Анти-Путин. Точка бифуркации. Часть 1

АНТИ-ПУТИН: ТОЧКА БИФУРКАЦИИ (Часть Первая)
(РОМАН)

ПРОЛОГ. Акт государственного аудита. Системный анализ катастрофы (1991–1999)


Раздел 1. Анатомия приватизации (Красный том. Доклад Радченко)

За окнами кабинета на Старой площади густели холодные ноябрьские сумерки 1999 года. Внизу, разбрызгивая грязную, разъедающую асфальт слякоть, ползли бесконечные потоки машин. В сыром полумраке столицы ядовито мигали неоновые огни рекламных щитов, зазывая прохожих в открывшиеся повсюду казино, стриптиз-клубы и ночные залы игровых автоматов. Страна, лихорадочно вздрагивая, доживала последнее десятилетие уходящего века в состоянии чахоточного бреда, нищеты и перманентного политического хаоса.
В кабинете Громова горела лишь одна настольная лампа под тяжелым зеленым абажуром, выхватывая из темноты массивный дубовый стол. На нем ровной стопкой лежали четыре толстых фолианта в суровых переплетах из плотного советского крафта — Красный, Зеленый и два Синих тома. Без названий, министерских штампов и фамилий на обложках. Только выцветшее тиснение в правом верхнем углу каждого тома: «Совершенно секретно. Экз. №1. В Чрезвычайный комитет экономического анализа».
Виктор Николаевич Громов не спеша раскурил трубку. Густой, ароматный дым отечественной «Явы», которую он забивал из старой отцовской табакерки, медленно поплыл под потолок. Громов поправил манжеты своего глухого, полувоенного темного пиджака и открыл первую страницу Красного тома.
Перед его глазами развернулись не лозунги политических партий и не газетные передовицы. На него взглянули сухие, страшные в своей математической точности колонки цифр, расчетные таблицы и графики межотраслевого баланса. Это был приговор. Подробный и хладнокровный акт патологоанатома, препарировавшего некогда великий, единый народнохозяйственный комплекс империи.
Первый подраздел Красного тома, подготовленный аналитической группой академика Радченко, был озаглавлен предельно жестко: «Искусственное разрушение межотраслевых связей и производственных цепочек». Громов углубился в чтение, слегка шевеля губами:
«Приватизационная модель 1992–1994 годов, разработанная и реализованная Государственным комитетом по имуществу (ГКИ) под руководством А. Чубайса, изначально не преследовала декларируемых экономических целей повышения эффективности производства или привлечения инвестиций. Её подлинной, задокументированной задачей являлся форсированный, необратимый демонтаж единого технологического и планового пространства бывшего СССР.
Путем хаотичного, принудительного акционирования были искусственно разорваны вековые связи между сырьевой базой, перерабатывающими мощностями и высокотехнологичным конечным машиностроением. Около 74% крупных промышленных предприятий стратегического значения были выведены из оборонного и общесоюзного контура управления в пользу физических и юридических лиц, не обладавших базовыми компетенциями в области государственного и промышленного менеджмента...»
Громов остановился, взял остро заточенный простой карандаш и размашисто написал на широких полях крафтовой страницы: «Саботаж. Прямой аналог вредительства в особо крупных масштабах с целью подрыва обороноспособности».
Его ум, воспитанный на строгой, системной логике советского Госплана и министерских оборонных заказов, отказывался принимать эту экономическую вакханалию за «законы свободного рынка». Единый промышленный организм, собиравшийся поколениями советских людей через пот, кровь и тяжелейшие расчеты, был попросту распилен на куски. Флагманы оборонной индустрии, способные выпускать сложнейшую космическую технику, уникальную оптику и ядерные реакторы, теперь сдавали свои гигантские цеха под оптовые склады китайского ширпотреба, мебельные салоны или целенаправленно банкротились новыми владельцами ради быстрой продажи оборудования на металлолом и сдачи земли в аренду.
Он перевернул страницу. Следующий лист Красного тома препарировал механику беспрецедентного грабежа, вошедшего в историю под циничной вывеской «Залоговые аукционы конца 1995 года».
В докладе Радченко детально, шаг за шагом, со схемами движения денежных средств, вскрывалась подноготная этих сделок. У Громова, прошедшего суровую школу руководства крупными промышленными регионами, при взгляде на эти схемы непроизвольно сжимались кулаки. Назначенные Кремлем коммерческие банки — «Онексим», «Менатеп», «Столичный», «Мост» — получали на свои счета временно свободные государственные (!) деньги от Министерства финансов РФ. Затем эти же самые коммерческие банки выдавали эти же самые казенные деньги государству в виде «кредитов» под залог пакетов акций лучших, бюджетообразующих и сверхприбыльных предприятий страны.
Громов вчитывался в конкретные цифры и фамилии выгодоприобретателей:

ГМК «Норильский никель» — промышленный гигант, контролирующий треть мирового рынка никеля и платины, ушел консорциуму В. Потанина за смехотворные 170,1 млн долларов (при реальной балансовой стоимости материальных активов предприятия, превышающей 2 миллиарда долларов).
Нефтяная компания «ЮКОС» — флагман отечественной нефтедобычи, обеспечивающий колоссальные объемы экспорта, перешел под контроль М. Ходорковского за 159 млн долларов.
Нефтяная компания «Сибнефть» — передана структурам Б. Березовского и Р. Абрамовича за 100,3 млн долларов.

