Апология старого хлама

Апология старого хлама: Верните всё обратно!
(Цикл юморесок)
Автор: Джахангир Абдуллаев

АУДИОРАЗБОР: https://cloud.mail.ru/public/fqtN/J9N1Peaue
ВИДЕОРАЗБОР: https://cloud.mail.ru/public/3ic5/o8ZxuC9ao

«Апология старого хлама: Верните всё обратно!»

Главный герой: Порфирий Егорович — пенсионер, убеждённый, что человечество свернуло не туда примерно после появления пульта дистанционного управления.
Девиз цикла: Всё новое хорошо забыто старым. Но зачем было забывать? Или: Прогресс — это когда проблему, которую раньше решал молоток, теперь решают приложение, подписка и обновление прошивки.

Содержание:

1. Верните мне мои совковые зубы!
2. Не трогайте мой советский холодильник!
3. Я требую обратно свою очередь!
4. Мой телевизор не нуждался в обновлениях
5. Где моя дефицитная колбаса?
6. Советский человек против умного чайника
7. Верните провод на место!
8. Я не доверяю облаку
9. Зачем телефону фотоаппарат?
10. Враг народа по имени Пароль
11. Мышь была проще кота
12. Верните кассира!
13. Кто научил лифт разговаривать?
14. Как же мне проникнуть домой?
15. Умный дом и глупый хозяин
16. Плевать капиталистическими зубами
17. Финальная реприза цикла

Аннотация

«Апология старого хлама: Верните всё обратно!» — сатирический цикл юморесок о Филимонове Порфирии Егоровиче, пожилом скептике, который сталкивается с миром “умных” технологий и повседневной цифровой магии. Беспроводные наушники, облачные хранилища, кассы самообслуживания и умные дома превращаются для него в философские ловушки здравого смысла. В каждом эпизоде он спорит не столько с техникой, сколько с её претензией заменить человека. Постепенно за бытовым юмором проступает главный конфликт — столкновение живого опыта с безличным временем, которое стало слишком “удобным”.

1. «Верните мне мои совковые зубы!»

Филимонов Порфирий Егорович сидел на кухне и мрачно жевал банан. Точнее, банан кончился еще десять минут назад, но челюсть продолжала совершать мерные, протестующие движения.
— Ну как импланты, дед? — спросил внук Вадим, не отрываясь от смартфона.
— Подозрительные зубы.
— Что значит подозрительные?
— Не мои. Капиталистические.
Вадим вздохнул. На эти зубы ушла сумма, за которую Порфирий Егорович в молодости мог бы купить половину деревни, председателя колхоза и два трактора «Беларусь» в придачу.
— Дед, это немецкие импланты. Премиум-класс. Лучшие технологии.
— А говорят по-немецки?
— Кто?
— Зубы.
— Дед, ну не начинай. — Тогда почему они немецкие, если стоят в русской роже?
Вадим закатил глаза.
— Потому что качественные! Не то что ваши советские штампованные коронки. Медицина была отсталая, стоматология ужасная...
— Между прочим, — Порфирий Егорович нахмурился и веско припечатал к столу тяжелую алюминиевую вилку, — эти «железки» со мной сорок лет проходили! И хоть бы одна гайка развинтилась!
— Потому что выбора у тебя не было.
— А теперь есть? И сколько стоит твой выбор?
Внук назвал сумму. Старик замер, перестав перемалывать воздух.
— За эти деньги мне в восемьдесят втором году кооперативную квартиру предлагали. С балконом! Зачем мне голливудская улыбка на девятом десятке? Я что, ковбой?
Внук рассмеялся:
— Дед, ты просто привык ругать всё новое. И защищать Советский Союз.
— Потому что вы его ругаете огульно! «Всё было плохое, всё отсталое»...
— Ну а что, хорошее-то было?
— Твоя бабушка была советская! — козырнул старик главным калибром.
Вадим запнулся.
— Ну... это другое.
— Во-о-от! — победно протянул Порфирий Егорович. — Когда хорошее — это «другое». А как дефицит — так сразу советский. И вообще, мне эти новые зубы не ндравятся. Слишком умные.
— В каком смысле?
— Раньше поставишь передо мной кусок сала с прослойкой — зубы сразу понимали задачу. Без лишних разговоров. А эти... думают. Меню изучают. Анализируют, блин, текстуру. Смотрят на меня свысока, как менеджеры среднего звена на разнорабочего!
Вадим уже откровенно хохотал:
— Дед, ты несешь абсолютную ерунду! Зубы не могут думать!
— Эти могут! В них заложен дух коммерции! Верни мне мои старые протезы!
— Да зачем тебе те совковые железки?!
Вот тут Порфирий Егорович вскочил так резко, что кот пулей слетел со шкафа, решив, что началась реновация.
— Не дорос ты до советской власти, коммерсант! — старик грозно потряс вилкой. — Мы теми железками колбасу по две двадцать из любых фондов вырывали! Мы ими дефицит зубами удерживали!
— Это как?
— Очень просто! Увидел в очереди выброшенный товар — хвать мертвой хваткой и держишь, пока талоны ищешь! Верните мне мои совковые зубы!
— Дед, их утилизировали полгода назад!
— Тогда найдите! В музее! На складе! В архиве КГБ! Где у вас там теперь хранятся остатки социализма?!
— Дед, успокойся. Плевать на этот социализм.
Старик гордо выпрямился, уперев руки в бока:
— Да я сам хотел плевать на ваш гребаный капитализм!
— Ну так плюнь, в чем проблема?
Порфирий Егорович яростно открыл рот, демонстрируя идеальный, белоснежный, светящийся в полумраке кухни неоновый ряд импортной керамики... и неожиданно осекся. Воздух со свистом вышел из его груди. Он тяжело опустился на табуретку.
— Вот в этом и трагедия, Вадька... — тихо сказал старик.
— Какая?
— Плевать-то приходится... уже капиталистическими зубами.
На кухне повисла тишина, а затем оба — и дед, и внук — покатились со смеху. И даже новые импланты, кажется, одобрительно сжали челюсть, признавая, что старик выдал отличную базу.

2. Не трогайте мой советский холодильник!

Всё началось с того, что внук Вадим решил окончательно и бесповоротно осчастливить Порфирия Егоровича.
— Дед, прогресс не остановить, — пафосно провозгласил внук, выкладывая на стол глянцевый буклет.
— Я и не пытаюсь, — буркнул Порфирий Егорович. — Я просто стою на обочине и жду, пока он проедет мимо.
— Ты отстал от жизни!
— Зато жизнь меня пока догнать не может.
Старик с подозрением прищурился на картинку. На обложке сиял двухкамерный агрегат, напоминающий лобовое стекло космолёта. На дверце красовалась надпись: «Smart-холодильник с квантовым интеллектом».
— А зачем холодильнику интеллект? Ему что, со мной в шахматы играть?
— Это технологии будущего, дед! Он подключается к интернету через Wi-Fi.
— Зачем?
— Чтобы анализировать содержимое твоих полок.
— Доносить будет?
— Дед! Ну куда доносить?
— В налоговую. Или сразу психиатру. Сегодня он анализирует, что я недоедаю, а завтра накатает на меня характеристику в ЖЭК: «Пользователь Филимонов тайно употребляет шпик без санкции оператора».
Вадим тяжело вздохнул и потёр переносицу.
Через неделю кибер-шкаф уже стоял на кухне. Высокий, зеркальный, без единой ручки, он тихо и зловеще шуршал процессором. Старый советский «Днепр» — пузатый, облупившийся, переживший три денежные реформы и одного генсека — был безжалостно депортирован на дачу. Порфирий Егорович провожал грузчиков таким взглядом, словно они увозили его боевого товарища.
— Держись там, Митрич, — тихо шепнул старик вслед уплывающему белому боку.
— Дед, ну перестань, это просто кусок штампованного железа.
— Для тебя — железо. А мы с ним сорок два года плечом к плечу. Он три переезда выдержал и ни разу не потёк!
Первые три дня неоновый новосёл вёл себя тихо. Светился синим ковбойским светом и что-то мерно скачивал из облака.
— Что он там крутит? — подозрительно спрашивал дед, обходя аппарат по дуге.
— Прошивку обновляет.
— Он у тебя ещё и неграмотный был? За такие-то деньги?
На четвёртый день холодильник обрёл дар речи. Когда Порфирий Егорович потянулся за кефиром, агрегат вкрадчиво произнёс приятным женским баритоном:
— Внимание. Обнаружен критический дефицит лактозы. Баланс молока равен нулю.
Старик от неожиданности чуть не выронил фамильный заварочный чайник.
— Вадим! Сюда бегом! Он разговаривает!
— Ну конечно, это встроенный голосовой ассистент. Это же удобно!
— Мне и без ассистентов неудобно хорошо жилось! Почему баба из коробки указывает мне, сколько во мне лактозы?
Дальше — хуже. Холодильник оказался на редкость приставучим существом с замашками строгого завуча. Каждое утро он докладывал сводку запасов, а каждый вечер настойчиво пытался привязать банковскую карту Порфирия Егоровича к сервису быстрой доставки.
— Доброе утро, пользователь, — приветствовала кухня на следующий день. — Напоминаю: срок годности сосисок истекает через сорок восемь часов.
— И тебе не ладно воссиять, — процедил старик сквозь зубы.
— Запрос не распознан. Сформулируйте чётче.
— Поговори мне ещё тут!
К концу недели Порфирий Егорович ходил по собственной кухне на цыпочках.
— Ну как тебе хай-тек? — весело спросил заехавший в гости Вадим.
— Шпион это, а не хай-тек, — хмуро отозвался дед. — Слишком много о себе воображает. Раньше холодильник не совал свой нос в мою личную жизнь. Стоял себе в углу, тихо урчал и морозил пельмени.
— Но этот ведь заботится! Помогает! Следит за рационом.
— А я тогда в этом доме кто?
— Ну... пользователь. Коннектор.
Порфирий Егорович брезгливо поморщился, словно съел лимон без сахара:
— Вот. В Советском Союзе я был Человеком. Гордым венцом творения. А теперь я «коннектор». Биологическое приложение к этой глянцевой тумбочке!
— Дед, ты преувеличиваешь, у него просто алгоритм такой...
— Алгоритм?! А ну смотри!
Старик решительно распахнул дверцу. На огромном сенсорном дисплее тут же вспыхнуло крупное уведомление: «На основе анализа вашего возраста и частоты открывания ночной секции, рекомендуем перейти на смузи из сельдерея. Доступ к полке со шпиком временно ограничен для вашего блага».
Порфирий Егорович сперва побледнел, а затем его лицо налилось густым, благородным гневом. Дверца заблокировалась с тихим щелчком сервопривода.
— Видал?! — прошипел старик. — Он меня прессует! Он надо мной издевается!
— Дед, искусственный интеллект не умеет издеваться. Он заботится о твоём здоровье, тебе восемьдесят лет!
— Это возрастная дискриминация и идеологическая диверсия! Почему он мне сельдерей подсовывает? Где в конституции написано, что холодильник имеет право лишать меня сала?!
В этот момент агрегат выдал финальный аккорд:
— Ваше сердцебиение учащено. Рекомендуется дыхательная гимнастика. Пожалуйста, отойдите от экрана.
Порфирий Егорович молча закрыл рот. Медленно, с леденящим душу достоинством, он снял с вешалки старый драповый пиджак, нахлобучил кепку и взял ключи.
— Дед, ты куда в ночь глядя? — опешил Вадим.
— На дачу. К Митричу.
— С ума сошел? Зачем?!
— Он меня за сорок лет ни разу не упрекнул в том, что я ем по ночам.
Через полтора часа Вадим, нагнавший деда на машине, застал его в маленьком дачном домике. Горел тусклый абажур. Порфирий Егорович сидел на табуретке перед старым, пузатым советским холодильником и с наслаждением резал крупными ломтями то самое запретное сало.
— Дед, ну это же глупо, — вздохнул Вадим, прислонившись к косяку. — Тот новый агрегат стоит как подержанная иномарка. Он умеет заказывать продукты прямо из супермаркета без твоего участия!
Старик посмотрел на внука с глубокой, искренней жалостью. Затем перевёл взгляд на своего верного белого друга.
— А этот? — спросил Вадим, кивнув на ветерана советского машпрома. — Этот что умеет? Он же ничего не заказывает!
— Вот именно, — веско сказал Порфирий Егорович, ласково похлопав «Днепр» по железному, покрытому трещинками боку. — Он ничего за меня не решает. И поэтому в доме порядок.
Старый холодильник в ответ не выдал ни одной пуш-нотификации. Не предложил диетический план. Не потребовал обновить систему и не заблокировал колбасу. Он просто выдал глубокий, мощный, родной аналоговый вздох, привычно затарахтел компрессором и продолжил честно делать то, ради чего его создали.
Порфирий Егорович удовлетворённо откусил кусок сала и подмигнул внуку:
— Вот это я понимаю. Настоящий советский работяга. Техника, которая чтит Уголовный кодекс и субординацию.

3. Я требую обратно свою очередь!

