.

Хотя глядя на эту детскую, петушиную браваду хотелось рассмеяться. Горький это был бы смех, всё же эти люди успели натворить немало зла ради любимой ими «правды» за прошедшие месяцы. Но и обижать пацанов, запутавшихся в чужом вранье, не хотелось. Так что он сказал с преувеличенной серьёзностью:

- Понял. Ты, получается, командир? – и, получив утвердительно-гордый кивок, продолжил: - Ну тогда слушай информацию к размышлению, командир. Весь фронт теперь под нашим контролем...

- Не мо...! – отказался верить парень.

- Может, - отрезал он. – Не веришь – проверь. Дайте ему их аппарат, кто там...! И руки впереди свяжите чтоб набрать мог. Коммуникаций мы ваших не рвали, специально. Хотя драться с вами тогда б было... Ладно, неважно. Болтай.

К чести пленника, трёх звонков на разные соседние точки ему хватило чтоб увериться в искренности противника. Хмуро повесив в очередной раз трубку, он кивнул, выражая готовность слушать дальше.

- Как я уже сказал, фронт под нашим контролем, - продолжил мужчина. – Ситуация в целом везде как здесь, то есть в основном ваши живы и в плену. А поскольку мы – в смысле все жители планеты кроме вашего города – устали от того идиотизма, что вы творите... В общем, Совет Планеты хочет закончить эту войну. И очень не хочет заканчивать её вашими методами, то есть вести людей в атаку на ваш город. Поэтому план такой. От каждой вашей группы мы освободим и отправим к вам по одному человеку с копией мирного договора. Его должны будут подписать все взрослые женщины вашего города. После чего...

- Почему женщины? – не понял пленник.

- Потому что в вопросах жизни они мудрей, - объяснил мужчина. Не удержался, добавил саркастически: – И смерти, в отличии от очень смелых вас, боятся. Она же за теми приходит, кого они носили и воспитывали!

Пленник отвёл глаза. Очень ему хотелось выдать в ответ что-то смелое, гордое, но... Как на такие слова ответишь, не прозвучав при этом как последняя тварь? То-то!

- Упомянутый мной договор будет вам для ознакомления выдан, детали прочитаете сами, - продолжил мужчина. – Но общий смысл в том, что вы обязуетесь уйти отсюда. И не приближаться ни к нашему, ни к каким-то иным городам Планеты с оружием в руках. Никогда больше. Доступно?

Пленник смерил его задумчивым взглядом. Обдумал, игнорируя перешептывания соратников за спиной, услышанное. И спросил, прямо и нагло:

- А если не подпишем? Или подпишем, но потом поступим как и положено поступать с нечестным образом выбитыми договорённостями? Что сделаете?

Мужчина вздохнул раз, другой. Отношение пленника к договору как к чему-то глупому и необязательному считывалось совершенно явственно, и от этого хотелось дать ему подзатыльник. Проучить, как младшего... хотя вряд ли он был так уж намного младше него самого. Но рук он распускать не стал. Ударил словами:

- Если не подпишете, ничего страшного. Просто домой никто, кроме гонцов, так и не отправится. Что для нас не проблема, где вас запереть как военных преступников мы найдём. А вот вашему городу тогда тяжко придётся. Вы же все, кто в плену сейчас... сколько, четверть где-то от всего взрослого населения представляете?

- Не скажу! – гордо задрал голову парень.

- Да и не надо. Я и без точных цифр знаю, что приличную долю, - отмахнулся мужчина. – Ну и, не дай бог, вдруг окажется ещё, что долго просидевшие в плену ваши ребята домой потом не захотят? Вдруг наша правда поправдивей окажется, как прислушаются? В общем, совсем не подписывать вам невыгодно. А подписать и соврать... Знаешь, если я в двух словах описывая суть договора не упомянул о каких-то его пунктах, это не значит, что их нет. – Махнул рукой одному из своих, через минуту взял из его рук лист плотной пластиковой бумаги, протянул парню. – На, ознакомься. И потом скажи мне, готов ли ты к таким последствиям?