«Констатируется факт безвозмездной передачи бессрочной природной и технологической ренты на общенародные богатства узкой группе лиц, тесно связанных с высшим руководством страны (так называемой "Семье"). При этом государственный бюджет не получил никаких реальных инвестиций: выкупные суммы были фактически равны объему казенных средств, размещенных Министерством финансов в банках-покупателях за несколько недель до проведения фиктивных аукционов».
Громов глубоко затянулся. Табак в трубке глухо затрещал, окрасив его лицо багровым отсветом. — Чистый уголовный подлог, — негромко, чеканя каждое слово, произнес он в пустую тишину кабинета. — Махинация на доверии в масштабах великой державы. Исполнители — Чубайс и его аппарат. Выгодоприобретатели — компрадорская буржуазия.
Но самым страшным, заставляющим сердце биться чаще, был третий подраздел Красного тома: «Ликвидация системы воспроизводства рабочей силы и социальный геноцид трудящихся».
Чубайс и его экономическая команда сознательно, законодательным путем сняли с приватизированных предприятий всю так называемую «непрофильную социальную нагрузку». В один миг рабочие коллективы заводов, фабрик и шахт лишились ведомственных детских садов, бесплатных поликлиник, профилакториев, загородных санаториев, пионерских лагерей и, главное, системы жилищно-коммунального хозяйства. Миллионы семей трудящихся были разом выброшены из советской системы гарантированного обеспечения базовых человеческих потребностей. Заработная плата, превратившаяся из-за запущенной Гайдаром гиперинфляции в гроши, не выплачивалась на предприятиях по полгода и более. Взамен реальных денег людям предлагали «ваучеры», рыночная стоимость которых к концу приватизационной гонки сравнялась со стоимостью двух бутылок водки.
В самом конце раздела Радченко привел выдержку из стенограммы закрытого оперативного совещания Государственного комитета по имуществу за 1993 год. На ней Чубайс, отвечая на упреки оппонентов в том, что заводы продаются за бесценок, цинично заявлял: «Нам нужно было не просто передать собственность. Нам нужно было в максимально короткие сроки создать класс частных собственников, которые станут необратимым политическим и экономическим барьером для любого возможного возврата к коммунистическому строю. Неважно, по какой цене ушли эти заводы, важно то, что мы полностью уничтожили саму материальную базу советского строя».
Громов медленно закрыл Красный том. На его жестком, обветренном лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине глаз застыл тот самый холодный, расчетливый и беспощадный гнев человека, который уже принял решение и внутренне готов к самой масштабной чистке в истории страны.
— Уничтожили базу, говорите? — тихо, с характерным легким, едва заметным нажимом на «о» проговорил он, глядя на темное окно, за которым кружила метель. — Ну что же... Придется базу восстанавливать. А ваши барьеры, Анатолий Борисович... эти барьеры мы уберем. Вместе с архитекторами.
Он протянул руку, поднял тяжелую трубку телефона специальной правительственной связи «ВЧ» и набрал короткий, двузначный номер генерала Воронова.
— Павел Сергеевич? Громов на связи. Я закончил изучение Красного тома Радченко. Экономический блок обвинения по Чубайсу сформирован и юридически безупречен. Готовьте ордера, спецгруппы изоляции и транспорт. Время пошло. Теперь давайте Синий том Савельева. Посмотрим, что они сделали с нашей государственностью.

Раздел 2. Демонтаж государственности (Синий том. Доклад Савельева)

Виктор Николаевич аккуратно переложил Красный том на край стола и придвинул к себе Синюю папку. На её обложке, в отличие от первого тома, стояла дополнительная маркировка: «Управление собственной безопасности ФСБ РФ. Аналитический отдел. Особый контур». Громов открыл первую страницу. Заголовок раздела был сформулирован сухим языком оперативно-стратегического анализа: «Разрушение единого конституционного поля, бюджетный сепаратизм и деградация институтов верховной власти».
Если Анатолий Чубайс в материалах государственного аудита проходил как ликвидатор экономического фундамента, то Борис Ельцин обвинялся в системном уничтожении надстройки — самого хребта и юридического каркаса российской государственности.
Громов углубился в первый параграф: «Институционализация распада: "Парад суверенитетов" и региональный феодализм».
«Лозунг "берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить", провозглашенный Б. Ельциным в 1990 году в Уфе и Казани в ходе борьбы за союзную власть, лег в основу сознательного демонтажа унитарного пространства России. К ноябрю 1999 года Российская Федерация фактически прекратила существование как единое суверенное государство, превратившись в рыхлую, юридически разбалансированную конфедерацию.
Из 85 субъектов Федерации более 30 ввели в свои локальные конституции и уставы пункты о "государственном суверенитете" (включая Татарстан, Башкортостан, Саха-Якутию, Туву). В девятнадцати регионах было законодательно закреплено верховенство местных законов над федеральными. Национальные республики объявили исключительное право собственности на недра, землю, лесные и водные ресурсы, фактически выведя стратегический потенциал страны из-под контроля федерального центра».
Громов нахмурился, в горле запершило от крепкого табака. Он слишком хорошо помнил, как в начале девяностых региональные бароны, прикрываясь лозунгами о «демократизации и федерализме», выкручивали руки слабеющему Кремлю. Ельцин, судорожно цепляясь за власть и спасая личную неприкосновенность сначала в противостоянии с Горбачевым, а затем — расстреливая из танков Верховный Совет в октябре 1993-го, просто торговал государственной независимостью, расплачиваясь с местными элитами кусками территории и ресурсов.
Он перевернул страницу, где аналитики Савельева препарировали финансовые последствия этой торговли:
«Бюджетный сепаратизм»: Татарстан, Башкортостан и Саха (Якутия) в течение трех лет (1994–1997 гг.) открыто саботировали налоговое законодательство, перечисляя в федеральный бюджет от 0 до 5% от собранных на своей территории налогов. Все колоссальные доходы от добычи алмазов, нефти и нефтепереработки оставались внутри республиканских этнократических кланов, в то время как дотационные русские области Нечерноземья, Урала и Сибири задыхались без финансирования медицины, школ и милиции.
«Чеченский узел»: Прямое следствие попустительства сепаратизму и вывода советских войск весной 1992 года, когда бандам Дудаева по приказу министра обороны Грачева было безвозмездно оставлено более 50% всего вооружения Северо-Кавказского военного округа (включая 42 танка, 66 БМП, 27 тысяч автоматов и склады с боеприпасами). Результат: создание террористического, рабовладельческого анклава, уничтожение и изгнание более 250 тысяч человек гражданского русскоязычного населения, две кровопролитные военные кампании и полный паралич правопорядка на южном рубеже страны.