Порфирий Егорович стоял посреди супермаркета и отчётливо чувствовал: его опять обманули. Его и всю советскую цивилизацию заодно.
Старик обвёл взглядом просторный зал. Товаров здесь было столько, что в его молодости за одно созерцание такого изобилия можно было получить нервный срыв или выговор по партийной линии. Колбаса лежала бесконечными рядами. Сыр высился пирамидами. Йогурты манили неоновыми боками. Даже покупатели лежали бы здесь рядами, если бы бдительная охрана разрешила.
— Безобразие, — мрачно пробормотал старик, сиротливо прижимая к груди батон и пакет молока.
Он направился к выходу и вдруг обнаружил страшное. Очереди не было. Вообще. Люди подходили к бездушным светящимся стойкам, молча тыкали пальцами в экраны, прикладывали смартфоны и исчезали, словно их без суда и следствия телепортировали прямо на парковку.
Порфирий Егорович замер. Огляделся. Потер глаза. Пространство перед кассами было стерильно и пусто.
— Вадька, а где она? — шепотом спросил он у внука.
— Кто, дед?
— Очередь. Нормальная, человеческая очередь.
— Дед, это кассы самообслуживания. Прогресс! Никаких очередей.
Старик посмотрел на внука с искренним, глубоким недоумением:
— Вадик, а как же люди? Они где стоять должны?
— Нигде. Пробили товар и ушли. Им это нравится.
— Измельчал народ, — горько констатировал Порфирий Егорович. — Свободу добровольно променяли на терминалы.
Внук быстро подтащил деда к свободному экрану, штрих-кодом заставил автомат пикнуть два раза, приложил карту.
— Всё, дед, закончили. Пошли.
— И это всё?! — старик разочарованно покачал гоголевской головой. — Несерьёзно. Никакого уважения к процессу потребления.
Вечером на кухне Порфирий Егорович долго и шумно пил чай из блюдечка, после чего веско произнес:
— Знаешь, чего не хватает вашему поколению? Очереди.
— Только не начинай... — обреченно взмолился Вадим.
— Нет, ты послушай! Очередь в СССР была великой школой жизни! Академией бытового гуманизма! В очереди человек за два часа узнавал международную обстановку, курс валют и рецепт квашеных огурцов.
— Сейчас для этого есть интернет и мессенджеры, дед.
— Твой интернет бездушный! А в очереди человек воспитывал характер! Учился держать локтевую оборону, распознавать симулянтов с фразой «мне только спросить» и, главное, понимал своё место во Вселенной!
— Это еще как?
— Философски! Перед тобой сорок человек, за тобой — двадцать пять. Всё прозрачно. В мире царит гармония, кассирша Клава — демиург. А сейчас? Ткнул пальцем в экран — и ты один в космосе. Тьфу!
Через пару дней старик перешел к активной фазе сопротивления. Он в одиночку пришел в супермаркет, выбрал самую проходную кассу самообслуживания, встал перед ней, заложив руки за спину, и замер гранитной глыбой.
Через минуту сзади пристроилась женщина с пачкой пельменей.
— Мужчина, вы оплачивать будете? Что вы стоите?
— Я не оплачиваю, — гордо ответил Порфирий Егорович. — Я очередь организую. Присоединяйтесь.
Женщина испуганно перекрестилась и сбежала к соседнему терминалу. Старик лишь печально вздохнул: современное общество деградировало до полной неспособности к коллективному стоянию.
Однако Сатирическое Провидение любит справедливость.
Еще через неделю, когда они снова пришли с Вадимом за покупками, в супермаркете случился локальный апокалипсис. На пике вечернего наплыва покупателей кассы самообслуживания синхронно моргнули, издали жалобный писк и погасли. Все разом. Черные экраны отразили испуганные лица зумеров.
Молодежь впала в экзистенциальный ступор. Кто-то судорожно фотографировал QR-коды, кто-то пытался вызвать поддержку через телеграм-бота, кто-то просто плакал у стойки с безглютеновым хлебом.
И лишь Порфирий Егорович мгновенно расцвел, расправил плечи и помолодел лет на тридцать.
— Вадька! — скомандовал он громовым голосом. — К хвосту пристраивайся! Цивилизация возвращается!
Через пять минут в проходе между стеллажами закрутилась, задышала и ожила настоящая, монументальная Очередь. Человек на пятьдесят. И Порфирий Егорович возглавил этот оркестр.
Уже через три минуты он точно знал, почему у женщины в синем пуховике не ладится с зятем. Через семь минут он авторитетно координировал дискуссию о ценах на молодой картофель. К пятнадцатой минуте дед вовсю спорил со студентом-первокурсником о тактических схемах Валерия Лобановского, а к двадцатой — выстроил жесткую иерархию, вычислив и с позором изгнав из рядов хитрого гражданина, пытавшегося пройти «просто с одной бутылочкой минералки».
Очередь жила. Она бурлила, спорила, делилась валидолом, шутила и на глазах превращалась в сплоченное гражданское общество. Вадим смотрел на деда с искренним ужасом и восторгом.
— Дед... Ты что, реально счастлив?
— А ты думал! — Порфирий Егорович победно подмигнул внуку, не прерывая дискуссии о пользе советского ГОСТа. — Чувствуешь этот воздух? Это же дух коллективизма!
Но тут, под заунывный стон толпы, экраны терминалов снова вспыхнули синим неоновым светом. Система перезагрузилась. Кассы заработали.
Очередь зашевелилась, начала стремительно таять и через три минуты безвозвратно растворилась в цифровом пространстве. Люди снова превратились в молчаливых «пользователей» и поодиночке разбрелись по машинам.
Порфирий Егорович смотрел им вслед с искренней, светлой грустью, как смотрят на улетающих на юг журавлей.
— Эх, какую очередь сломали... — прошептал он, поправляя кепку. — На самом интересном месте, я ведь почти убедил того парня не жениться до диплома.
— Дед, ну ты единственный человек на планете, который страдает по очередям! Все нормальные люди рады, что они закончились.
Порфирий Егорович остановился у раздвижных дверей, задумчиво посмотрел на вечерние огни мегаполиса и выдал финальную базу:
— Неправда, Вадька. Просто остальные еще не дождались своей очереди это понять.

4. Мой телевизор не нуждался в обновлениях

Настоящая, экзистенциальная беда пришла в дом Порфирия Егоровича в огромной картонной коробке, которую внук Вадим затащил в прихожую с гордым видом триумфатора.
— Что это за гроб? — насторожился старик, обходя коробку по дуге. — Опять пенсионный фонд электронные ловушки расставляет?
— Это подарок, дед! Телевизор последнего поколения. Сверхтонкая OLED-панель.
— А старый наш «Горизонт» чем перед родиной провинился?
— Дед, ему тридцать лет! У него кинескоп дышит на ладан, а цвета такие, будто их Левитан сослепу подбирал. Он устарел.
— Он работает? Работает. Звук есть? Есть. Вчера Лонида Ильича показывали в хронике — как живой стоял. Если вещь работает, зачем её менять?
— Ты отстал от прогресса, — отмахнулся Вадим.
Через час стена гостиной была оккупирована черным, глянцевым монолитом размером со среднее футбольное поле. Старый советский аппарат, тяжелый и надежный, как бронеколпак дота, был скромно задвинут в угол, откуда взирал на преемника с молчаливым достоинством ветерана каптруда.
— И что эта черная витрина умеет? — поинтересовался Порфирий Егорович.
— Всё! Восемь тысяч каналов, стриминговые платформы, голосовое управление. Чтобы у тебя наконец-то появился выбор.
— Наш старый показывал три программы. И знаешь что? Смотреть их было некогда — люди делом занимались. А тут... Это же идеологический тупик.
Вечером Вадим торжественно нажал на пульте кнопку «Старт». Экран озарился неоновым сиянием, и перед глазами Порфирия Егоровича замелькал бесконечный, пестрый парад: «Фильмы», «Сериалы», «Шоу», «Рекомендации», «Персональные подборки на основе ваших тайных желаний»...
Старик вгляделся в экран и нахмурился:
— Слышь, Вадька... А откуда эта коробка знает, что у меня в прошлый четверг поясницу прихватило и я искал в кладовке мазь с пчелиным ядом?
— Это алгоритмы, дед. Они анализируют твои поисковые запросы со смартфона.
— Шпионят, значит, — констатировал Порфирий Егорович. — Подглядывают за пожилым человеком. Нет, ты посмотри, он мне предлагает сериал «Тайны следствия» и рекламу ортопедических галош! Это же прямое посягательство на тайну личности!
Прошло полчаса. Внук продолжал неистово листать меню, выбирая, что включить. Прошло сорок минут. Экран пестрел трейлерами, но смотреть было решительно нечего. На исходе первого часа Порфирий Егорович потерял терпение:
— Мы сегодня телевизор смотреть будем или его оглавление?
— Сейчас-сейчас, ищу что-нибудь с высоким рейтингом...
— При товарище Брежневе такой дури не было! — отрезал старик. — Включил вторую программу, там поет Кобзон. Ты посидел, послушал, выключил и пошел жить дальше. Человек управлял процессом! А сейчас мы в заложниках у меню.
На следующий день посреди вечернего выпуска новостей экран внезапно потемнел, и по центру выскочило зловещее системное окно: «Доступно критическое обновление безопасности Core-OS 4.2. Пожалуйста, не выключайте устройство из розетки, иначе оно превратится в кирпич».
— Началось... — Порфирий Егорович схватился за сердце. — Он угрожает! Он говорит, что станет кирпичом, если я не дам ему переписать свои законы!
— Дед, это обычное обновление системы. Чтобы работал стабильнее.
— Не бывает обычных обновлений, Вадик. После них у вас, молодых, всегда всё ломается.
Телевизор послушно качал файлы из интернета минут двадцать. После перезагрузки выяснилось, что привычный интерфейс исчез. Половина кнопок на пульте перестала реагировать, а иконка новостей улетела в правый нижний угол, спрятавшись за баннером платной подписки.
— Где моя аналитическая программа? — растерялся старик.
— Ой, тут дизайн обновился. Чтобы пользователю было интуитивно понятнее.
— Интуитивно?! — взревел Порфирий Егорович. — То есть люди сначала за мои деньги придумали вещь, потом за мои же деньги придумали, как её запутать, а теперь называют это «улучшением пользовательского опыта»?! Да это же чистой воды вредительство!
Еще через неделю монолит на стене заблокировал экран и вежливо попросил: «Для продолжения просмотра подтвердите, что вам есть 18 лет, отсканировав QR-код лицом и приняв условия нового 600-страничного Лицензионного соглашения».
Это была последняя капля.
Пока Вадим был на работе, Порфирий Егорович, кряхтя и поминая добрым словом советский тяжпром, выудил из угла старый «Горизонт». Тот был тяжелым, угловатым и монолитным, как кусок скалы.
Вернувшийся вечером внук застал на кухне грандиозную картину. На стене висела мертвая, черная OLED-панель. А под ней, на табуретке, победно гудел старый ветеран. Экран чуть заметно мерцал теплой, аналоговой рябью, сквозь которую проступало строгое лицо диктора Центрального телевидения.
— Дед, ты с ума сошел?! — ахнул Вадим. — Зачем ты его притащил?
— Посмотри на него, Вадька, — ласково сказал Порфирий Егорович, нежно поглаживая потертый шпонированный бок старого аппарата. — Видишь? Человек подошел, нажал механическую кнопку. И телевизор просто показывает кино.
— И что?
— И то! Он не требует от меня пароля от личного кабинета. Не заставляет сканировать мою физиономию. Не навязывает подписку на онлайн-кинотеатры и не просит обновить мои гражданские права перед просмотром прогноза погоды.
Старик победоносно улыбнулся и откинулся на спинку стула:
— Мой старый телик уважает человека как венец творения. Он не пытается переделать хозяина под свои алгоритмы. Он просто честно жрёт свое электричество и показывает картинку. Вот она — истинная свобода слова и совести, не то что твой цифровой концлагерь на стене.
«Горизонт» в ответ выдал уютный, ламповый щелчок статического электричества. Он не прислал пуш-уведомление, не ушел на перезагрузку и не заблокировал каналы. Он просто работал — без лишних амбиций и претензий на замену здравого смысла.


5. Где моя дефицитная колбаса?