Парень прочитал, с определённого параграфа бледнея до тона собственных волос. Заявил почти истерическим тоном:

- Ваш там Совет... совсем уже? Третья статья Положений Безопасности Планеты же не... не об этом! Об эпидемиях, не о войне!

- Конечно. Не могли же наши предки предположить, что из всех зараз старухи-Земли вы решите воскресить именно эту, - не стал спорить мужчина. – Но Совет решил, что она всё же очень подходит к нашей ситуации. Если уж ваша ненависть окажется настолько паталогической, что не позволит вам просто жить по собственным правилам, не влезая в чужие... Это будет похуже смертельнейшего из вирусов.

- Но так несправедливо! – взвыл парень.

- Когда вы начали убивать живущих на вашей земле левмара и людей ради торжества собственной правды, это тоже было не так чтоб и справедливо, - холодно парировал он. – И когда к соседям, то есть нам, пошли потому, что у себя убивать за разницу в мировоззрениях стало некого, тоже. Я бы многое мог сказать о справедливости, особенно после сегодняшнего боя. Вы же напоследок целый квартал в городе вынесли, медики доложили уже! Все те люди чем заслуживали ваших бомб? Так что другой справедливости для вас теперь нет. А та, что мы вам предложили... Вот и подумайте, какая вам больше подходит – уничтожение, принципы и плен, или мир и жизнь по себе, не мешая прочей планете? Даю час на раздумья.

И, развернувшись, ушел от пленников в угол где лежали погибшие. Было к кому.

Его друг смотрел в небо застывшим навсегда удивлённым взглядом. На груди его – там, где совсем недавно билось сердце – было огромное пятно крови и обожженная по краям ранка с монетку размером. У кого-то из защищавшихся, как оказалось, был вместо обычного ружья переделаный лазерный бур. Страшное оказалась оружие, только и радости, что убило, судя по всему, мгновенно. Без мучений.

Он сел рядом с телом, коснулся ещё не начавшей остывать ладони, всмотрелся в ослепшие навсегда глаза. Сказал с тихим отчаяньем:

- Вот так. Всё смогли, победили, как ты был уверен. И... подпишут они обязательно, тоже как ты говорил. По глазам видно. Только как же...? Что ж я твоим-то скажу, а?

Зажмурившись – чтоб не расплакаться, не делать же пленникам таких подарков! – мужчина вспомнил вчерашний вечер. Тогда все они сидели дома у этого друга, прорабатывали стратегию грядущего боя, обсуждали детали с другими группами по видеосвязи. Крутились рядом его дети – кроха-сын приносил «чужим дядям» конфеты и игрушки, дочка постарше водила пальцем по картам, пытаясь понять правила странной «взрослой игры». Жена друга, грустно улыбаясь, отвлекала детей, уводила в детскую, но тем было слишком интересно, и минут через десять-пятнадцать они всё равно возвращались. Было ожидание неизбежного... и всё же покой... и не было смерти. Хотя они уже знали тогда, что она придёт, без этого не обойдётся, но...

- Игорёк, к тебе... Договорились, кажется, - тронул его за плечо один из бойцов, отменяя мучительно-светлые воспоминания.

Мужчина кивнул. Поднимаясь, незаметно вытер глаза. Давешний белобрысый пацан стоял шагах в трёх, держал двумя пальцами листок с договором. В лице его, сменяясь, мелькали то гордость, граничащая с наглостью, то суровая почтительность, с которой только и достойно стоять подле тех, чьи жизни оборвались в бою.