Второй параграф тома вскрывал экономическую катастрофу, подкосившую государственную субъектность: «Пирамида ГКО и дефолт 1998 года как инструмент уничтожения национального капитала».
Там, где либеральные экономисты видели «неизбежные издержки переходного периода», сталинский аналитический ум Громова видел спланированную международную диверсию. Система Государственных Краткосрочных Облигаций (ГКО), выстроенная правительством в середине 90-х, являлась классической финансовой пирамидой под безумные 100–150% годовых. Деньги из реального сектора — с оборонных заводов, из шахт, из сельского хозяйства — вымывались и уходили на спекулятивный рынок, обогащая западных инвесторов и приближенный к Кремлю банковский пул.
«Объявленный администрацией Б. Ельцина дефолт 17 августа 1998 года привел к мгновенной трехкратной девальвации национальной валюты, уничтожению остатков рублевых сбережений граждан в коммерческих банках и полному параличу платежно-расчетной системы страны. Общие безвозвратные потери населения составили около 19 млрд долларов. За черту абсолютной нищеты были единовременно выброшены еще 22 миллиона граждан. Одновременно с этим произошла зачистка внутреннего рынка в интересах крупных западных финансовых институтов, скупивших обесценившиеся российские активы».
Громов перелистнул страницу и наткнулся на график, который заставил его надолго остановиться. Раздел замыкался третьим параграфом: «Демографический кризис и антропологическая катастрофа ("Русский крест")».
Этот график не требовал глубоких познаний в высшей математике. Две линии — рождаемости и смертности в Российской Федерации — сошлись в трагической точке пересечения в 1992 году и начали стремительно, необратимо расходиться в разные стороны, образуя зловещую фигуру, которую демографы мрачно окрестили «русским крестом».
Цифры, приведенные под графиком, жгли глаза:

Ежегодная естественная убыль населения России, начиная с 1993 года, составляла от 700 до 950 тысяч человек в год. Смертность превысила рождаемость в 1,7 раза.
Средняя продолжительность жизни мужчин упала до 57,4 лет — уровня слаборазвитых стран третьего мира.
Число беспризорных детей в стране к концу 1999 года превысило показатели после окончания Великой Отечественной войны и достигло 2 миллионов человек.

Громов дочитал до конца заключительную часть Синего тома, где Савельев подводил итог работы своего аналитического центра:
«Вывод по Разделу 2: Политический курс Б. Ельцина привел к фактическому параличу верховной власти. Государство полностью утратило три главные монополии, обеспечивающие выживание цивилизации: монополию на легитимное насилие (уступив его организованным преступным группировкам и этническим бандам), монополию на сбор налогов (уступив её региональным баронам и олигархическим структурам) и монополию на идеологию.
Страна вошла в состояние глубокого антропологического кризиса, характеризующегося потерей населением смысловых ориентиров и "длинных целей" исторического существования. Действующий режим является нелегитимным с точки зрения физического выживания нации. Требуется введение Чрезвычайного положения и ликвидация институтов, ответственных за распад».
Виктор Николаевич закрыл Синий том. В кабинете стало совсем темно, только зеленый полукруг света от лампы падал на его тяжелые, узловатые пальцы, лежащие на крафтовой бумаге.
Ельцинская эпоха догорала, как гнилой фитиль. Старик в Кремле, окруженный алчной «Семьей», ворами и западными кураторами, судорожно цеплялся за последнюю соломинку — своего назначенного преемника, премьер-министра Путина. Они рассчитывали провернуть привычный трюк: сменить вывеску, дать испуганному, нищему народу дозу патриотической риторики, погрозить кулаком Кавказу, но оставить неприкосновенной саму систему грабежа и колониальной зависимости. Они думали, что со всеми можно сторговаться.
Они еще не знали, что Громов пришел не торговаться. Он пришел судить.
Он открыл ящик стола, достал чистый лист бумаги и размашистым, твердым почерком написал заголовок первого декрета, который перечеркнет всё это проклятое десятилетие:
«Декрет Чрезвычайного Государственного Комитета №1. О восстановлении унитарной вертикали государственного управления и ликвидации регионального сепаратизма».
— Ну что, Борис Николаевич... — негромко, с тяжелым нажимом проговорил Громов в темноту. — Вы устали. И вы уходите. Но уйти спокойно мы вам не дадим. За каждую цифру в этой папке придется отвечать.
Он встал, застегнул пиджак и повернулся к ожидавшему в тени полковнику Савельеву:
— Игорь Владимирович. С государственностью всё ясно. Теперь открываем третий раздел. Давай посмотрим, во что ваши бывшие начальники превратили Лубянку. Как они продали щит империи.

Раздел 3. Коммерциализация Лубянки и зачистка патриотов (Синий том. Доклад Савельева)