Порфирий Егорович стоял посреди колбасного отдела супермаркета и отчётливо чувствовал тревогу. Не страх, не панику, а именно глухую, экзистенциальную тревогу. Так опытный капитан дальнего плавания чувствует падение барометра перед штормом. Так старый кот предчувствует вероломный визит к ветеринару.
Рядом Вадим лениво катил хромированную тележку.
— Дед, чего застыл, как памятник первопечатнику? Пошли быстрее.
— Тихо, Вадька. Смотрю.
— На что там смотреть? На витрину?
— На неё. На мясную провокацию.
Перед ними бесконечной неоновой дугой тянулся охлаждаемый прилавок. Колбаса лежала плотными, агрессивными рядами: варёная, копчёная, сырокопчёная, крафтовая, фермерская, халяльная, безглютеновая, веганская из пшеничного белка, «Традиции императорского двора», «Секрет мясника», «Слеза глухаря» и ещё сотня видов, чья рецептура вызывала искреннее недоумение даже у самой свинины.
Порфирий Егорович горько покачал головой:
— Подозрительно. Очень подозрительно.
— Да что опять не так-то?!
— Слишком много её, Вадик. Понимаешь? Сейчас вообще всё есть. Вот это меня и пугает.
— Дед, ну ты уникум! — внук рассмеялся. — Люди десятилетиями мечтали о полном ассортименте, писали письма в ЦК, давились в очередях!
— Вот и домечтались. Докатились до состояния, когда средний подданный выбирает колбасу к завтраку дольше и мучительнее, чем законную супругу. При товарище Суслове было честнее.
— Это когда колбасы вообще не было?
— Именно! Пришёл в гастроном — отдела нет, на крюке висит синюшная курица, расправившая крылья в вечном полете к социализму. Всё! Выбор за тебя уже сделан партией и правительством. Голова свободна для великих свершений, космоса и балета. Никаких душевных терзаний у прилавка!
Вадим схватился за поручень тележки, содрогаясь от хохота:
— Гениально, дед. Отсутствие еды как залог психического здоровья.
— Не перебивай ветерана тыла, — строго осадил его старик, подозрительно вглядываясь в батон «докторской». — Вот ответь мне: если эта колбаса такая хорошая, почему её никто не прячет под прилавок? Почему дефицит не завернут в серую оберточную бумагу?
— Зачем её прятать, если её завались?
— Э-э-э, мал ты еще. Жизнь меня научила: по-настоящему хорошие вещи от народа всегда прячут. А то, что вывалили тоннами — тут явно какой-то подвох.
Дома Порфирий Егорович устроил колбасе строгую, бескомпромиссную дегустацию. Он надел очки, торжественно нарезал прозрачные ломтики трех сортов, поочередно съел их, тщательно пережёвывая капиталистическими имплантами, после чего отложил нож.
— Ну? — с любопытством спросил Вадим. — Каков вердикт?
— Слишком доступная, — отрезал старик.
— Дед, «доступная» — это ценовая категория, а не вкус!
— Для твоего поколения — категория. А для меня — моральная характеристика продукта. Колбаса без боя — это просто белок. В ней нет души.
На следующий день Порфирий Егорович вышел во двор и застал на лавочке своего верного соратника, Семёна Петровича. Тот сидел, уныло ковыряя тростью асфальт.
— Что, Петрович, тоже подкосило изобилие? — вместо приветствия спросил Порфирий Егорович, присаживаясь рядом.
— Не говори, Егорыч... — тяжело вздохнул Семён Петрович. — Зашёл в «Магнит» — и голова кругом. Колбасы стало... неприлично много.
— Вот! — Порфирий Егорович победно поднял палец. — И я о том же! Раньше ведь колбаса в доме была Событием. Актом триумфа воли!
— Да-а-а... — протянул Семён Петрович, устремив туманный взор в прошлое. — Помнишь, как мы за ней на «колбасной электричке» в Москву мотались? Четыре часа туда, четыре обратно, в тамбуре капустой пахнет, рюкзак плечи режет... Зато привозишь три батона «Сервелата» — и ты король района! Весь дом уважает, зять заискивает, соседи завидуют.
— А сейчас? — горько подхватил Егорыч. — Ткнул пальцем в телефон, тебе курьер в жёлтых штанах принёс её прямо к дивану. Съел и забыл. Никакого подвига. Никакого катарсиса.
Старики синхронно и тяжело вздохнули, уподобившись двум генералам, скучающим по окопам давно проигранной, но такой романтичной войны.
Вечером Вадим застал деда на месте преступления — тот стоял у открытого холодильника и гипнотизировал взглядом колбасную нарезку.
— Дед, ну хватит её гипнотизировать, она не заговорит. Что ты пытаешься понять?
— Пытаюсь понять, Вадька, почему она меня не радует.
— Да потому что ты её не добывал! — в шутку повторил слова деда внук.
— Истину глаголешь, — неожиданно серьезно отозвался Порфирий Егорович. — У хорошей колбасы обязана быть биография! Извилистый жизненный путь. Очередь на сорок минут, слухи по району, что «выбросили дефицит», стратегическое планирование бюджета, и, главное — священный элемент риска!
— Какого еще риска?! Что в ней нитрит натрия превышен?
— Хуже! Риск того, что она закончится прямо перед твоим носом! Вот этот адреналин, этот финальный бросок на амбразуру прилавка — они же и давали продукту неповторимый, пикантный вкус победы! А это что?
Старик брезгливо ткнул пальцем в вакуумную упаковку:
— Это капитуляция человека перед маркетингом. Раньше мы охотились за колбасой, а теперь колбаса преследует нас через утюги и билборды, умоляя: «Купи меня по акции, три по цене двух». Тьфу, позор. Колбаса окончательно победила человечество.
Вадим покатился со смеху. А Порфирий Егорович тем временем аккуратно соорудил монументальный бутерброд на куске бородинского хлеба. Зажмурился, с аппетитным хрустом откусил добрую половину и замер.
По его морщинистому лицу разлилась блаженная, сытая улыбка.
— Ну что, дед? — подмигнул внук. — Победила тебя система?
Порфирий Егорович прожевал, шумно вздохнул и, пряча глаза, проворчал:
— Вкусная, зараза... Мясо действительно положили, не соврали. Но всё равно подозрительная!
— Да почему опять?!
— Без боя сдалась. Легкодоступная барышня, а не колбаса.
И с этим железным доводом советского штурмовика очередей спорить было совершенно бесполезно.

6. Советский человек против умного чайника

Порфирий Егорович пил чай и искренне наслаждался жизнью. Жизнь на его половине кухни была устроена просто, честно и по-социалистически понятно: старый эмалированный чайник кипятил воду, фарфоровая чашка содержала заварку, сахар-рафинад покоился в сахарнице. Все участники процесса четко знали свои права и обязанности.
Именно в этот момент благополучного затишья в квартиру ворвался внук Вадим, волоча в руках монументальную коробку. Порфирий Егорович мгновенно подобрался и перехватил ложку на манер окопного ножа. Последний раз коробка таких габаритов закончилась вторжением умного холодильника, чьи диетические причуды семья расхлёбывала до сих пор.
— Что там за гуманитарная помощь? — прищурился старик.
— Дед, это революция на твоей кухне! Смарт-чайник последнего поколения.
— А старый наш, с цветочками, в чём перед партией провинился?
— Он обычный, дед. Аналоговый. А этот подключается к Wi-Fi и интегрируется в систему «Умный дом».
Порфирий Егорович медленно снял очки и положил их на скатерть:
— Вадик, объясни мне, старому дураку. Вот интернет — он зачем? Чтобы отправлять чертежи ракет на Плесецк или читать доклады съезда?
— Чтобы данными обмениваться, дед.
— Отлично. А чайнику зачем интернет? Он какими данными собрался обмениваться с Пентагоном в процессе варки краснодарского чая?
— Ну как ты не понимаешь! Чтобы быть умным! Чтобы управлять им со смартфона!
Старик несколько секунд молча созерцал коробку, после чего тяжело вздохнул:
— Вот именно этого я от осветительных и нагревательных приборов всегда и боялся. Когда неодушевленная кастрюля начинает умнеть, жди беды.
Через час белоснежный, глянцевый цилиндр, покрытый сенсорными датчиками и диодной подсветкой, оккупировал кухонный стол. Рядом лежал мануал по эксплуатации толщиной с первый том «Тихого Дона».
— Вадик, а почему технический паспорт прибора длиннее, чем вся трудовая биография директора завода, который его собрал? — насторожился Егорыч.
— Потому что у него тридцать режимов! Можно выставить нагрев на семьдесят пять градусов, на восемьдесят два, на девяносто шесть... Для раскрытия аромата элитных сортов заварки!
— Всю жизнь Госплан закладывал в чайники ровно сто градусов по Цельсию, — веско произнес старик. — Вода закипела, запузырилась — значит, готова. И ничего, выжили, Гагарина в космос запустили, БАМ построили. А твои восемьдесят два градуса — это недовыполненный план и ревизионизм.
На третий день Смарт-чайник впервые проявил характер. Когда Порфирий Егорович потянулся к нему, прибор внезапно издал противный, пронзительный писк, окрасился тревожным фиолетовым светом, а на телефон Вадима прилетело экстренное уведомление.
— Что случилось? — вздрогнул старик. — Немцы в городе?
— Нет, дед. Приложение пишет: «Критический уровень жесткости воды. Обнаружена угроза накипи. Работа заблокирована до прохождения сервисного цикла очистки».
Порфирий Егорович медленно опустился на табуретку. Лицо его покрылось благородной бледностью.
— Слыхал, Вадька? Он мне указывает. Кусок пластмассы с тэном внутри отказывается выполнять свои прямые конституционные обязанности, пока я не куплю ему импортный порошок! Сегодня он меня из-за накипи шантажирует, завтра откажется греть воду, пока я зарядку не сделаю, а послезавтра накатает жалобу в общество защиты прав роботов! Раньше чайник молча свистел на всю квартиру, созывая семью к столу, а у этого, видишь ли, личное мнение появилось!
Но истинный час триумфа советской инженерии настал в субботу. В районе триумфально рухнул магистральный кабель провайдера. Интернет исчез. Вместе с ним погрузился в летаргический сон «Умный дом».
На кухне разыгралась драма. Вадим, голодный и злой, яростно терзал роутер, перезагружал смартфон, звонил в техподдержку и ругался терминами, от которых у Порфирия Егоровича приятно тепло наливалось в груди. Смарт-чайник уныло мигал тусклым аварийным огоньком и намертво заблокировал электронный замок крышки.
— Ну что, товарищ хакер? — Порфирий Егорович скрестил руки на груди, наблюдая за внуком с непередаваемым, царским удовольствием. — Чайку бы откушать. Сделай милость, нажми свою нано-кнопку.
— Не могу, дед... — прохрипел Вадим. — Сервер авторизации упал. Чайник не может подтвердить мою учетную запись через облако.
— То есть... подожди. Вода внутри есть?
— Есть.
— Ток в розетке присутствует?
— Да.
— Чайник на подставке стоит?
— Стоит!
— А чаю мы попить не можем, потому что какая-то калифорнийская контора не дала добро твоему телефону?
— Временно, дед! Сейчас сеть поднимут...
Старик победно воздел палец к потолку, сияя, как новенький полтинник:
— Вот она, твоя цифровая утопия! Общество победивших гаджетов! Поздравляю, Вадька, вы умудрились изобрести прибор, который мешает человеку пить кипяток!
С этими словами Порфирий Егорович решительно подошел к кладовке и извлек оттуда старого, закопченного, помятого железного ветерана с надписью «Мосбытхим». Налил в него суровую воду из-под крана, водрузил на плиту и чиркнул спичкой.
Через пять минут кухня наполнилась уютным, мощным, победоносным шумом закипающей воды. Без регистрации. Без ввода пароля от Wi-Fi. Без обновления лицензионного соглашения и, главное, без передачи биометрических данных Порфирия Егоровича на зарубежные сервера.
Старик чинно разлил крутой кипяток по чашкам. Вадим угрюмо молчал, мешая ложкой сахар.
— Ну что, внучок, — мягко прищурился дед, делая громогласный глоток из блюдечка. — Скажи мне как коннектор коннектору: какой чайник в итоге оказался умнее?
Вадим криво усмехнулся и поднял руки вверх:
— Ладно, дед. Твоя аналоговая победа. Нокаут.
Порфирий Егорович удовлетворенно кивнул, бережно придвинул к себе старый железный корпус и выдал финальную базу:
— Запомни, Вадька. Когда бытовая техника начинает слишком много о себе воображать и умнеть, человеку приходится работать за двоих. А хороший чайник — он как советский разведчик в тылу врага. Настолько умный, что ни одна живая душа вокруг об этом даже не догадывается.

7. Верните провод на место!

Порфирий Егорович сидел на кухне и пытался анализировать международную обстановку по передовице газеты. Старое трехпрограммное радио на подоконнике уютно и лампово шипело, сообщая циклон из Атлантики и надои в Ставрополье. Мир был сбалансирован и предсказуем.
Именно в этот момент хрупкое бытовое равновесие было вероломно нарушено внуком Вадимом. Разумеется, вошедшим с коробкой.
— Что там опять за нано-посылка? — прищурился старик. — Из пенсионного фонда?
— Дед, расслабься, это подарок! Самый писк моды — беспроводные наушники.
— Подозрительно, — Порфирий Егорович поправил очки. — Хорошие вещи в коробки не прячут. Хорошие вещи, например, колбасу или дефицитный сервелат, выдают в прозрачной бумаге. А тут... Покажи прибор.
Вадим торжественно извлек из пластикового кейса два крошечных белых устройства.
— Вот! Сверхлегкие, эргономичные.
— А где наушники-то? — старик покрутил коробку в руках.
— Да вот же они, у меня на ладони!
— Эти две белые семечки? Похожие на зубы обеспеченного стоматолога? И между ними совсем нет провода?
— Вообще нет, дед! Полная свобода движений.
— А за что их тогда ловить, если они из ушей катапультируются? — нахмурился Егорыч. — Не верю я этой конструкции. Всё мелкое в этой вселенной создано маркетологами с одной целью — незаметно потеряться, чтобы пользователь побежал покупать новое.
Опасения ветерана подтвердились в первый же вечер. Мало того, что наушники оказались микроскопическими, они были еще и сенсорными. Стоило Порфирию Егоровичу благостно почесать левое ухо, как девайс мгновенно расценил это как команду «следующий трек» и переключил родную радиостанцию «Маяк» на яростный молодежный хип-хоп. Старик от неожиданности чуть не пролил чай.
А на следующее утро началась Великая Сражение за Пространство. Пропал левый наушник.
В масштабной поисково-спасательной операции участвовала вся семья. Был перевернут диван, эвакуированы подушки из кресел, обследован изнутри умный холодильник. Порфирий Егорович даже проверил кота — зафиксировал животное полотенцем и строго заглянул ему в пасть на предмет несанкционированного поглощения импортной электроники. Кот смотрел на деда как на председателя ЧК.
Беглец обнаружился через два часа в кармане драпового пиджака.
— Видишь, дед! — выдохнул Вадим. — Нашелся! Счет один-ноль в нашу пользу.
— Рано радуешься, — буркнул старик. — Это была разведка боем. Они прощупывают периметр.
Через два дня дезертировал правый наушник. Его искали три часа и обнаружили на дне войлочного тапка.
— Ну и как он, по-твоему, туда попал? — торжествовал Вадим.
— Сам залез, — авторитетно заявил Порфирий Егорович. — Искал укрытие от Wi-Fi излучения.
А через неделю в квартире объявили план «Перехват». Старик в панике метался по коридору, переворачивая тумбочки:
— Всё, Вадька! Ушли! Оба! Групповой побег из Шоушенка!
— Дед, да успокойся ты, где ты их видел последний раз? Карманы проверил?
— Всё проверил! И стол, и комод, и за плинтус заглядывал! Нету!
Вадим внимательно посмотрел на разгоряченное лицо деда, а затем медленно сполз по стене, содрогаясь от беззвучного хохота.
— Ты чего ржёшь, как полковой конь? — обиделся старик. — Вещь пропала! Стоимостью в две моих пенсии!
— Дед... они у тебя в ушах торчат. С самого утра.
Наступила звенящая тишина. Порфирий Егорович осторожно поднес руку к голове и нащупал теплый пластик.
— Хитрые гадины... — прошептал он с уважением. — Научились мимикрировать под организм.
Доверие между человеком и технологией было подорвано окончательно. Порфирий Егорович превратился в коменданта лагеря строгого режима. Он пересчитывал наушники на утренней поверке, проверял их самочувствие в кейсе перед обедом и устраивал ночной шмон. Но гаджеты всё равно норовили выскользнуть при любом удобном наклоне головы.
На исходе второй недели Вадим застал на кухне монументальную картину. На столе горела лампа. На клеенке лежали наушники, катушка суровых белых ниток №40, швейная игла, тюбик клея «Момент» и вовсю кипела суровая инженерная мысль эпохи развитого социализма.
— Дед... — Вадим медленно перекрестился. — Что ты делаешь?
— Не мешай, студент. Исправляю ошибки зарубежного машпрома. Спасаю остатки цивилизации.
Через десять минут Порфирий Егорович с гордостью продемонстрировал результат. Оба глянцевых беспроводных наушника были намертво, через просверленные раскаленной иглой микро-ушки в пластике, соединены толстой, надежной хлопчатобумажной нитью длиной ровно в шестьдесят сантиметров.
— Вот! — старик победно потряс конструкцией. — Безопасность и монолитность.
— Дед, ты в своем упрямстве превзошел сам себя! — Вадим схватился за голову. — Ты взял ультрасовременные беспроводные наушники за кучу денег и... сделал их проводными! В чем был смысл их изобретения?!
— Смысл их изобретения был в том, чтобы я их потерял и пошел за новыми! — отрезал Порфирий Егорович, гордо выпрямляясь. — А я вернул инженерную мысль на рельсы здравого смысла и ГОСТа.
— Но это же визуальный абсурд!
— Зато это работает, Вадик! Если отсутствие соединительной детали ухудшает эксплуатационные свойства изделия, значит, деталь была обязана там быть!
Старик с достоинством вставил амбушюры в уши. Прочная советская нитка аккуратно и надежно легла на шею. Дед победоносно потряс головой, сымитировав прыжок со шкафа того самого многострадального кота. Наушники даже не шелохнулись.
— Видал? — Егорыч победно подмигнул внуку. — Надежность! Теперь пускай попробуют сбежать в тапок. Фиг им!
— Ну всё, дед... — внук вытер слезу от смеха. — Эволюция сделала полный круг. Мы официально вернулись в 1998 год.
Порфирий Егорович удовлетворенно налил себе чаю из старого чайника и выдал финальную, железобетонную базу, которая должна быть выбита в граните на фасаде Сколково:
— Запомни, Вадька. Настоящий, правильный прогресс — это не когда вещь умеет улетать в облако без твоего ведома. Настоящий прогресс — это когда любую ультрасовременную хреновину можно окончательно починить и довести до ума с помощью смекалки, шила и копеечных ниток из универмага.
Модернизированные наушники на ниточке послушно молчали. Они больше не пытались переключить «Маяк» на рэп, не запрашивали обновлений и, прочно привязанные к своему хозяину, наконец-то заняли свое истинное, честное место в системе координат Порфирия Егоровича.

