Милосердие

    Густой туман полз по ущелью, цепляясь за острые выступы скал. В этом краю, отрезанным от остального мира неделями пути по непроходимым топям и горным тропам, слухи рождаются легко, а исчезают редко. Окружающие деревни шептались о  перевале  Мантикора с благоговейным ужасом. Говорили, что там живут они — те, кто забыл человеческую речь и вкус обычной пищи.
Викентий не верил в сказки. Он был картографом, человеком с высшим образованием верившим только картам и компасу. Но когда они попали под обвал, а проводники сбежали, бросив их, реальность быстро сузилась до размеров холодной палатки и тихого стона его товарища, Дмитрия попавшего под груду каменистого оползня.
На шестой день голода, когда кора деревьев растущих на склонах уже не казалась безумной идеей для пищи, из тумана вышли трое.

Они не были похожи на монстров из деревенских басен — ни звериных шкур, ни костей в волосах. Обычные люди, разве что слишком бледные, в добротных, хоть и поношенных суконных куртках. Старик с аккуратной седой бородой и двое крепких молодых парней.
- Живые, — негромко сказал старик. Голос его прозвучал на удивление мягко. — Поднимайтесь. Здесь нельзя оставаться, ночью будет буран.
Они помогли донести Дмитрия. Их община располагалась в низине: Десяток крепких бревенчатых домов, из труб которых шел уютный дымок, пахнущий теплом и чем-то еще — сладковатым, сытным. Викентий сглотнул слюну. Жители деревни встретили их молча, но без враждебности. Женщины принесли чистую воду, а раненого Дмитрия уложили на теплую постель в доме старосты — того самого старика, которого звали Матвеем.
"Вы в безопасности», — накрывая Дмитрия тяжелым шерстяным одеялом,-сказал Матвей — «У нас мало гостей. Горы суровы. Но мы делимся тем, что имеем».

Вечером в доме старосты накрыли стол. Викентий, вошел в просторную горницу. По центру стояло огромное блюдо с тушеным мясом в густом подливе с кореньями. Аромат кружил голову, заставляя желудок сжиматься в спазмах.
За столом сидело все племя — около тридцати человек. Они ждали.
— Ешь, сынок, — улыбнулась Викентию пожилая женщина, пододвигая к нему тарелку. — Тебе нужны силы.
Викентий вонзил зубы в сочный, нежный кусок. Мясо таяло во рту. Оно не было похоже ни на говядину, ни на свинину. Чуть сладковатое, невероятно сытное. Он ел с жадностью, забыв о приличиях, пока не заметил, что жители общины почти не притронулись к горячему. Они ели какие то коренья и сушеные грибы, наблюдая за ним с мягкими, ласковыми улыбками и с каким-то странным, оценивающим блеском в глазах.
— Очень... вкусно, — пробормотал Викентий, вытирая рот. — Что это за мясо? Здесь водятся олени?
Матвей медленно опустил ложку. В тишине дома было слышно только, как трещат поленья в очаге.
— Олени здесь не выживают, Кеша. Тут слишком глубокий снег.
- Тогда что это? — Викентий почувствовал, как внутри зарождается холодный липкий страх.
-Это те, кто пришел до тебя, — тихо ответил староста. — Те, кто не смог уйти.

Викентий замер переведя взгляд на тарелку, затем на лица сидящих за столом. Никакой злобы. Никакого безумного оскала. Только бесконечная, пугающая доброта.
— Вы... вы... — язык не слушался его.
- Горы берут свою плату, — спокойно сказал Матвей, подливая Викентию травяного отвара. — Сто лет назад наши предки пришли сюда и оказались заперты зимой. Без еды. Либо умереть всем, либо... позволить ушедшим спасти живых. Это не убийство, Кеша. Это дань выживанию. Мы никогда не убиваем ради еды. Это грех.
Старик наклонился ближе, и Викентий увидел, что его глаза абсолютно чисты и полны глубокой, искренней печали.
Закон первый: Мы ждем, пока горы сделают свою работу.
Закон второй: Мы не тратим впустую то, что может подарить жизнь общине.
Закон третий: Гость, который ест с нашего стола, становится частью нашего круга.
— Твой друг, Дмитрий... — продолжил Матвей, — у него началась гангрена. Наш лекарь осмотрел его. Он не доживет до рассвета. Горы уже забрали его, Кеша
Викентий вскочил, опрокинув стул. Логика картографа, его цивилизованный мир рушились. Он бросился в соседнюю комнату, где лежал Дмитрий. Казалось он спал, его лицо было бледным, как мел, а от ноги шел тяжелый гнилостный запах гангрены.
За спиной Викентия бесшумно вырос Матвей
— Мы не чудовища, — мягко сказал он, положив потную ладонь на плечо картографа. — Мы не причиним тебе вреда. Ты силен, ты выздоровеешь. И когда растает снег, ты сможешь уйти. Но твой друг... Он поможет нам пережить эту зиму. А ты... ты ведь уже разделил с нами трапезу. Ты принял наш закон, даже не зная его.
Викентий посмотрел на Дмитрия потом на свои руки, которые еще помнили как держали мясо. Голод отступил, но в душе его теперь веял вечный, могильный холод Мантикорского перевала.
Он понял, что самое страшное в людоедах  не то что они питаются человечиной, а их пугающее, абсолютно человеческое милосердие