Виктор Николаевич перевернул плотную страницу и углубился в чтение следующего подраздела Синего тома. Этот раздел дался полковнику Савельеву и его офицерам с особой, личной болью. Заголовок был сформулирован как приговор бывшему руководству КГБ СССР и новой верхушке ФСБ: «Перерождение органов государственной безопасности, интеграция спецслужб в олигархические кланы и ликвидация кадрового ядра государственников».
Здесь препарировалась трагедия ведомства, которое когда-то называли «щитом и мечом» партии и народа, а теперь превратили в инструмент коммерческого сыска и обслуживания частных интересов.
Громов читал первый параграф: «Аппаратный погром и выдавливание идейных кадров (1991–1996)».
«Сразу после событий августа 1991 года по приказу В. Бакатина, а затем его преемников, ориентированных на западных консультантов, был запущен целенаправленный процесс ликвидации союзной контрразведывательной системы. Под видом "дедемократизации" и "борьбы с наследием тоталитаризма" из органов были уволены или принудительно отправлены в отставку более 40% кадровых офицеров оперативного и аналитического состава. В первую очередь под удар попали специалисты Пятого (защита конституционного строя) и Первого (внешняя разведка) Главных управлений, обладавшие уникальным опытом противодействия подрывным операциям стран НАТО и ликвидации межнациональных конфликтов.
Результатом этой сознательной кадровой чистки стало уничтожение преемственности, разрушение агентурных сетей ФСБ в странах Ближнего Зарубежья (особенно на Украине, в Прибалтике и Закавказье) и критическое падение профессионального уровня оперативного состава».
Громов сделал пометку на полях: «Бакатин — прямая государственная измена. Сдача американцам уникальной схемы подслушивающих устройств в посольстве США — не глупость, а ритуальная капитуляция элит».
Он перевернул лист, где начиналась самая постыдная, скрытая от глаз обывателя страница истории Лубянки девяностых годов: «Приватизация оперативно-розыскной деятельности и создание частных разведывательных служб».
В докладе Савельева скрупулезно, со схемами движения теневых финансовых потоков, описывалось, как на обломках некогда единого ведомства возникли гигантские частные армии, укомплектованные бывшими высокопоставленными чекистами.
«Констатируется факт сращивания действующих и отставных генералов спецслужб с лидерами компрадорской буржуазии. Крупнейшие олигархические конгломераты создали собственные СБ (службы безопасности), фактически дублирующие функции государства, включая ведение наружного наблюдения, радиоперехват и вербовку агентуры в высших эшелонах власти.
Группа "Мост" (В. Гусинский): Службу безопасности возглавил бывший начальник Пятого управления КГБ СССР генерал-армии Ф. Бобков. Под его руководством структура "Моста" разрослась до нескольких тысяч сотрудников, аккумулировав технический и оперативный потенциал бывших сотрудников Седьмого (наружное наблюдение) и Восьмого (шифровальное) управлений КГБ. Структура занималась незаконным сбором компромата на государственных деятелей и шантажом высших чиновников.
НК "ЮКОС" (М. Ходорковский): Службу безопасности возглавил бывший первый заместитель начальника Главного управления охраны РФ генерал-майор А. Пичугин. Служба безопасности использовалась для силового устранения конкурентов, запугивания региональных чиновников и ведения промышленного шпионажа.
ЛогоВАЗ (Б. Березовский): Прямое вовлечение действующих сотрудников Управления по разработке преступных организаций (УРПО) ФСБ РФ в криминальные разборки, исполнение заказных убийств и лоббирование коммерческих интересов так называемой "Семьи"».
Громов тяжело вздохнул, выпустив изо рта струю сизого дыма. Перед его глазами стояли лица тех честных мужиков, офицеров, которые в эти самые минуты сидели в холодных кабинетах на Лубянке и Петровке, получая нищенскую зарплату в тридцать долларов, пока их начальники ездили на бронированных «Мерседесах» оформлять сделки по передаче государственных секретов за рубеж.
Он зачитал вслух параграф о «Коммерциализации действующего аппарата»:
«В период с 1995 по 1999 год в Центральном аппарате ФСБ на Лубянке и в региональных управлениях сформировалась устойчивая практика "крышевания" коммерческих банков и коммерческих структур. Должности начальников ключевых управлений (Экономической безопасности, Контрразведывательного обеспечения транспорта) стали фактически продаваемыми. Оперативная информация используется не для пресечения преступлений, а для передела собственности в интересах конкурирующих олигархических группировок. Система "конвертов" (ежемесячных теневых доплат от коммерческих структур руководящему составу) полностью подменила собой государственное финансирование».
Громов закрыл страницу и посмотрел на Савельева, который по-прежнему стоял у окна, прямой и собранный, как на параде.
— Значит, Игорь Владимирович, — тихо сказал Громов, — верхушка сгнила полностью. Они продали и картотеки, и присягу, и страну.
— Сгнила, Виктор Николаевич, — жестко ответил Савельев. — Но сгнила только верхушка. Те, кто сидит на генеральских должностях и делит барыши с Чубайсом и Абрамовичем. А среднее звено — майоры, подполковники, рабочие пчелы контрразведки и следствия — они всё видят. Они землю носом роют, собирают дела в стол, прекрасно понимая, что при этой власти хода этим делам не будет. Ребята зубами скрипят, когда видят, как воры руководят страной. Они ждут команды. Стоит нам убрать «конвертных» генералов — и аппарат заработает как часы. Мы эту накипь за сорок восемь часов зачистим.
Громов улыбнулся — впервые за этот долгий, изнурительный вечер. Это была холодная, многообещающая улыбка.
— Мы не просто уберем их, Игорь. Мы устроим им открытый трибунал. Пусть народ увидит, сколько стоила их «демократия» в долларовом эквиваленте. Пиши в протокол Комитета: «Все частные службы безопасности ликвидировать в двадцатичетырехчасовой срок. Оружие и спецтехнику изъять в пользу государства. Бывших сотрудников КГБ, пошедших на службу к олигархам, лишить воинских званий, государственных наград и пенсий. Дела по измене Родине передать в Чрезвычайный трибунал».
Он придвинул к себе последний, Зеленый том.
— А теперь — самое страшное, — Громов посерьезнел. — Армия. Рустам Хасанович, давайте ваш доклад. Посмотрим, как они резали по живому наш оборонный щит.

Раздел 4. Предательство оборонного щита и геополитическая капитуляция (Зеленый том. Доклад Ахмедова)