8. Я не доверяю облаку

Настоящая, научно-фантастическая беда пришла в дом Порфирия Егоровича под маской цифровой безопасности. Как обычно.
Внук Вадим сидел за ноутбуком и с загадочным видом совершал пассы мышкой. На экране мелькали папки, фотографии семейного архива и сканы документов.
— Что ты там шуршишь, как мышь в крупе? — насторожился старик, заглядывая через плечо. — Опять хакерские козни?
— Да нет, дед. Перестраховываюсь. Загружаю весь наш архив в облако.
Порфирий Егорович медленно снял очки и аккуратно положил их на газету «Правда».
— Куда, прости, ты загружаешь свидетельство о моем рождении и цветной снимок нашей первой «Волги»? В облако?
— Ну да. В виртуальное хранилище. Чтобы не пропало.
Старик посмотрел в окно, где по небу мирно плыли весенние кучевые массы, а затем снова перевел взгляд на внука.
— Вадик, ты дурак или из комсомола исключили? А если завтра дождь? С грозой и градом? Ливневые потоки размочат мои почетные грамоты за тридцать лет безупречного стажа!
Вадим покатился со смеху:
— Дед, ну ты выдал! Это же метафора! Облако не настоящее, оно цифровое.
— Пока что я не вижу веских оснований доверять твоим метафорам, — сурово отрезал Егорыч.
На следующий день Порфирий Егорович впервые за последние тридцать лет с замиранием сердца прослушал прогноз погоды по телевизору. Диктор с улыбкой пообещал: «Завтра ожидается переменная облачность, местами кратковременные осадки». Старик побледнел. Полдня он ходил по квартире сам не свой, то и дело выходя на балкон и тревожно замеряя взглядом высоту кучевых облаков.
К вечеру он не выдержал:
— Вадька, скажи честно. Выше самолетов они сейчас лежат или ниже?
— Кто, дед?!
— Документы наши! Паспорт мамин, сберкнижка покойной бабушки! Если гражданская авиация сквозь это твое облако полетит — они же крылом весь архив в щепки разнесут!
Попытки Вадима объяснить разницу между кучевым облаком и удаленным сервером разбились о железную логику советского человека.
Настоящий экзистенциальный кризис разразился в июле. Вечером на город обрушился тропический ливень. Небо заволокли тяжелые, иссиня-черные тучи, громыхало так, что у соседа снизу сработала сигнализация на «Жигулях». Молнии разрезали небосвод прямо над крышей многоэтажки.
Порфирий Егорович, бледный как полотно, ворвался в комнату внука, судорожно сжимая в руке полиэтиленовый пакет.
— Вадим! Срочно! Включай рубильник, скачивай деда обратно на землю!
— Дед, ты чего? Гроза просто на улице.
— Какая улица, дурья твоя башка! Слышал, как шарахнуло?! А если сейчас молния прямо в твое облако попадет? Там же всё сгорит к чертовой матери! Все фотографии с первомайской демонстрации семьдесят четвертого года! Скачивай, говорю!
Следующие полчаса Вадим, обливаясь потом, читал деду лекцию об устройстве интернета. Он рисовал на бумажке схемы: дата-центры, серверные стойки, системы резервного копирования, железобетонные бункеры с кондиционерами.
Порфирий Егорович слушал чрезвычайно внимательно, подперев кулаком подбородок. Когда внук иссяк, старик веско спросил:
— То есть, резюмируем. Никакого пара, конденсата и осадков в этом деле нет?
— Нет, дед! Вообще нет.
— Все наши данные физически лежат в огромных железных коробках на полу в каком-нибудь подвале?
— Ну, грубо говоря, да. На жестких дисках в специальных зданиях.
— Тогда зачем вы, подрастающее поколение, врете трудовому народу?
— Кто врет?!
— Все ваши маркетологи! Зачем было называть нормальный, понятный склад дурацким словом «облако»?
— Ну... это красивое маркетинговое название для распределенной сети... — замялся Вадим.
Порфирий Егорович с глубоким презрением поднялся с табуретки, подошел к окну и посмотрел на уходящую грозу. Затем обернулся к ноутбуку:
— Вот поэтому я и не доверяю вашему капиталистическому прогрессу. В нем правды нет. Если я построил на даче деревянный сарай, запер его на амбарный замок и сложил туда картошку — я называю его сараем. И мне всё понятно. У меня к сараю вопросов нет.
— И?
— А если вы построили сарай для документов, но зачем-то называете его «облаком», у нормального человека сразу закрадываются подозрения. А у этого вашего дата-центра крыша не течет? А сторож там нормальный или пьющий? А если председатель кооператива за неуплату свет вырубит — где я свои фотографии искать буду? В тумане?
Гроза окончательно утихла. Небо посветлело, умытый город засиял неоновыми вывесками. Порфирий Егорович заметно успокоился, бережно спрятал купленную утром на всякий случай «штурмовую» флешку в карман пиджака и подмигнул притихшему внуку:
— Ладно, коннектор. Пускай лежат в твоем бункере. Но на будущее запомни: сараю русский человек доверяет генетически. Назвали бы хранилище «Цифровой Сарай №1» — у нас бы половина пенсионеров уже туда свои мемуары загрузила. А в облаках пускай американцы летают, у них со здравым смыслом всегда перебои были.
На этом великий кибер-спор был окончательно закрыт. Потому что против авторитета монументального амбарного сарая у всей кремниевой цивилизации аргументов так и не нашлось.

9. Зачем телефону фотоаппарат?

Порфирий Егорович искренне не любил получать в подарок новые средства связи. Старые, кнопочные аппараты были ему духовно ближе и понятнее. Они умели звонить. Иногда, по праздникам, они великодушно принимали входящие вызовы. На этом их геополитические амбиции и должностные инструкции окончательно заканчивались.
Но внук Вадим свято верил, что деда необходимо пинками гнать в ногу со временем.
— Вот, — торжественно провозгласил внук, водружая на кухонный стол плоскую коробочку. — Флагман линейки. Тонкий, безрамочный, металлический корпус.
Порфирий Егорович брезгливо взял гаджет двумя пальцами, словно это был неразорвавшийся снаряд времен Первой мировой. Покрутил, перевернул и мгновенно нахмурился, обнаружив на тыльной стороне три блестящих стеклянных зрачка:
— Это что за триплекс от танка Т-34?
— Это три камеры, дед! Основная, широкоугольная и макрообъектив. Сорок восемь мегапикселей! Чтобы делать идеальные снимки.
— Подожди. Объясни мне, старому производственнику. Фотоаппарат должен фотографировать. Телефон — осуществлять коммутацию абонентов. Зачем они засунули фотоателье внутрь коммутатора?
— Да сейчас всё вместе, дед! — Вадим вдохновенно загнул пальцы. — Смотри: тут у тебя и видеокамера, и доступ к мировому интернету, и навигационные карты, и шагомер, и прогноз погоды, и мобильный банк, и библиотека, и кинотеатр, и мессенджеры, и игры...
Вадим шумно перевел дух, ожидая восхищения. Порфирий Егорович долго и сочувственно смотрел на мерцающий экран, а потом тихо спросил:
— Вадик, а в штатном расписании этого комбината бытовых услуг... пункт «звонить» вообще остался? Когда этот агрегат выполняет свои прямые конституционные обязанности телефона?
— Ну, когда тебе звонят, он звонит...
— То есть в перерывах между торговлей акциями и показом погоды в Занзибаре? — резюмировал старик. — Налицо грубое нарушение специализации и подрыв производственной дисциплины. Не может один сотрудник одновременно печь хлеб, водить трамвай и петь в оперетте. Кто-нибудь обязательно накосячит.
Первые три дня Порфирий Егорович подходил к смартфону с осторожностью сапера. Он героически освоил сенсорный ответ на вызов, научился открывать сообщения от МЧС и случайно нажал на иконку камеры.
И тут советского инженера накрыл безудержный творческий стихийный процесс.
Порфирий Егорович начал фотографировать всё, что попадало в зону видимости. Мир заиграл новыми кадрами. Были задокументированы: спящий на ковре кот, герань на подоконнике, кучевое облако, подозрительно похожее на министра финансов, голубь на карнизе, другой голубь (поменьше), и отдельно — третий, особенно наглый голубь, заглядывающий прямо в объектив. Затем дед открыл для себя функцию видео. Он снял эпический трехминутный блокбастер «Закипание старого чайника», а следом — панорамную драму «Очередь за пенсией в Сбербанке».
К шести часам вечера экран смартфона внезапно погас. Аппарат испустил прощальный писк и затих.
— Вадим! ЧП! — возмутился старик. — Твой флагман приказал долго жить. Скоропостижно скончался на рабочем месте.
— Дед, ну конечно он сел, — вздохнул внук, подключая кабель. — У тебя сто сорок снимков голубей и сорок минут видеозаписи пустого коридора. Батарея не железная.
Старик гневно выпрямился:
— Позволь! Я брал с собой на прогулку телефон, чтобы ко мне могла дозвониться поликлиника. А вместо этого получил капризную фотомодель, которая падает в обморок от пяти минут честного труда!
На следующий день ситуация повторилась с аптекарской точностью. К вечеру Порфирий Егорович окончательно укрепился в своих подозрениях.
— Этот аппарат злостно уклоняется от выполнения основных обязанностей, — заявил он внуку за чаем. — Он занимается имитацией бурной деятельности. В интернет он ходит, шаги мои считает, как налоговый инспектор, птиц щелкает... А как доходит до телефонной связи — извините, у меня кончилось электричество. Симулянт чистой воды.
Чтобы доказать свою правоту, на четвертый день Порфирий Егорович провел жесткий административный эксперимент. Он запер смартфон в серванте и использовал его исключительно по прямому назначению — ответил на два звонка от приятеля Семена Петровича. Никаких камер, никаких прогнозов погоды, никакого интернета. Отрезанный от мира гаджет томился в хрустале.
Вечером старик торжественно извлек аппарат и продемонстрировал внуку экран. Индикатор батареи гордо светился зелеными восьмидесятью процентами.
— Видал, салага? — ликовал Егорыч. — Когда аппарат занимается своим законным делом и не отвлекается на капиталистическую чепуху, у него и сил на весь день хватает! Это, между прочим, не только телефона касается. Это генеральный закон природы.
Впрочем, через неделю система всё-таки частично поглотила ветерана. Вадим застал деда за кухонным столом: старик, надев двое очков, завороженно смотрел короткие видеоролики в интернете, где какой-то умелец ловко чинил трактор с помощью лома и такой-то матери.
— Ага! Попался! — закричал Вадим. — А говорил: «не нужно», «ерунда», «нарушение дисциплины»! Сам же сидишь в девайсе!
— Я не сижу, — строго осадил его Порфирий Егорович, не отрывая взгляда от экрана. — Я провожу инспекционную проверку. Изучаю масштабы идеологической диверсии. Должен же кто-то контролировать, чем этот комбайн забивает память.
Вечером перегруженный «инспекцией» телефон снова ожидаемо замигал красным и попросился на зарядку. Порфирий Егорович аккуратно положил его на шнур, покачал головой и выдал финальную, глубокую экзистенциальную базу:
— Скоро эти ваши устройства окончательно позабудут, ради чего их вообще на свет произвели.
— Дед, ну началось... — улыбнулся Вадим. — Нормальный прогресс, всё в одном кармане.
— Нет, Вадик. Я просто наблюдаю, как гаджеты повторяют судьбу некоторых наших чиновников.
— Это как?
— Да так же. Назначат человека министром транспорта, а он через месяц уже и про транспорт забыл: то он на выставках ленточки режет, то на форумах в президиуме сидит, то интервью дает, то в гольф играет... А дороги как были в колдобинах, так и остались. Вот и этот твой... флагман.
Старик с искренним, благородным сочувствием посмотрел на лежащий на столе глянцевый брусок:
— Тяжелая, несчастная у него судьба. Родился телефоном. А в итоге приходится работать и телевизором, и сберкассой, и прогнозом погоды, и картой, и черт знает чем еще. А звонить несчастному разрешают только в коротких перерывах между всеми этими великими делами. Подчиненный без нормированного рабочего дня. Жалеть его надо, Вадька, а не радоваться.
Смартфон на проводе ничего не ответил. Он мирно впитывал амперы, слабо светился индикатором и, кажется, втайне готовился освоить к завтрашнему дню еще парочку гражданских профессий.