- Слушаю тебя, - сказал ему мужчина как можно более спокойно.
Видимо, прозвучал его голос всё же не так, как он надеялся. Паренёк непроизвольно вздрогнул. Впрочем, заговорил вполне гордо:

- Мы приняли решение. Вы и ваш договор, конечно, подлость полная. И вряд ли дома эту бумажку подпишут. Но я его отвезу к нам. И потом обязательно вернусь за ребятами, что б там у нас не решили. А пока что, можно...? То есть, мы требуем, чтоб вместе со мной домой вернули и погибших с их личными вещами! Вот!

- Конечно. Пусть вернутся домой хоть так, - кивнул мужчина. – Можешь сам за этим проследить.

И отступил в сторону, жестом приглашая собеседника подойти и проверить – ничего, кроме оружия, у погибших взято не было. Парень понял правильно, шагнул вперёд – и словно на стену налетел на мёртвый взгляд его друга. Гордость и уверенность в его лице сразу сменились болезненным удивлением.

- Ахав? – неверяще выдохнул он. – Ох ты ж нет! Я-то думал, он далеко... уехал! Это что же... это мы его, получается?

- А кто ж ещё? – устало спросил мужчина.

Пленник в чувствах хлопнул себя по лбу рукой. Получилось, что той же, в которой продолжал держать договор, то есть вышло вроде смешно. Но никто не улыбнулся. А он продолжил бормотать, будто и не понимая, что говорит, в полном раздрае души:

- Как же так? С ним мой брат учился, пока он не...! Хороший был! И пёс у него был... золото, а не собака. Оставил его, когда уходил, я уж думал, мой станет... а он тоже ушел через неделю. Совсем.

- Сюда ушел. И жил с ним до позавчерашнего дня, - тяжело подтвердил мужчина.

- До позавчера? Это тоже – мы? – парень уже места не находил себе от вины.

Мужчина не стал его мучать. Хоть и тлело в груди – а пусть, пусть узнает, как это больно – терять близких! Видно же было, что парень именно это и начал понимать, и именно потому, что вдруг увидел в убитом враге кого-то, с кем провёл детство, и понял, что на самом деле убил не «чужого», а своего. Так что он успокоил хмуро:

- Не вы. Семнадцать лет зверю было. Для его породы – почтенный возраст.

А потом он молчал. И парень тоже молчал. И пока, вытянувшись в струнку, салютовал погибшим (пять раз, четверым своим и внезапно оказавшемуся знакомцем «врагу»). И пока, вдруг сгорбившись, смотрел, как тела «его» ребят устраивают на транспорте. И пока говорил о чём-то с остальными пленниками, ругался даже, а потом забрал у тех целый ворох талисманов и записочек домой, сложив их к вещам одного из погибших. Только когда всё уже было готово, сказал неловко прежде, чем сесть за руль:

- Я... Ты знаешь, я правда... Трудно будет достучаться. Нас долго учили ненавидеть вас и ваши взгляды. Но я знаю, что они всё же выберут мир. Как мы тут выбрали. Пусть такой, плохой, плоский, на бумаге. Правильно, что он будет. Лучше такой мир, чем узнавать, что учивший тебя гонять на велике парень... из-за тебя... всё.

- Да, уж лучше плоский мир, чем никакого, - согласился мужчина.

И снова замолчал. Не рассказывать же начавшему свой путь домой парню о том, что у его мёртвого знакомого осталась дочь, тоже говорившая про «плоский» мир. Это случилось вчера, когда мама объяснила ей, что карты на столе взрослых – не игра, а такой способ изображать действительность. «Он плоский, этот мир. Ненастоящий» - отмахнулась малышка. «А есть вот, настоящий! Большой, в нём можно танцевать!» И, верная своему слову, тут же пустилась в какой-то детский пляс.

Или, может, стоило сказать? Не для того, конечно, чтоб ударить мальчишку вдогонку очередной волной вины. Ему и без того ещё предстоит их пережить – дай бог сколько. Просто... вдруг он поймёт то, о чём она говорила? Как понял вот только что, насколько зла и глупа бывает война, ради каких принципов её не веди?