Виктор Николаевич положил левую руку на Зеленый том. Эта папка, подготовленная группой генерал-майора Ахмедова из Главного оперативного управления Генштаба, пахла гарью чеченских штурмов, флотским мазутом и безоговорочной капитуляцией, которую правящая верхушка стыдливо именовала «интеграцией в цивилизованное мировое сообщество».
Заголовок раздела бил наотмашь, без дипломатических экивоков: «Сознательное снижение стратегического ядерного и конвенционального потенциала, уничтожение ОПК и сдача геополитических позиций Российской Федерации (1991–1999)».
Громов открыл первую страницу и углубился в параграф «Ликвидация стратегического паритета и распил ядерного щита»:
«Под видом реализации договоров СНВ-2 и выполнения условий так называемой "Программы совместного снижения угрозы" (программа Нанна-Лугара), финансируемой Министерством обороны США, в период с 1992 по 1999 год был осуществлен форсированный демонтаж ключевых компонентов ядерной триады.
На металлолом были разрезаны и утилизированы на американские деньги 24 стратегические атомные подводные лодки типов "Акула" и "Дельфин", досрочно сняты с боевого дежурства и уничтожены более 400 шахтных пусковых установок межконтинентальных баллистических ракет МБР РС-20 "Воевода" (по классификации НАТО — "Сатана"), составлявших основу потенциала гарантированного возмездия. Уникальный комплекс БЖРК (боевой железнодорожный ракетный комплекс "Молодец"), неуязвимый для спутниковой разведки США, был выведен из эксплуатации и заблокирован в пунктах постоянной дислокации по прямому ультимативному требованию Вашингтона».
Громов остановился. Карандаш в его пальцах хрустнул и сломался пополам. Он не понаслышке знал, каких нечеловеческих усилий всей советской экономике, инженерам и рабочим стоило создание «Воеводы» и БЖРК. А теперь эти стальные соборы стратегической мысли резали гидравлическими ножницами под аплодисменты американских инспекторов в Юрье и Костроме.
Он взял со стола новый карандаш и открыл второй параграф: «Уничтожение оборонно-промышленного комплекса и срыв гособоронзаказа».
«В рамках навязанной правительством Гайдара-Чубайса программы "конверсии" финансирование оборонно-промышленного комплекса было сокращено в 14 раз. К 1999 году государственный оборонный заказ упал до критической отметки в 3–5% от уровня 1990 года. Военно-воздушные силы РФ за последние пять лет не получили ни одного нового серийного самолета, Военно-морской флот — ни одного крупного надводного корабля.
Уникальные конструкторские бюро (КБ Сухого, Микояна, Московский институт теплотехники) были лишены финансирования и выживали исключительно за счет штучных и невыгодных экспортных контрактов с Китаем и Индией, передавая за рубеж технологии критического уровня. Средняя заработная плата высококлассного инженера-ракетостроителя на тульских и ижевских заводах упала до 40–50 долларов в месяц, выплачивалась с задержками до полугода, что привело к вымыванию кадров и потере ключевых технологий точного машиностроения».
Громов поднял глаза на генерала Ахмедова. Грузный афганец, отмеченный шрамами, стоял у стола, уперев кулаки в сукно, и его дыхание было тяжелым, прерывистым.
— Они не просто не платили, Виктор Николаевич, — хрипло заговорил Ахмедов. — Они гноили технику. В Чечне ребята воюют на БМП-1 выпуска семидесятых годов, у которых броня прошивается из крупнокалиберного пулемета. Радиосвязи нет — пользуемся гражданскими китайскими рациями, которые боевики слушают в прямом эфире! Офицеры в гарнизонах Забайкалья пайки из гнилой картошки получают, семьи кормить нечем. Да за одну только чеченскую группировку, которую Грачев в девяносто четвертом бросил в новогодний штурм Грозного без карт, без связи, без прикрытия воздуха — всю верхушку Минобороны надо к стенке ставить!
Громов молча кивнул и перевернул страницу к финальному параграфу: «Геополитическое отступление и ликвидация передовых рубежей безопасности».
«Констатируется сдача без боя всех геополитических плацдармов, обеспечивавших безопасность внешнего контура страны:
Западное направление: Беспрецедентный по спешке и хаотичности вывод Западной группы войск из Германии в 1992–1994 годах. Элитные дивизии с тяжелым вооружением были выведены фактически "в чистые поля" без создания минимальной бытовой и казарменной инфраструктуры. Были безвозмездно оставлены капитальные военные городки, аэродромы и склады стоимостью более 28 млрд долларов.
Стратегическая разведка: Закрыты и ликвидированы уникальный Центр радиоэлектронной разведки в Лурдесе (Куба), контролировавший до 70% военных и гражданских коммуникаций на восточном побережье США, и глубоководная военно-морская база Камрань (Вьетнам).
Результат: Продвижение инфраструктуры НАТО на Восток началось в нарушение всех устных и письменных заверений. В 1999 году в блок официально приняты Польша, Венгрия и Чехия. Стратегическое подлетное время тактической авиации альянса к границам Смоленской области сократилось до 12 минут».
Громов закрыл Зеленый том. Наступила глухая, звенящая тишина. В малом кабинете сталинской дачи, казалось, материализовались тени миллионов солдат и маршалов, создававших эту колоссальную военную машину, которую клика Ельцина умудрилась пустить с молотка за одно неполное десятилетие.
Громов медленно встал. Он подошел к окну, за которым бесновалась метель, заложил руки за спину и долго смотрел в непроглядную ночную тьму.
— Ну что же, товарищи, — произнес он негромко, но так, что каждое слово впечаталось в стены кабинета. — Акт государственного аудита составлен. Картина ясна. Экономика украдена, государство превращено в проходной двор, щит сломан. Либеральные реформаторы считают, что они победили окончательно, и теперь передадут власть своему преемнику, чтобы тот зацементировал этот колониальный статус-кво еще на неопределённый срок.
Громов резко повернулся к заговорщикам. Его глаза, обычно спокойные, сейчас горели холодным, неумолимым огнем.
— Но они просчитались. Они думают, что Россия умерла. А она просто ждала, когда у нее кончится терпение. Завтра утром мы ломаем их сценарий. Мы вводим формулу «90/10». Всё, что было украдено у народа — заводы, недра, порты, электростанции — возвращается государству. Оборонный щит будет восстановлен, чего бы нам это ни стоило. Каждому честному офицеру, каждому рабочему у станка мы вернем веру в то, что они живут в великой державе, а не в воровском притоне. А те, кто подписал эти бумаги, — Громов ударил ладонью по Зеленому тому, — пойдут под суд Чрезвычайного трибунала. По статье "Измена Родине".
Он посмотрел на часы. Было ровно три часа ночи.
— Павел Сергеевич, — обратился он к Воронову. — Начинайте глушение каналов связи по спискам УСБ. Игорь Владимирович, выставляйте заслоны у дач «Семьи». Рустам Хасанович — Таманская дивизия должна прогреть моторы к пяти утра.
Громов взял со стола свою папку с черновиками декретов и аккуратно вложил ее во внутренний карман пиджака.
— А я поеду в Белый дом. Мне нужно побеседовать с Владимиром Владимировичем до того, как проснется Дума. Нам есть что обсудить пред началом новой эпохи.

***

Громов медленно опустил ладонь на стопку из трех томов. На сукне стола, прямо под лампой, лежал чистый лист с грифом Особой важности. Виктор Николаевич взял перьевую ручку, обмакнул её в чернила и твердым, каллиграфическим почерком, не оставляющим места для сомнений, вывел финальные строки, венчающие многомесячный труд его подпольной аналитической группы:
«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Экз. №1 РЕЗЮМЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО АУДИТА (1991–1999 гг.)
На основе системного анализа данных Красного, Синего и Зеленого томов Чрезвычайный комитет констатирует:
Политический и экономический курс администрации Б. Ельцина, А. Чубайса и их прямых назначенцев в силовых ведомствах являлся не «исторической ошибкой» или «издержками реформ», а скоординированной, целенаправленной спецоперацией по комплексному демонтажу жизнеобеспечения страны.
К исходу 1999 года историческая Россия как субъект международного права и суверенная цивилизация фактически ликвидирована. Верховная власть полностью утратила три фундаментальные монополии, без которых существование государства невозможно:
1. Монополию на легитимное насилие — государственные силовые институты частично парализованы, частично коммерциализированы и уступили право на принуждение транснациональным криминальным синдикатам, этническим бандам и частным армиям олигархических кланов.
2. Монополию на сбор и распределение налогов — финансовый суверенитет уничтожен. Бюджетная система разорвана региональным и этническим сепаратизмом, а национальное богатство и природная ренты безвозмездно переданы компрадорской буржуазии, выводящей капитал в западную юрисдикцию.
3. Монополию на стратегическое планирование — государственные институты развития и Госплан ликвидированы. Целеполагание и «длинные цели» нации заменены колониальной зависимостью от инструкций Международного валютного фонда и геополитических интересов блока НАТО.