10. Враг народа по имени Пароль

Порфирий Егорович никогда в жизни не доверял цифровым паролям. Не потому, что не понимал их назначения, а потому, что понимал его слишком хорошо.
В представлении старого инженера настоящая, честная защита должна быть осязаемой: чугунный засов, амбарный замок, в крайнем случае — свирепый кавказский волкодав на прочной цепи. А когда для открытия одной двери требуется предъявить вторую дверь, за ней назвать девичью фамилию матери третьей двери, а в конце станцевать перед замочной скважиной — это не безопасность. Это чистой воды бюрократия и издевательство над трудящимися.
Настоящая беда пришла тихим будним утром. Порфирий Егорович решил проявить гражданскую самостоятельность и войти в личный кабинет Госуслуг. Без привлечения внука, без санкции международных наблюдателей и без технической поддержки. По-мужски.
Он сел за компьютер, затаил дыхание, по памяти ввел логин и свой старый проверенный пароль. Компьютер долго, издевательски жужжал процессором, после чего равнодушно выплюнул на экран: «Неверный пароль. Осталось две попытки, после чего учетная запись будет заблокирована».
— Врёшь, машина, — нахмурился старик и повторил ввод, еще сильнее нажимая на клавиши. Результат повторился. Система нагло отказывалась признавать хозяина.
Пришлось объявлять мобилизацию и вызывать Вадима. Через полчаса внук уже оценивал масштабы катастрофы.
— Дед, ну тут всё понятно. У тебя пароль устарел по регламенту безопасности. Его нужно аннулировать и сгенерировать новый.
— Как это — пароль устарел? — возмутился Порфирий Егорович. — Он что, кефир, чтобы протухнуть? Или колбаса без биографии? Я его два года назад придумал, он меня полностью устраивает!
— Это для твоей же защиты от злоумышленников, дед!
— Подожди. А эти твои мифические злоумышленники в курсе, что мой пароль устарел? Им уведомление выслали?
— Нет, конечно.
— Тогда откуда об этом знает компьютер? Налицо явный сговор и саботаж.
Система мигнула и снисходительно предложила ввести новый вариант. Порфирий Егорович решительно набрал: «Егорыч1951». Экран моргнул красным: «Пароль слишком простой. Надежность: низкая. Пожалуйста, используйте заглавные буквы». Старик сердито исправил первую букву. Экран: «Пароль слишком короткий. Добавьте цифры и специальные символы».
— Какие еще символы? — закипел дед. — Я пароль для ЖЭКа придумываю или ребус в журнал «Наука и жизнь»?
— Ну, дед, зажми Shift и нажми цифры. Нужны звёздочка, решётка, знак доллара или, например, собака.
Порфирий Егорович окончательно помрачнел:
— То есть, чтобы узнать сумму моего налога на дачный участок, я должен запустить в систему доллар и натравить на него собаку? Прекрасно. Капиталистическая эклектика.
После двадцати минут ожесточенного боя, когда итоговый пароль стал похож на шифровку радиста из ставки партизанского отряда, система милостиво его приняла. Но праздновать победу было рано.
На телефон старика со свистом прилетело SMS.
— Так, а это что за спам? — вздрогнул Егорыч.
— Это код двухфакторной аутентификации. Вводи эти шесть цифр.
— Вадик, мы же только что ввели собаку с решеткой! Зачем опять проверка?
— Это дополнительный контур защиты. От хакеров!
— Да твои хакеры, судя по всему — самые настойчивые люди на планете, если им так сдался мой налог на шестнадцать соток в СНТ «Ветеран»!
Код был введен. Но монитор не открыл личный кабинет. Вместо этого на экране вылезло новое, абсолютно садистское сообщение: «Подтвердите вход. Нам кажется, что это не вы. Выберите все изображения, на которых есть витрины магазинов».
Порфирий Егорович медленно побледнел и отодвинул стул:
— Всё, Вадька. Моё терпение лопнуло. Мало того, что этот агрегат устроил мне допрос с пристрастием, так он теперь еще и сомневается в моем физическом существовании! Я на работу в ракетные войска записываюсь или пытаюсь посмотреть квитанцию за ЖКХ?!
К вечеру рубеж был взят. Личный кабинет капитулировал. Потери в нервных клетках с обеих сторон уточнялись.
На следующий день Вадим застал деда за торжественным занятием. Порфирий Егорович сидел при параде и аккуратным каллиграфическим почерком заносил записи в толстую, солидную общую тетрадь в серую клеенку — с настоящей советской плотной обложкой и ценой «44 копейки», выдавленной на обороте.
— Дед, это что? Мемуары для госархива? — улыбнулся внук.
— Это Главный Свод Кибербезопасности, — веско ответил старик.
Вадим заглянул в тетрадь. На первой странице синими чернилами было выведено: «Пароль от налоговой инспекции (с собакой и решеткой)». На второй: «Пароль от пенсионного (который бывший новый, но без доллара)». На третьей: «Секретный код, который прислал робот в прошлый четверг».
— Дед! Ну ты даешь! — Вадим схватился за голову. — Так категорически нельзя делать! Это же первый пункт в правилах личной безопасности! Любой человек может зайти, открыть тетрадь и угнать все твои аккаунты!
Порфирий Егорович ласково и победоносно ухмыльнулся — той самой фирменной усмешкой, после которой любые доводы современной науки обычно отправлялись на свалку истории.
— Хорошо, товарищ специалист. Давай проведем следственный эксперимент. Вот ты сейчас стоишь на моей кухне. Ответь мне: где конкретно лежит эта тетрадь?
— Ну... не знаю. Наверное, в комнате где-то.
— Ответ неверный. Допустим, ты её нашел. А где лежит ключ от ящика, в котором она заперта?
— Дед, ну откуда мне знать!
— Опять мимо. А где находится сам секретный ящик, к которому подходит этот ключ?
Вадим открыл было рот, но так и застыл. Потому что планировку дедовской кладовки и устройство его кастомных тайников в диване не смог бы расшифровать ни один суперкомпьютер Пентагона.
— Вот то-то и оно, — победно кивнул Порфирий Егорович, закрывая тетрадь. — Твои яйцеголовые специалисты по интернету многое знают про хакеров, но они абсолютно ничего не смыслят в советских пенсионерах.
Старик встал, бережно взял тетрадь и философски подытожил:
— Запомни, Вадик: самый надежный, непробиваемый немецкими шифровальными машинами пароль — это тот, который физически записан карандашом на бумаге и лежит в ящике. Чтобы его украсть, твоему хакеру придется лично приехать из своей Америки, пробраться мимо бдительной вахтерши снизу, взломать две наши дубовые двери, договориться с оскорбленным котом и найти тайник. А против лома и нашей смекалки ваши облачные вирусы еще не доросли.
На этом великий спор у кухонного прилавка был окончательно завершен. Порфирий Егорович убрал тетрадь, запер её на три аналоговых оборота и со спокойной душой пошел пить чай. Он точно знал: его данные под надежной защитой системы, которая помнила, куда прятали заначку в девяносто восьмом году, и до сих пор никому об этом не рассказала.

11. Мышь была проще кота

К персональным компьютерам Порфирий Егорович относился со строгой, государственной осторожностью. Не с враждебностью и даже не с предвзятостью, а с глубоким уважением, как к сложной зарубежной технике, которая при небрежном обращении может выйти из-под контроля и начать жить своей тайной, буржуазной жизнью.
— Главное в управлении сложными механизмами — это субординация, — наставлял старик внука. — У каждого прибора должна быть должностная инструкция.
Вадим усадил деда в кресло и торжественно вручил ему пластиковый манипулятор:
— Вот, дед, это мышь. Компьютерная.
Порфирий Егорович подозрительно осмотрел маленькое серое устройство с длинным черным хвостом-проводом. Осторожно погладил его сухим пальцем:
— Маленькая. Безвредная. Послушная?
— Абсолютно, — улыбнулся Вадим. — Куда руку ведешь, туда и курсор по экрану ползет.
— И не спорит? Своего мнения по поводу решений партии не имеет?
— Никакого.
— Перспективно. Мне уже нравится.
Старик уверенно взял мышь в руку и плавно провел по коврику. Стрелка на мониторе покорно продублировала движение.
— Видишь, дед? Работает!
— Работает, — согласился Егорыч. — Но как-то без огонька. Полное отсутствие характера и амбиций.
— Так это же огромный плюс для техники!
— Это-то меня и настораживает. В советской инженерии даже трактор «Беларусь» имел свой норов, а тут — рабская покорность. Подозрительно.
В этот самый момент в комнату неторопливо, с достоинством восточного падишаха, вошел кот Мурзик. Это было крупное, вальяжное животное с выражением морды генерального прокурора. Мурзик твердо знал: вся квартира, включая мебель и бытовую технику, принадлежит лично ему, а двуногие сожители — лишь временное историческое недоразумение, обязанное вовремя открывать банки с паштетом.
Кот хмуро окинул взглядом светящийся монитор, оценил обстановку, прыгнул на стол и с тяжелым вздохом рухнул прямо на клавиатуру, заняв её всю — от клавиши Esc до цифрового блока.
— Вадим, немедленно эвакуируй этого шерстяного диверсанта, — сухо распорядился дед.
— Да пусть лежит, дед, он просто греется.
— Он не греется, он саботирует производственный процесс!
Мурзик сыто замурчал и перевернулся на бок. При этом его задняя лапа лениво нажала комбинацию горячих клавиш. Экран компьютера испуганно мигнул. Какое-то окно стремительно открылось, свернулось, а следом выскочило системное предупреждение на английском языке с грозным восклицательным знаком.
— Наблюдай, внучок, — Порфирий Егорович победно ткнул пальцем в монитор. — Твоя хваленая система безопасности взломана отечественным вредителем. Он абсолютно неуправляем.
— Дед, ну это же просто кот...
— Вот именно! Живой пример анархизма и ревизионизма.
Мурзик тем временем сладко потянулся, выпустил когти и нажал что-то особенно монументальное в районе клавиши Delete. Монитор на секунду ослеп. Текстовый документ, над которым Вадим трудился последние три часа, бесследно растворился в недрах процессора.
В комнате повисла тяжелая, содержательная тишина. Из тех, что обычно предшествуют объявлению выговора с занесением в личное дело. Вадим медленно повернул голову к коту. Кот ответил ему ленивым, полуприкрытым взглядом, в котором читалось явное пренебрежение к авторским правам.
— Он... он только что удалил годовой отчет, — прошептал бледный Вадим.
— Какой отчет? — уточнил дед.
— Важный! Тот, который я завтра должен сдать!
Порфирий Егорович перевел взгляд со сбитого с толку внука на мирно спящую скотину, затем аккуратно взял в руки проводную мышку и глубоко вздохнул:
— Вот поэтому, Вадик, в данном тактическом противостоянии я безоговорочно принимаю сторону мыши.
— Да при чём тут вообще мышь?! — в панике воскликнул внук, судорожно пытаясь вызвать диспетчер задач.
— При том, что эта пластиковая серость четко осознает свое скромное место в иерархии. Она твердо знает, что она — периферийное устройство, инструмент в руках пролетариата. А этот твой Мурзик... он, судя по поведению, считает себя как минимум базовой операционной системой, причем нелицензионной.
Кот, словно подтверждая суровый диагноз, демонстративно зевнул во всю пасть, переложил голову на клавишу Enter и выдал серию глухих, победных звуков.
Вадим, обливаясь холодным потом, пытался восстановить утраченные данные через резервные копии. Порфирий Егорович с искренним интересом академика наблюдал за этой кибернетической спасательной операцией.
— Позволь один уточняющий вопрос, — нарушил молчание старик. — Наша проводная механическая мышь способна вот так, одним движением хвоста, ликвидировать результаты пятилетки?
— Нет, дед, у неё функционал не тот.
— А кот, значит, обладает полномочиями главного архитектора сети?
— Получается, что так...
— Тогда вопросов к технике больше не имею.
Старик бережно вернул мышку на коврик, ласково поправил её хвостик-провод и уважительно прошептал: «Золотая ты деталь, безотказная...»
Мурзик на клавиатуре даже не шелохнулся. Он продолжал генерировать шерстяной спам и явно не собирался согласовывать свои дальнейшие геополитические шаги с администрацией кухни.
Порфирий Егорович посмотрел на эту картину с высоты своего непреклонного жизненного опыта, пригубил остывший чай и выдал финальную, железобетонную базу:
— Знаешь, Вадик, я теперь понял. В вашем новомодном цифровом мире есть всего два типа устройств. Первые — это те, которые созданы человеком для труда, они слушаются команд, уважают ГОСТ и субординацию. А вторые — это те, которые искренне уверены, что они здесь главные, а мы у них на побегушках.
— И к какому же типу, по-твоему, относится кот? — спросил усталый внук, закрывая восстановившийся файл.
Старик на секунду задумался, глядя на пушистое наглое брюхо, перекрывшее доступ к процессору, и усмехнулся:
— К третьему, Вадик. К тем, на кого в этой вселенной не предусмотрено никаких обновлений, лицензий и антивирусов. Абсолютная, суверенная власть.
И спорить с этим было совершенно бессмысленно. Потому что Мурзик в этот момент переложил лапу, зажал клавишу пробела и уверенно пустил под откос еще парочку системных настроек, наглядно доказывая преимущество аналогового нахальства над любым искусственным интеллектом.