ВЫВОД: Страна искусственно, законодательно и экономически подведена к финальной точке окончательной ликвидации государственного суверенитета, запланированной международными кураторами на начало 2000-х годов. Дальнейшее инерционное сохранение действующего режима в лице Б. Ельцина и его назначенных преемников означает неизбежный распад Российской Федерации на 10–15 марионеточных, враждующих между собой квази-государств.
Единственным выходом из антропологического и геополитического тупика является немедленный силовой перехват управления, введение Чрезвычайного положения, тотальная национализация стратегических отраслей по формуле «90/10» и физическая изоляция лиц, причастных к государственной измене.
Председатель Чрезвычайного Комитета В. Н. Громов 30 ноября 1999 года. 03:15»
Громов размашисто расписался, оставив под текстом тяжелый, хищный росчерк. Чернила мгновенно впитались в плотную бумагу. Он не стал сушить лист — аккуратно перевернул его текстом вниз, прижал сверху тяжелым гранитным прибором и выключил настольную лампу.
Кабинет погрузился в холодную предрассветную темноту. В этой темноте Громов застегнул пальто, поправил воротник и пошел к выходу. За дверями его ждал Савельев, державший наготове спецсвязь. Пролог закончился. Начиналось утро переворота.

ЧАСТЬ I. СЛОМ СИСТЕМЫ (Декабрь 1999 – Весна 2000)


ГЛАВА 1. ПЕРЕХВАТ

Предрассветная Москва. Развертывание сил (04:00 – 05:30)
Москва замерзала в грязном, слякотном полусне. Первое декабря 1999 года дышало в лицо тяжелым, сырым туманом, липким снегом с дождем и едкой гарью от ТЭЦ. На дорогах чернела наледь, перемешанная с солью и песком. Город, измотанный осенними взрывами домов, нищетой и предчувствием политической агонии Кремля, еще не знал, что стрелки его часов уже пошли по другому времени.
В четыре часа утра на северо-западной окраине подмосковного Одинцово, в неприметном сером кунге на базе «ЗиЛ-131», пахло махоркой, сырым сукном и перегретыми радиолампами.
Полковник Управления собственной безопасности ФСБ Игорь Владимирович Савельев сидел перед картой Подмосковья, разложенной на складном столе. На его плечах была простая офицерская шинель без знаков различия, лицо казалось высеченным из серого гранита, а под глазами залегли глубокие тени от бессонных недель.
Перед ним на специальной панели тускло горели тумблеры армейской аппаратуры радиоэлектронной борьбы (РЭБ) «Пелена» и комплексов глушения проводных линий связи.
Рядом, прижав к уху тяжелую трубку засекреченной связи «Исток», застыл капитан-связист.
— Первый, я Одиннадцатый, — раздался в динамике тихий, сквозь сухой треск статики, голос. — «Объект Один» изолирован. Кабель на узле связи Рублево перерезан. Резервный спутниковый канал забит помехой. «Приорат» под визуальным контролем, движения нет.
«Объект Один» означал загородную резиденцию Бориса Березовского.
Савельев не изменился в лице. Он взял остро заточенный синий карандаш и поставил на карте жирный крест в районе Жуковки.
— Одиннадцатый, понял вас, — жестко, без тени эмоций, ответил Савельев. — Ждать команду на выдвижение группы захвата. Оружие применять только в случае вооруженного сопротивления охраны. Олигарх нужен живым и со всеми архивами.
Он положил трубку и посмотрел на часы. 04:12.
Операция «Чистые руки» шла без сбоев. В эти самые минуты тридцать оперативно-боевых групп УСБ ФСБ, укомплектованных офицерами, не бравшими «конвертов» от банковских контор, бесшумно блокировали подступы к элитным дачным поселкам. Загородные дома Романа Абрамовича, Валентина Юмашева, Татьяны Дьяченко и еще двух десятков ключевых фигур «Семьи» отрезались от внешнего мира.
Одновременно на Шаболовке и Лубянке спецгруппы заходили на технические узлы связи, предъявляя предписания, подписанные лично Громовым. «Конвертные» генералы ФСБ и МВД, спавшие в своих теплых постелях после вчерашних банкетов, еще не подозревали, что их служебные телефоны превратились в мертвую пластмассу, а у ворот их ведомственных дач уже дежурили глухие закрытые фургоны.
Савельев поднял вторую трубку — прямую линию с Главным оперативным управлением Генштаба.
— Рустам Хасанович, у меня всё чисто. Периметр заблокирован, связь отрезана. Как у вас?
На другом конце провода, в подземном бункере на Знаменке, генерал-майор Ахмедов ответил тяжелым, хриплым басом. В его голосе звенела сталь человека, который прошел Афганистан и не собирался проигрывать свою главную битву в Москве.
— В четыре ноль-ноль Таманская и Кантемировская дивизии подняты по тревоге, Виктор Николаевич лично утвердил приказ. Официальная легенда для прессы и штаба округа — плановые антитеррористические учения в рамках усиления Московского гарнизона. Развертывание началось. Передовые батальоны уже вышли на Минское и Киевское шоссе.
В это же время на заснеженном плацу Наро-Фоминска и Алабино ревели тяжелые многоцелевые дизели. В морозном воздухе плыл сизый, маслянистый дым сотен боевых машин. Танки Т-80УД и боевые машины пехоты БМП-2, лязгая гусеницами по промерзшему асфальту, выстраивались в многокилометровые колонны.
Командиры полков и батальонов, получившие запечатанные пакеты с красными полосами, не задавали вопросов. В этих пакетах, скрепленных сургучными печатями Генерального штаба, стояли четкие маршруты: занять ключевые развязки МКАД, блокировать въезды в город, взять под охрану телецентр «Останкино», Центральный телеграф и мосты через Москву-реку.
Солдаты в промокших шинелях запрыгивали на броню, поправляя автоматы. Настроение в войсках было взвинченным, но собранным. Офицеры, годами не видевшие нормального денежного довольствия, кормившие семьи впроголодь и наблюдавшие, как их страну превращают в колониальный сырьевой придаток, понимали без лишних слов: это не просто учения.
— Движение пошло, — передал Ахмедов Савельеву. — Через сорок минут передовые дозоры будут у Одинцово. ПВО округа предупреждено, воздушное пространство над Москвой закрыто для частных бортов. Ни одна птица из Внуково-3 не взлетит. Ликвидационная комиссия Ельцина заперта в банке.
Савельев медленно выдохнул. Сердце в груди стучало ровно и размеренно.
За их спинами не было авантюризма ГКЧП образца девяносто первого года с их дрожащими руками и нерешительностью. За их спинами стояла колоссальная, хирургически точная и злая военная машина, запущенная железной волей Виктора Николаевича Громова. Каждый шаг, каждый узел связи, каждый метр кабеля были просчитаны аналитиками за долгие месяцы подпольной работы.
Полковник Савельев встал, застегнул все пуговицы шинели и взял со стола тяжелый автоматический пистолет Стечкина.
— Капитан, — обратился он к связисту. — Передайте Громову: «Первый этап завершен. Дорога на Белый дом открыта». Нам пора выдвигаться на Лубянку. Пора выметать накипь из кабинетов.

Коридоры Белого дома. Вход Громова (06:00 – 06:30)
Краснопресненская набережная тонула в грязно-белой предрассветной круговерти. В шесть часов утра массивное, обветренное здание Дома Правительства казалось колоссальным серым айсбергом, застрявшим во времени и непогоде. В окнах верхних этажей, где располагались службы аппарата, горели редкие, тусклые огни. Наружные посты охраны, зябко кутаясь в теплые бушлаты, лениво переминались с ноги на ногу у массивных гранитных пандусов.
К закрытому Пятому подъезду, предназначенному для высшего руководства, бесшумно, без сирен и проблесковых маяков, подкатили три тяжелых закрытых фургона «Газель» с темными стеклами и неприметный черный «взаимозачетный» седан «ГАЗ-3102».
Двери фургонов распахнулись одновременно. Из них хлынули люди в глухих черных комбинезонах, бронежилетах «Кора-Кулон» и сферических шлемах, с укороченными автоматами АКС-74У на груди. Движения группы были до автоматизма слаженными, без единого лишнего звука или крика — только тяжелый топот кованых армейских ботинок по обледеневшему граниту.
Из «Волги» вышел Виктор Николаевич Громов. На нем было строгое зимнее пальто с поднятым воротником, в правой руке он держал тот самый кожаный портфель-дипломат, в котором лежали три тома Государственного аудита и папка с первыми декретами. Рядом с ним шел полковник Савельев, чье лицо под каракулевой полковничьей шапкой казалось высеченным из камня.
Старший наряда Федеральной службы охраны (ФСО) на входе, капитан с уставшим от бессонного дежурства лицом, шагнул навстречу, автоматически потянувшись к кобуре:
— Стоять! Пропускной режим… Вход закрыт до семи…
Савельев шагнул вперед, на секунду перехватив руку капитана жестким, профессиональным замком, и раскрыл перед его глазами тяжелое удостоверение УСБ ФСБ. Одновременно два бойца спецназа заблокировали стеклянные двери, отсекая дежурную смену от пультов тревожной сигнализации.
— Спокойно, капитан, — негромко, но с убийственной силой в голосе произнес Савельев. — Проводится совместная операция УСБ ФСБ и Главного оперативного управления Генерального штаба по предотвращению попытки государственного переворота. Все каналы связи Белого дома со Смоленской площадью, Рублевкой и Кремлем заблокированы. Ваши посты на этажах снимаются. Переподчинение — мне. Оружие на столы. Не дергайтесь, и через два часа поедете домой к семьям.
Капитан ФСО посмотрел за спину Савельева — на монолитные фигуры спецназа, занявшие холл, на Громова, который спокойно и отрешенно смотрел сквозь него, словно на пустое место. В глазах офицера охраны смешались страх, непонимание и секундная вспышка облегчения: за последние годы в Москве все так устали от бардака и неопределенности, что появление этой злой, собранной силы воспринималось почти как неизбежность.
— Оружие на стол, — повторил Савельев.
Спустя тридцать секунд дежурная смена холла была разоружена и заперта в караульном помещении. Два бойца спецназа с радиоточками заняли их места за пультами.
Громов и Савельев пошли к лифтам. Гулкие, бесконечные коридоры Белого дома встретили их мертвой тишиной, запахом мастики, дешевого турецкого табака и чиновничьего пота. Паркетные дорожки глушили шаги. Редкие сонные уборщицы и дежурные клерки, заметив колонну людей в черной штурмовой форме, испуганно вжимались в стены, не понимая, что происходит.
На пятом этаже, в коридоре, ведущем к крылу Председателя Правительства, спецназ Савельева действовал так же хирургически точно. Посты ФСО у лифтовых холлов и на поворотах менялись мгновенно: к дежурному офицеру просто подходили двое штурмовиков, Савельев предъявлял специальное предписание Чрезвычайного комитета с красной полосой, и растерянных охранников уводили в боковые кабинеты. Ни одного выстрела. Ни одного звука борьбы. Великая держава меняла хозяев в абсолютной, звенящей тишине.
Они подошли к массивным дубовым дверям приемной Премьер-министра. Здесь, на последнем рубеже, дежурили двое личных охранников Путина из состава Службы безопасности Президента — офицеры высшей квалификации. При виде Громова и сопровождавших его вооруженных людей они мгновенно перестроились, закрывая собой створки дверей, руки легли на рукояти пистолетов «Гюрза».
— Назад! — жестко выкрикнул старший группы охраны, майор с цепким взглядом. — Сюда нельзя. Без санкции Председателя…
— Майор, уйди с дороги, — Громов сделал один шаг вперед и остановился ровно в метре от него. Его голос, тихий и глубокий, обладал странным, почти гипнотическим давлением. — Нам не нужны жертвы в этой приемной. Посмотри на свои рации.
Майор бросил короткий взгляд на гарнитуру в ухе — оттуда шел только глухой, мертвый свист генераторов помех Савельева. Все правительственные «коммутаторы» и «АТС-1» были мертвы.
— Вы заблокированы, — спокойно добавил Громов, не отводя тяжелого взгляда от глаз майора. — Таманская дивизия разворачивает батальоны на мостах. Белый дом контролируется нами. Я иду к Владимиру Владимировичу не как враг, а как представитель Чрезвычайного комитета. Пропусти.
Майор ФСО колебался три секунды. Его учили защищать охраняемое лицо от террористов, киллеров, безумцев. Но перед ним стоял один из руководителей КГБ-ФСБ, за спиной которого дышала всей своей мощью регулярная армия и спецслужбы. Защищать власть, которая сама себя уничтожала в Кремле, против этой монолитной русской силы казалось безумием.
Он медленно опустил руки. Его напарник сделал шаг в сторону.
Савельев кивнул своим бойцам, те перекрыли приемную, блокируя телефоны секретариата. Громов подошел к тяжелой двери кабинета, на которой блестела латунная табличка: «Председатель Правительства Российской Федерации».
Виктор Николаевич не стал стучать. Он уверенно взялся за ручку, нажал её и вошел внутрь, закрыв за собой дверь. Полковник Савельев остался снаружи, выставив глухой заслон.
Перехват контроля над исполнительной властью огромной страны был завершен за двадцать две минуты. Громов входил в кабинет хозяином положения.