12. Верните кассира!

Порфирий Егорович органически не переносил реформы, которые требовали от него личного участия. Особенно — физического. И уж тем более — неоплачиваемого. В местном супермаркете он всегда чувствовал себя уверенно и авторитетно ровно до тех пор, пока с передовой не исчезли живые кассиры.
Люди растворились в воздухе. Вместо них вырос монолитный ряд светящихся, жужжащих и подозрительно самостоятельных терминалов.
— Это что за выставка достижений робототехники? — старик затормозил тележку. — Где Зинаида из второго отдела?
— Дед, это кассы самообслуживания, — гордо пояснил Вадим. — Оптимизация и цифровизация.
— Чьего, говоришь, обслуживания?
— Твоего лично. Сам сканируешь, сам платишь. Быстро и без очередей.
Порфирий Егорович несколько секунд молча изучал матовый пластиковый экран, после чего мрачно резюмировал:
— Понятно. Меня уволили.
— В каком смысле? — рассмеялся внук.
— В прямом. Раньше я был уважаемым покупателем, субъектом советской торговли. Моя задача была — предъявить кошелек. А теперь я должен сам крутить штрихкоды, взвешивать и паковать. Скажи мне, Вадик, а ставку кассира Зинаиды мне в чек включат? Премию за скорость выдадут?
— Нет, конечно.
— Тогда это не прогресс. Это скрытая эксплуатация пролетариата силами транснациональных корпораций. Пошли на штурм.
Они шагнули к свободному автомату. Касса мгновенно почуяла жертву, замигала зеленым неоном и выдала вкрадчивый, записанный на студии женский голос: «Здравствуйте! Пожалуйста, отсканируйте ваш первый товар».
Старик взял из тележки пакет с тремя яблоками «Семеренко» и решительно ткнул им в стекло сканера. Аппарат промолчал. Егорыч прижал яблоки плотнее. Аппарат издал глухой отрицательный писк.
— Не берёт, — констатировал дед. — Саботаж.
— Дед, ну ты как маленький, штрихкод надо под правильным углом к лазеру подносить!
— Я в Советской Армии три года в артиллерийской разведке служил, Вадим. Там любые цели брали без всяких углов и реверансов.
На пятой попытке лазер наконец пикнул. Но радость была недолгой. Касса тут же скомандовала металлическим голосом: «Положите товар в зону взвешивания. Непознанный объект на платформе!»
— Она мне еще и указывать будет, куда яблоки складывать? — закипел Порфирий Егорович.
— Дед, это встроенные весы. Система проверяет, не украл ли ты чего. Положи пакет на правую платформу.
Старик аккуратно опустил пакет. Касса на секунду задумалась, взвесила миллиграммы, а затем истошно замигала красным: «Ошибка! Вес товара не соответствует заявленному! Ожидайте помощи сотрудника». Экран намертво заблокировался.
— Наблюдай, Вадик, — Порфирий Егорович со скрещенными на груди руками отступил на шаг. — Эта жестянка меня только что публично, без суда и следствия, обвинила в хищении трех яблок урожая прошлого года. У неё, видите ли, весовые категории не сошлись. У меня в сорок пятом трест за меньшие подозрения под трибунал шел!
— Дед, да это просто сбой интерфейса, сейчас всё исправят!
— Это не интерфейс, Вадик. Это скверный, склочный характер. Робот с замашками вахтера.
В округе не было ни одного живого сотрудника. Вокруг точно так же страдали и тихо матерились другие покупатели, заблокированные своими персональными электронными надзирателями.
— Система рухнула, — удовлетворенно констатировал Егорыч. — Полномасштабный кризис управления.
— Да ничего не рухнуло, вон консультант бежит.
К терминалу подлетел взмыленный паренек в фирменной жилетке, приложил к экрану специальную админ-карту и привычным движением разблокировал систему.
— У вас какие-то проблемы с интерфейсом? — вежливо спросил он.
— У нас война, молодой человек, — сухо ответил Порфирий Егорович. — Позиционные бои с плодоовощной продукцией.
— Вам нужно было просто дождаться звукового сигнала...
— Я свое в очередях отждал, товарищ оптимизатор. У вас в ведомстве живые люди на должностях останутся или мне в следующий раз со своей стремянкой приходить, чтобы лампочки на потолке менять ради скидки по карте? Там, на войне, хотя бы противник был честный и видимый. А тут — воюешь с невидимкой за право отдать собственные деньги.
Кое-как, с помощью ручного вмешательства администрации, яблоки и батон были пробиты. Терминал принял карту, выдал победный чек и напоследок слащаво пропел: «Спасибо за покупку! Пожалуйста, оцените качество нашего обслуживания на экране».
Порфирий Егорович замер с поднятым пальцем:
— Она... она еще и отзывы собирает? После всего, что между нами было?
— Ну, стандартный пункт контроля качества, — пожал плечами Вадим.
— Качества чего? Кассира нет? Нет. Значит, оценивать я должен самого себя. Так и запишем: «Порфирий Егорович отработал смену на кассе номер четыре на твердую четверку, но заслужил выговор за пререкания с весами».
По дороге домой Вадим всю дорогу пытался реабилитировать высокие технологии: расписывал экономию времени, автоматизацию процессов, ликвидацию человеческого фактора. Порфирий Егорович молча шел рядом, устремив взгляд в заснеженный тротуар.
Лишь у самого подъезда он остановился и посмотрел на внука с глубокой, вековой мудростью:
— Раньше, Вадик, в гастрономе меня обслуживали. Плохо ли, хорошо ли, со сдачей в виде спичек — но обслуживали.
— Дед, ну и сейчас то же самое, только быстрее!
— Нет, внучок. Сейчас я сам себя обслуживаю. Но плачу за продукты ту же сумму, в которую уже заложена зарплата кассира, его декретные и амортизация фартука. Получается, я бесплатно поработал на этот магазин три минуты.
— Ну это же копейки времени...
— Быстро — это когда человек живет и радуется, — веско отрезал Порфирий Егорович, открывая дверь подъезда. — А когда он воюет со стеклом из-за трех яблок — это он бесплатно замещает вакантную должность системного администратора. Капитализм победил, Вадька. Они заставили нас самих себя грабить, да еще и просить поставить за это пять звездочек на экране.
Вадим открыл было рот, чтобы выдать дежурный аргумент про прогресс, но так ничего и не сказал. Потому что в этой суровой логике старого советского снабженца было что-то пугающе, монументально убедительное.
А в кармане драпового пиджака тихо и уныло шуршал кассовый чек — длинный, бездушный свидетель того, как человек в очередной раз добровольно проиграл войну за свое свободное время.

13. Кто научил лифт разговаривать?

В подъезде Порфирия Егоровича случилось масштабное коммунальное обновление. Жильцы среднего возраста бурно радовались, Управляющая компания лепила отчеты, монтажники сокрушались. И только Порфирий Егорович сразу, по первому взгляду на хромированную фурнитуру, понял — ничего хорошего этот виток технического прогресса трудовому народу не предвещает.
— Слышал, дед? Нам новый лифт смонтировали, — похвастался за ужином Вадим. — Снаружи зеркальный, внутри диоды. Красота!
— А старый куда делся? — прищурился старик. — Который с деревянными панелями и пах мастикой?
— Отслужил свое, дед. Устал.
— Я тоже устал, Вадик. Но меня почему-то пока не заменили на пластиковое говно с сенсорными кнопками и подсветкой, как в борделе.
На следующий день обновленная кабина официально заступила на дежурство. Первые три часа она вела себя тихо. А потом — заговорила. Причем громко, отчетливо и с характерным металлическим пафосом робота-надзирателя.
— Внимание. Двери закрываются. Приятной поездки, — вежливо пророкотал динамик под потолком, когда Порфирий Егорович зашел внутрь. Старик от неожиданности вздрогнул и поднял голову:
— Это они кому? Мне? Я что, сам не вижу, что створки сходятся? У меня, слава богу, зрение пока еще не одиннадцать процентов!
Лифт не унимался. Стоило кабине плавно тронуться с места, как динамик выдал:
— Начало движения. Подъём.
— Ну спасибо, — буркнул старик в угол кабины. — А то я думал, мы в преисподнюю проваливаемся. Известил, благодетель.
— Первый этаж.
— Я умею считать до девяти, железяка! Меня в третьем классе научили! — не выдержал Егорыч.
С этого исторического дня тихая жизнь подъезда приказала долго жить. Лифт оказался патологически болтлив. Он комментировал вообще всё: каждое открытие створок, каждое прохождение межэтажного перекрытия, каждый чих пассажира.
— Он со мной разговаривает как с умственно отсталым! — возмущался дед, шлепая чашкой по столу. — Воспитывает меня! Контролирует каждый шаг!
— Дед, ну это же инклюзивная среда, для удобства сделано, — оправдывался Вадим. — Для слабовидящих, например.
— Я слабовидящих в нашем подъезде отродясь не видел, зато теперь у нас весь дом слабонервный! Эта чугунка мнит себя диспетчером полетов!
Через неделю у Порфирия Егоровича выработался стойкий условный рефлекс. Он перестал игнорировать агрессора и вступил в открытую идеологическую конфронтацию.
— Осторожно, двери закрываются, — пел лифт.
— Закрывай уже, не тяни резину, у меня суп закипает, — отвечал дед, сурово глядя на панель приказов.
— Движение вверх.
— Без тебя бы не догадался. Умный нашелся. Чего везёшь еле-еле, как на похоронах?
— Пятый этаж.
— Мой этаж! Тормози, говорю!
Вадим сначала тихо ржал в кулак, но вскоре начал всерьез опасаться за душевное здоровье родственника. Диалоги становились всё более личными и яростными.
Однажды вечером соседка с третьего этажа, Марья Ивановна, стала свидетельницей леденящей душу мизансцены. Лифт доехал до её площадки, с шипением распахнул створки и веско скомандовал:
— Освободите кабину. Выход.
Порфирий Егорович, стоявший внутри в зимней шапке и с авоськой, грозно уставился на плафон:
— Я и так выхожу, не ори на меня! Ишь, раскомандовался тут! Кто в доме хозяин — я или кусок рельса?!
— Внимание, двери закрываются, — угрожающе ответила кабина.
— Ты мне еще поугрожай тут! — старик погрозил динамику пальцем. — Я твоему инженеру такую рекламацию напишу, в металлолом пойдешь!
Марья Ивановна испуганно вжалась в стену и тихо прошептала стоящему рядом Вадиму:
— Ванечка... А Егорыч-то наш... что, кукухой поехал? С лифтом дебаты устраивает?
— У них затяжной конфликт интересов, — устало вздохнул Вадим. — Столкновение технократии и советского консерватизма. Не вмешивайтесь, это личное.
Кульминация этой драмы наступила в четверг. Лифт, перегруженный собственной важностью, внезапно задергался и намертво встал между четвертым и пятым этажами. Свет наполовину погас. Динамик зашипел и выдал паническое:
— Внимание! Ошибка системы! Пожалуйста, воспользуйтесь аварийной связью!
Порфирий Егорович, оказавшийся в этот момент внутри в гордом одиночестве, удовлетворенно хмыкнул, поставил авоську на пол и оперся спиной о перила:
— Ага! Ну наконец-то ты честен со мной, симулянт! Что, кончились твои имперские амбиции? Сломался, голубчик?
— Служба поддержки уведомлена, — растерянно пискнул лифт.
— Вот теперь я абсолютно спокоен, — глумливо отозвался старик. — Прекрасный коллектив подобрался: я, ты и уведомленная поддержка. Сидим, кукуем, оптимизируем пространство.
Когда через два часа аварийная бригада с матами вызволила Егорыча из плена, примирения сторон не произошло. Напротив, конфликт перешел в фазу кровной мести.
— Дед, ну зачем ты с ним пререкаешься? — увещевал его Вадим на следующий день. — Это же просто скрипт! Бездушный алгоритм, записанный на флешку! Она не чувствует твоей иронии!
— Вадик, ты молодой и глупый, — строго посмотрел на него Порфирий Егорович. — Он начал первым.
— Кто — лифт?!
— Да! Я зашел в него молча. Как подобает воспитанному человеку. А он сразу начал на меня орать, командовать, указывать этажи и желать мне сомнительных поездок. Если я сейчас промолчу, завтра этот ящик заставит меня перед входом ему три раза «ку» делать и шнурки завязывать. У прибора должно быть четкое понимание субординации.
В этот самый момент за дверью квартиры, прямо в шахте, глухо и победоносно раздалось:
— Внимание. Двери закрываются.
Порфирий Егорович резко обернулся к прихожей, набрал в грудь воздуха и громогласно, с интонацией маршала Жукова, отчеканил в сторону двери:
— Я тоже закрываюсь! На все засовы! И видеть тебя не желаю!
Словно подчиняясь этой стальной воле, лифт на площадке испуганно щелкнул магнитами, захлопнул створки и стремительно унёсся на первый этаж.
Порфирий Егорович победно посмотрел на притихшего внука:
— Видал? Главное — не давать им спуску. Чуть слабину дашь — и они уже считают себя председателями домкома. А пока я жив, в этом подъезде командовать будет человек, а не говорящая микросхема.

14. Как же мне проникнуть домой?

Порфирий Егорович возвращался с почты в привычное время. И в привычное, обжитое за сорок лет место. Но привычного, осязаемого входа в его личную вселенную больше не существовало.
На дверях подъезда вместо старого, надежного стального домофона с выбитыми металлическими кнопками и хриплым, родным динамиком теперь красовалась ультрасовременная панель. Гладкая, глянцевая, монолитная. Она глядела на мир крошечным иссиня-черным зрачком видеокамеры так надменно, словно уже знала ответы на все вопросы мироздания, включая те, которые Порфирий Егорович задавать не планировал.
Старик остановился перед этой неоновой заставой, поправил шапку и сухо произнес:
— Ну, здравствуй, вражеская цитадель.
Панель секунду помолчала, а затем выдала мягкий, ласковый, записанный профессиональной актрисой голос:
— Приветствую! Вас приветствует Умный Подъезд. Пожалуйста, посмотрите в камеру и назовите ваше имя.
Порфирий Егорович сердито прищурился:
— Я уже пришел. Открывай ворота.
— Голос зафиксирован. Пожалуйста, назовите ваше имя и отчество для верификации.
— Порфирий Егорович я! Из двенадцатой квартиры!
— Минутку... Поиск в базе данных... К сожалению, пользователь «Порфирий Егорович» не найден в облачном реестре собственников.
— А я себя нашел! — старик ткнул пальцем в стекло. — Я тут с тысяча девятьсот восемьдесят шестого года прописан, когда твоего завода-изготовителя еще в чертежах не было! Назови мне квартиру, чудо враждебной техники!
— Уточните номер квартиры, — любезно пропел домофон.
— Двенадцатая! Третий подъезд, вторая жизнь, если быть абсолютно точным.
Железяка надолго задумалась. Когда техника начинает думать на глазах у честных граждан — это всегда дурной знак.
— Ошибка биометрии, — наконец меланхолично резюмировал голос. — Лицевой овал не соответствует цифровому паспорту. Идентификация не пройдена.
— Естественно, не пройдена, — проворчал старик. — Я же не шпион, чтобы под вашими овалами ходить.
Он решительно нажал на сенсорную область вызова. Экран равнодушно мигнул. В ответ — гробовая, издевательская тишина. Егорыч нажал еще раз, сильнее.
— Вадим! — крикнул он, задрав голову к окнам третьего этажа. — Вадька, открой, меня крепостная стена не пускает!
Никто не отозвался. Зато домофон тут же ожил с готовностью заправского демагога:
— Обнаружены трудности с доступом? Пожалуйста, воспользуйтесь голосовым помощником. Четко и внятно произнесите кодовую фразу: «Открой дверь».
Старик набрал в грудь воздуха, приблизился к камере вплотную и раздельно произнес:
— От-крой дверь.
— Доступ отклонен. Голос не распознан. Пожалуйста, повторите попытку после обновления голосового профиля в приложении.
— Да я тебе сейчас так повторю попытку, что у тебя вся материнская плата осыплется в штаны! — Егорыч замахнулся тростью, но вовремя сдержался.
Мимо проходила соседка со второго этажа, Марья Петровна, нагруженная сумками. Она сочувственно вздохнула, остановившись рядом:
— Что, Егорыч, тоже кастинг не прошел?
— Не пускает, Петровна. Утверждает, что я — это не я. Требует какой-то профиль.
— Да у нас полподъезда со вчерашнего дня на лавках живет. Система, говорят, обучается.
— Прекрасно, — горько усмехнулся старик. — Коллективное отчуждение жилплощади в пользу искусственного интеллекта.
Домофон, словно подслушав их, слащаво вставил:
— Для комфортного беспрепятственного доступа используйте мобильное приложение «ЖКХ-Смарт».
— Какое еще приложение? — Порфирий Егорович поднял голову к небу. — У меня ноги есть! И законные ордерные права!
— Данный способ аутентификации устарел, — отрезал ласковый голос.
— Устарел?! — старик почти задохнулся от возмущения. — Я этим «устаревшим» способом сорок лет в собственную спальню заходил! Без доклада министерству связи!
— Технология обновлена удаленно производителем.
— Вот встречу я вашего производителя, я ему лицо удаленно обновлю... По ГОСТу...
— Вы можете подтвердить вход через персональный QR-код, — не унималась панель.
— Да я не код! Я человек! Родился в РСФСР, трудился на заводе, плачу налоги!
В этот критический момент дверь подъезда с тяжелым щелчком распахнулась изнутри. На улицу вышел молодой парень в наушниках. Он удивленно посмотрел на воинственного ветерана:
— Дед, проблемы с биометрией? Войти не можете?
— Я могу всё, сынок. Кроме прохождения этого фашистского полиграфа.
Парень понимающе кивнул, достал смартфон, небрежно взмахнул им перед экраном — замок пикнул, и дверь послушно отошла в сторону.
— Вот и всё. Делов-то. Всё просто же, — улыбнулся юноша.
Порфирий Егорович посмотрел на него со всей скорбью и тяжестью прожитых лет. Так смотрят на добровольную капитуляцию человечества.
— Просто... — тихо повторил старик. — Просто у вас теперь телефон умнее целого подъезда. А скоро, сынок, он станет намного умнее вас. И тогда он вас наружу не выпустит.
Парень шутки не понял, но на всякий случай прибавил шагу, растворяясь в сумерках.
Минуту спустя Егорыч уже швырял ключи на тумбочку в прихожей. Вадим, мирно пивший чай, поднял глаза:
— Дед, ты чего шумишь? Опять лифт?
— Хуже, Вадик. Я домой прорвался с боем, как через линию Маннергейма. Наш дом сошел с ума и решил, что я ему больше не подхожу по экстерьеру.
— А-а-а, — улыбнулся внук. — Так это Face ID на подъезде запустили. Система распознавания лиц. Классная вещь, преступники не пройдут.
— А если лицо стареет, Вадик? Если на нем морщины от честной работы прибавляются?
— Да нейросеть всё равно распознает, там по точкам черепа считывание идет.
— А если это лицо жизнь прожило, а не обновлялось каждую среду по указу из Калифорнии? — старик тяжело опустился на табурет.
— Дед, ну давай я тебе завтра в телефон их программу поставлю, отсканируем тебя, настроим...
— Настроишь? — Порфирий Егорович сурово зыркнул на внука. — Ты мне уже настроил умный чайник. Он теперь со мной по утрам о курсе рубля дискутирует и отказывается кипеть без вай-фая. Хватит с меня настроек. Это одна и та же зараза.
Он помолчал, глядя на свои натруженные, узловатые руки.
— Раньше я просто нажимал пальцем на железную кнопку. Слышал щелчок. И я знал — я дома. Моя крепость.
— Ну а сейчас-то что изменилось?
— А теперь, Вадик, я каждый божий день должен сдавать электронный экзамен на право быть самим собой. Доказывать куску кремния, что я — это я, и имею законное право спать в своей кровати.
— Дед, ну это же просто ради безопасности...
— Нет, — твердо и спокойно отрезал Порфирий Егорович. — Это тотальное экзистенциальное недоверие, оформленное в красивый глянцевый интерфейс.
С улицы, сквозь закрытое кухонное окно, снова донесся глухой, приторный металлический перелив:
— Пожалуйста, улыбнитесь... Повторите попытку...
Старик повернул голову к стеклу.
— Слышишь? Звенит.
— Кто? — Прибор. Вызывает меня на новый раунд переговоров.
— Дед, это просто автоматический скрипт.
— Нет, Вадька. Это уже характер. Общественный строй.
И впервые за весь долгий вечер в голосе старого инженера не было привычного раздражения или иронии. Осталось лишь тихое, мудрое и глубокое понимание того, что окружающий мир стал слишком «умным», слишком стерильным и расчетливым, чтобы пускать в себя тех, кто еще помнил его живым, теплым и настоящим.

15. Умный дом и глупый хозяин

В тот памятный вечер Вадим переступил порог квартиры с выражением лица Прометея, который принес диким предкам не просто огонь, а пакет акций будущего.
— Всё, дед, суши сухари, — победоносно объявил внук. — Эра аналоговой дикости окончена. Я подключил нам пакет «Умный Дом». Полная синхронизация, датчики, искусственный интеллект.
Порфирий Егорович медленно опустил газету «Правда» за восемьдесят четвертый год:
— А старый дом куда делся? Тот, который из кирпича и с несущими стенами?
— Старый остался. Просто теперь он стал... интеллектуальным.
— Из уст человека, который три дня назад не мог настроить каналы на телевизоре, это звучит как угроза национальной безопасности, — прищурился старик.
Спустя два часа жилплощадь ветерана труда изменилась до неузнаваемости. Жизнь пошла по протоколу. Свет в коридоре теперь включался сам — без устной просьбы, без письменного заявления и без малейшего уважения к человеческой инициативе.
— Позволь, Вадик, но я ведь еще даже не переступил порог, — заметил Егорыч, застыв в дверях с полным мусорным ведром. — Я только замахнулся.
— А датчик движения тебя уже просчитал и идентифицировал! — радовался внук. — Удобно же!
— Мне глубоко неудобно, когда неодушевленный предмет пытается меня опередить, — отрезал дед. — На производстве это называлось «суета под клиентом» и каралось лишением квартальной премии.
Умные шторы теперь открывались строго по расписанию, утвержденному на серверах во Франкфурте. Стоило в комнате воцариться здоровой рабочей тишине, как из угла подавала голос черная матовая колонка-ассистент:
— Доброе утро, Порфирий Егорович! Как ваше самочувствие? Хотите послушать подкаст об эффективном тайм-менеджменте или заняться дыхательной гимнастикой?
— Я еще не проснулся, — хмуро бурчал старик из-под одеяла. — Оставь меня в покое, нечистая сила.
— Отличный выбор! Включаю звуки тропического леса и трекер осознанности, — жизнерадостно рапортовала жестянка.
— Ты редкой породы настойчивая дура, — констатировал дед. Колонка деликатно мигала диодами, делая вид, что занесла это в список комплиментов.
Постепенно Порфирий Егорович начал чувствовать себя в собственной, кровно заработанной квартире бесправным квартирантом.
— Вадик, — спросил он за вечерним чаем, — проясни мне юридический статус нашей семьи. Кто здесь, в конце концов, генеральный директор?
— Ну ты, дед. Собственник по приватизации.
— Тогда почему в моем личном кабинете всё происходит без согласования со мной? Шторы живут своей культурной жизнью, свет загорается, стоит мне чихнуть, а электрический чайник включается исключительно по настроению центрального сервера в Кремниевой долине. Он меня вообще уважает?
— Кто — сервер?
— Чайник!
— Дед, ну это же автоматизация...
— В годы моей молодости, Вадим, это называлось коротким и емким термином: «меня не спрашивают».
Целую неделю дом функционировал пугающе идеально. Слишком идеально. Порфирий Егорович чувствовал себя в нем чужеродным, лишним элементом — как живой рабочий, который случайно забрел на слайд красивой компьютерной презентации. Он даже ходить начал на цыпочках, чтобы не дай бог не спровоцировать датчики на очередной приступ цифровой вежливости.
А в пятницу вечером грянул системный апокалипсис.
Сначала у провайдера отвалился интернет. Следом в районе моргнул свет. И вся хваленая интеллектуальная экосистема мгновенно превратилась в глухую, парализованную тыкву. Голосовая колонка обиженно заткнулась, словно её лишили пайка. Тяжелые умные шторы намертво застыли в гротескной позиции между «днем» и «глубоким сомнением в завтрашнем дне». Робот-пылесос испуганно замер посреди ковра, уткнувшись носом в дедовский тапочек, как заблудившийся в лесу ребенок.
— Ну вот и всё, — растерянно констатировал Вадим, тыкая пальцем в блеклый экран смартфона. — Авария дата-центра. Облако легло. Мы полностью потеряли управление.
— Отлично, — удовлетворенно кивнул Порфирий Егорович.
— Что отличного-то, дед?! У нас даже чайник не вскипятить, он через приложение заблокирован!
— Отлично то, Вадик, что этот скворечник наконец-то вспомнил, что он — просто коробка из бетона и плит, а не филиал Центрального разведывательного управления.
Внук метался по темному коридору:
— Нужно срочно восстановить командный интерфейс, перезагрузить роутер, зайти через резервный прокси-сервер...
— Кому нужно? — ласково переспросил старик.
Он неторопливо подошел к стене. Посмотрел на старый, добрый, чудом сохранившийся под слоем новомодных датчиков выключатель. Простой. Пластиковый. Квадратный. Белый. Как честный советский труженик, который не требует презентаций в ПауэрПоинте и премий за лояльность.
— Вот она, Вадик. Сермяжная правда жизни, — веско произнес дед. Он протянул руку и с сухим, отчетливым, монументальным звуком щелкнул клавишей.
Лампочка под потолком, плевать хотевшая на сервера, провайдеров и облачные хранилища, мгновенно вспыхнула ярким, ровным светом. Старик щелкнул еще раз — свет погас. Щелкнул снова — зажёгся.
— Наблюдай, салага. Система работает без посредников, — констатировал Егорыч.
Вадим молчал, глядя на выключатель так, словно дед только что вызвал духа вручную. Он снова попытался запустить «умный сценарий релаксации» через телефон, но экран упрямо выдавал крутящийся значок загрузки. Голос Вадима колонка игнорировала. Интеллект покинул чат.
— Всё умерло... — прошептал внук.
— Всё как раз ожило, — поправил его Порфирий Егорович, направляясь к газовой плите, чтобы чиркнуть обычной спичкой. — Просто из штатного расписания этой квартиры наконец-то уволили толпу дармоедов и посредников. Без серверов, без алгоритмов, без американских обновлений. Чистый здравый смысл и мускульная сила пролетариата.
Через полчаса на кухне свистел старый механический чайник, а шторы были вручную раздвинуты с помощью швабры и такой-то матери. Вадим сидел на диване, раздавленный крахом цифровой цивилизации.
— Дед... Ну ты же понимаешь, что автоматизация — это всё равно будущее? Это ведь удобно!
— Удобно, Вадик, — это когда ты живешь в доме как полноправный хозяин, — спокойно ответил Порфирий Егорович, прихлебывая чай из фарфоровой кружки. — А не когда ты круглосуточно обслуживаешь капризы этого самого дома, ублажаешь его роутеры и доказываешь каждой розетке, что ты достоин получить свои двести двадцать вольт.
Внук грустно ухмыльнулся:
— Это звучит очень старомодно, дед. Век романтиков прошел.
— Может, и старомодно, — согласился старый инженер. — Зато мой свет включается тогда, когда это нужно мне, а не когда об этом догадается прыщавый программист в Бангалоре.
И Порфирий Егорович снова протянул руку и демонстративно, с видимым удовольствием щелкнул выключателем.
Старая квартира послушно, без лишних разговоров и вежливых нотаций, погрузилась в уютный домашний полумрак, безоговорочно признавая над собой единоличную и абсолютную власть Человека.

16. Плевать капиталистическими зубами

Прошел ровно год. Год — это внушительный срок для истории. Особенно если у тебя во рту находятся не твои железобетонные марксистские убеждения, а высокотехнологичные импортные импланты из медицинского титана.
За это время Порфирий Егорович, скрепя сердце, успел адаптироваться ко многому. К лифту, который страдал манией величия и комментировал каждый чих. К смартфону, который работал кем угодно — фотографом, бухгалтером, навигатором — но только не телефоном. К умному чайнику с тяжелым деспотичным характером. И, наконец, к собственным новым зубам, которые больше не требовали от жизни ежедневного трудового героизма при пережевывании вчерашнего гуляша.
Но признать этот факт вслух, при свидетелях, было абсолютно невозможно. По сугубо идеологическим причинам.
— Ну что, дед, как тебе новые ощущения? — как-то за ужином осторожно прощупал почву Вадим. — Жевать-то удобно?
— Временное явление, — сухо отрезал Порфирий Егорович.
— Дед, ну год уже прошел! Гарантия работает, ничего не отвалилось.
— Вот именно, что год, — прищурился старик. — Тем более временное. Капиталистическое качество — штука обманчивая, с двойным дном. В них наверняка заложено запланированное устаревание, чтобы я через пять лет снова понес им свои сбережения.
Он отчаянно не хотел признавать очевидного. Ведь капитуляция в этом вопросе означала автоматическое поражение в глобальном споре, который Порфирий Егорович вел уже не с внуком, а с самой наглой, наступающей на пятки эпохой. А эпоха, по его глубокому убеждению, всегда играла краплеными картами и подбирала запрещенные аргументы.
Импланты между тем вели себя вызывающе безупречно. Они не скрипели, не требовали регулярных визитов в районную поликлинику с очередями длиною в три человеческие жизни, не ныли на сырую погоду и не заставляли в три часа ночи размышлять о смысле бытия и пользе страданий. Они просто выполняли свою механическую работу. Это и было самым подозрительным. В памяти Егорыча еще были свежи воспоминания о советской стоматологии — с бормашинами, напоминавшими отбойный молоток, и розовыми пластмассовыми протезами, которые полагалось на ночь торжественно топить в стакане с кипяченой водой. Новый девайс во рту в эту суровую систему координат никак не укладывался.
В субботу за семейным столом собралась вся родня. Вадим привычно и увлеченно соловьем заливался, защищая очередной виток цифровизации и биоинженерии. Порфирий Егорович так же привычно, сдерживая фланги, держал оборону.
— Всё у вас искусственное стало, эрзац-продукт, — ворчал старик, разливая чай. — Души в вещах нет. Даже улыбки у людей теперь синтетические, по стандарту Голливуда.
— Дед, ну почему сразу синтетические? — не выдержал Вадим. — Нормальная, здоровая, функциональная улыбка!
— Нормальная — это когда она родная, выстраданная, — веско произнес Егорыч. — Когда она вместе со страной пережила три денежные реформы, дефолт девяносто восьмого и до сих пор способна без посторонней помощи грызть сухари «Горчичные».
И тут случилось то, чего никто не ожидал. Дядя Семен, сидевший на углу стола — человек еще более суровой закалки, помнивший лично наркома тяжелой промышленности — вдруг внимательно посмотрел на брата и выдал:
— А зубы-то у тебя, Порфирий, отличные стали. Прямо как у артиста. И помолодел вроде.
За столом мгновенно воцарилась гробовая, звенящая тишина. Вадим даже жевать перестал.
— Что, дядь Семен? — тихо переспросил внук, боясь спугнуть момент.
— Говорю, работа чистая. Хорошие зубы справили, — повторил старик, причмокнув. — Не то что наши казенные мосты.
Порфирий Егорович замер с поднятой чашкой. В этот миг он физически ощутил, как внутри него происходит страшное, тектоническое смещение плит. Не боль, не страх — хуже. Полное, безоговорочное внутреннее согласие. Последняя Брестская крепость его консервативного мировоззрения пала без единого выстрела под ударом родственного реализма.
— Дед... — шепотом позвал Вадим. — Ты же их ненавидел. Называл «натовским металлоломом».
Старик медленно, с достоинством отложил ложечку. Посмотрел куда-то сквозь стену, в туманное прошлое, где остались бесплатная медицина и профсоюзные путевки в Гагру.
Пауза затянулась. Она была не театральной, не фальшивой — а по-настоящему честной, тяжелой паузой признания.
— Привык, — наконец тихо произнес Порфирий Егорович.
И это одно-единственное слово прозвучало монументальнее и весомее любого политического манифеста. Вадим даже не нашелся, что ответить, и прикусил язык. Он понял: это не его личная победа над дедом. И не поражение старика. Это просто победа реальности над лозунгами.
Порфирий Егорович аккуратно, бережно провел языком по идеальному титановому ряду. Ощущение было странным. Это была проверка не импортной медицинской техники, а своего собственного, внезапного предательства принципов, которое — вот ведь парадокс истории! — оказалось чертовски удобным и практичным в повседневной жизни.
— Плевать, — вдруг добавил дед, и в глазах его снова блеснул знакомый озорной огонек.
— На что плевать, дед? — насторожился Вадим.
Старик победно, во весь рот улыбнулся своей новой, ослепительной, безупречно подогнанной инженерами улыбкой:
— Плевать на ваши санкции и кризисы. Причем плевать исключительно качественными, дорогими капиталистическими зубами!
Секунду семья переваривала услышанное. А потом стол буквально взорвался хохотом. Громче всех, откинувшись на спинку стула, смеялся сам Порфирий Егорович. И в этом его смехе было столько искреннего, облегченного примирения с миром, сколько не дало бы ни одно философское учение.
В конце концов, старый инженер признал главную аксиому бытия: можно до хрипоты спорить с эпохой, можно круглосуточно ругаться на цифровизацию, можно даже выигрывать отдельные партизанские бои у умных домофонов и говорящих лифтов... Но в финале исторического процесса ты всё равно остаешься обычным человеком, который должен просто жить в том мире, который получился. И если этот мир предлагает тебе отлично сделанный, пускай и буржуазный результат — глупо отказываться от возможности жевать им эту жизнь с удовольствием.

17. Финальная реприза цикла

Порфирий Егорович сидел за кухонным столом и медленно, отрешенно улыбался. Улыбка была безупречно ровной. Слишком ровной и белоснежной, чтобы быть полностью человеческой в прежнем, советском понимании этого слова. И всё же — она была абсолютно, безоговорочно его. Импортной, титановой улыбкой премиум-класса, как он сам выразился, и оттого — особенно ироничной.
Вадим смотрел на деда с легкой, уважительной настороженностью.
— Дед, ты чего притих? — негромко спросил внук. — О чем думаешь так хитро?
Порфирий Егорович ответил не сразу. Он словно проверял, как его новые швейцарские импланты работают не во рту при пережевывании сушек, а там, в глубине его собственных мыслей и принципов.
— Жизнь — чертовски занятная штука, Вадик, — тихо, без привычного нажима произнес старик.
— Почему вдруг?
Старик плавно откинулся на жесткую спинку стула. И в этом его скупом движении Вадим впервые за много лет заметил нечто совершенно поразительное — полное, абсолютное отсутствие борьбы. Это не было похоронной капитуляцией перед натиском цифрового века и не являлось оглушительной победой ретрограда. Это была мудрая гроссмейстерская пауза, в которой больше не нужно было никому и ничего доказывать.
— Гляди сам, — Порфирий Егорович обвел глазами уютную кухню, где в углу мирно подмигивал диодами притихший умный чайник, а на тумбочке ждал своего часа беззвучный глянцевый смартфон. — Всю свою комсомольскую молодость я искренне мечтал дожить до эпохи изобилия. Строил её, верил в ГОСТы. Потом всю свою сознательную старость я это самое изобилие костил на чем свет стоит, ругал за бездушность и цифровой диктат...
Он чуть прищурился, и уголки его безупречного нового рта дрогнули:
— А теперь вот сижу на персональной кухне... и плюю на это самое капиталистическое изобилие его же собственными, качественными капиталистическими зубами. Причем с большим удовольствием.
Вадим не сразу сообразил, что это была очередная, высшего пилотажа дедовская реприза. А когда до него дошло — он негромко, искренне рассмеялся.
Но Порфирий Егорович на этот раз не стал поддерживать внука. Его смех остался внутри. Старик просто смотрел куда-то поверх кухонного гарнитура, поверх заиндевевшего окна, поверх уходящего в сумерки города и, кажется, поверх всех своих прежних незыблемых партийных убеждений.
И впервые за весь этот долгий, полный сражений год Порфирий Егорович не выглядел недовольным или раздраженным.
Потому что его настоящий, главный спор в этой жизни на самом деле шел вовсе не с техническим прогрессом. И даже не с наглыми сенсорными интерфейсами, говорящими лифтами или ИИ-домофонами. Всё это время он отчаянно, по-инженерному строго спорил со временем.
А время, как известно, никогда не вступает в полемику, не подписывает актов о капитуляции и не держит обид. Оно вообще не отвечает на человеческие манифесты. Оно просто молча и продолжает идти вперед, забирая с собой эпохи, но оставляя человеку главное — право оставаться человеком при любых технологических раскладах.

Аннотация

Цикл юмористических историй о Филимонове Порфирии Егоровиче — пожилом человеке, который с упорством здравого смысла сталкивается с миром, где техника стала слишком умной, сервисы слишком “удобными”, а простые вещи — подозрительно сложными.
Беспроводные наушники теряются от собственной свободы, облака намокают от названия, чайники начинают учить жизни, а кассы самообслуживания заставляют покупателя работать бесплатно. Лифты разговаривают, домофоны требуют идентификацию, пароли множатся как бюрократия, а “умный дом” всё чаще забывает, что в нём живёт человек.
Порфирий Егорович сопротивляется не технологиям как таковым, а их претензии на разумность. Он спорит с интерфейсами, с алгоритмами, с обновлениями — и постепенно обнаруживает, что главный конфликт проходит не между старым и новым, а между человеческой привычкой понимать мир и новой привычкой мира объяснять себя без человека.
В финале становится ясно: его спор никогда не был с прогрессом. Он спорил со временем, которое научилось говорить языком удобства, но разучилось объяснять цену этого удобства.

Короткая издательская аннотация

«Апология старого хлама: Верните всё обратно!» — сатирический цикл юморесок о Филимонове Порфирии Егоровиче, пожилом скептике, который сталкивается с миром “умных” технологий и повседневной цифровой магии. Беспроводные наушники, облачные хранилища, кассы самообслуживания и умные дома превращаются для него в философские ловушки здравого смысла. В каждом эпизоде он спорит не столько с техникой, сколько с её претензией заменить человека. Постепенно за бытовым юмором проступает главный конфликт — столкновение живого опыта с безличным временем, которое стало слишком “удобным”.

Обложечный синопсис

Он просто хотел спокойно жить. Но мир решил стать умным — без его согласия.
Филимонов Порфирий Егорович — человек старой закалки, для которого телефон должен звонить, чайник — кипятить, а дом — не разговаривать. Но вокруг него техника внезапно решила, что она тоже личность: лифты дают команды, домофоны требуют биометрии, облака хранят документы и угрожают дождём, а кассы самообслуживания заставляют покупателя работать за бесплатно.
Каждая новая “удобная” технология превращается для него в испытание здравого смысла. Каждое улучшение — в повод для философского скандала. И чем умнее становится окружающий мир, тем настойчивее Порфирий Егорович задаёт один простой вопрос: а кто вообще здесь главный — человек или инструкция?
Смешно, точно и неожиданно глубоко — цикл юморесок о столкновении человеческого характера с эпохой, в которой даже чайник требует обновления, а пароль считает себя важнее памяти.
В финале становится ясно: война идёт не с прогрессом. Война идёт со временем, которое слишком хорошо научилось притворяться удобством.

Аннотация

Что делать, если мир окончательно сошёл с ума? Если чайник требует интернет, телевизор — обновления, холодильник — приложение, а зубы после установки оказываются подозрительно импортными? Ответ Филимонова Порфирия Егоровича прост: потребовать вернуть всё обратно.
Герой этого цикла юморесок — ворчливый, остроумный и совершенно неунывающий пенсионер, который с недоверием встречает каждое новое достижение прогресса. Для него старый холодильник надёжнее умного дома, очередь полезнее социальных сетей, а советский протез понятнее дорогостоящих имплантов. Однако за его бесконечным брюзжанием скрываются житейская мудрость, здравый смысл и редкая способность видеть смешное там, где остальные видят лишь удобство и комфорт.
В юмористических столкновениях деда с внуками, гаджетами, маркетингом, цифровыми сервисами и прочими чудесами XXI века оживают вечные вопросы: действительно ли новое всегда лучше старого? Можно ли измерить жизненный опыт ценником? И почему человеку иногда так хочется вернуть не вещи, а время, с которым они были связаны?
«Апология старого хлама: Верните всё обратно!» — это цикл добрых сатирических историй о конфликте поколений, памяти, привычках и стремительном беге прогресса. Это книга, в которой смех рождается не из злобы, а из узнавания, а за каждой шуткой скрывается простая мысль: человек дорожит не предметами, а прожитой вместе с ними жизнью.