Психологическая дуэль: Громов против Путина (06:30 – 07:30)
В кабинете Премьер-министра стояла тяжелая, удушливая полутьма. Огромные окна, выходившие на скованную льдом Москву-реку, едва серели в утренних сумерках. Горел только настольный прибор под зеленым абажуром, выхватывая из темноты заваленный бумагами стол, чашку с недопитым остывшим чаем и пепельницу, полную окурков.
Владимир Владимирович Путин стоял у окна, заложив руки в карманы брюк. На нем не было пиджака — только серая форменная рубашка с расстегнутым воротом и слегка ослабленный галстук. Лицо Премьера, серое от хронического недосыпа, осунулось, глаза воспалились от бесконечного ночного ожидания. Он ждал вестей из Центральной клинической больницы и Кремля — известий о том, переживет ли Борис Ельцин эту зиму и подпишет ли бумаги об отречении, которые «Семья» готовила к новогодней ночи.
Сквозной сквозняк от открывшейся двери заставил его резко обернуться. Опыт оперативной работы сработал мгновенно: рука автоматически дернулась к краю стола, где лежала скрытая кнопка вызова охраны.
— Она отключена, Владимир Владимирович, — спокойно произнес Громов, переступая порог.
Он аккуратно закрыл за собой массивную створку, отсекая приглушенные звуки из приемной. Громов не суетился. Он медленно снял зимнее пальто, повесил его на вешалку у входа, поправил безупречный строгий пиджак и только после этого шагнул к столу, держа в руке тяжелый кожаный дипломат.
Путин замер. Его взгляд метнулся к аппаратам правительственной связи «ВЧ» и «Роса» — на них не горел ни один индикатор. Абсолютная, мертвая пластмасса.
— Что это значит, Виктор Николаевич? — голос Премьера прозвучал тихо, с характерной сухой, опасной хрипотой. Он взял со спинки кресла пиджак, медленно надел его, словно застегивая доспехи, и сел за стол. — Вы входите в кабинет Председателя Правительства без доклада, в шесть утра, заблокировав связь. Это пахнет военным мятежом. Вы понимаете ответственность?
Громов подошел к столу, но садиться не стал. Он поставил дипломат на сукно, щелкнул замками и один за другим выложил на стол три массивные папки: Красную, Синюю и Зеленую. Сверху он положил тонкую черную папку с первыми декретами Чрезвычайного комитета и графиком демографического коллапса.
— Вы пытаетесь говорить со мной с позиции действующей власти, Владимир Владимирович, — Громов посмотрел прямо в упор на Премьера своим тяжелым, немигающим взглядом. — Но давайте смотреть правде в глаза. Власти у вас нет. Тот силовой и аппаратный ресурс, на который вы рассчитывали, опираясь на обещания из Кремля, больше не существует.
Путин нахмурился, его пальцы слегка побелели, сжав край стола.
— Вы ждете звонка от «Семьи»? От Волошина или Юмашева? Не ждите, — жестко, без тени жалости отрезал Громов. — Телефоны на Рублевке и Лубянке отключены. Вся правительственная связь изолирована Управлением собственной безопасности ФСБ. Тех генералов из руководства министерства и службы, которые гарантировали вам силовое прикрытие при передаче власти, сейчас допрашивают люди полковника Савельева. Они дают показания о миллионных взятках и валютных счетах в швейцарских банках. А армия… Генерал-майор Ахмедов уже разворачивает батальоны Таманской и Кантемировской дивизий на въездах в Москву и у ключевых объектов.
Путин молчал. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но Громов заметил, как на мгновение сузились зрачки Премьера. Аппаратный игрок высочайшего класса, Путин мгновенно просчитывал расклад: если УСБ ФСБ и Генеральный штаб действуют заодно, а связь отрезана, значит, система перехвачена целиком. Без единого выстрела.
— Это измена присяге, — тихо сказал Путин, глядя на тома Государственного аудита.
— Нет, это спасение страны от окончательной ликвидации, — Громов открыл Красный том и развернул к Премьеру страницу с графиком «Русского креста», где кривая смертности круто уходила вверх, пересекая падающую линию рождаемости. — Посмотрите сюда. Это не просто экономические трудности. Это антропологическая катастрофа. Нас уничтожают без объявления войны, вымаривая по миллиону человек в год.
Громов ударил ладонью по Синей и Зеленой папкам.
— Вот здесь — подробный аудит того, что натворила клика, которая делает вас своим преемником. Уничтоженный оборонный щит, распиленные на американские деньги стратегические ракетоносцы, сданные геополитические плацдармы в Лурдесе и Камрани. Вас ведут по ложному следу, Владимир Владимирович. Вас делают преемником ликвидационной комиссии! Они хотят, чтобы вы своей репутацией честного офицера прикрыли их наворованные миллиарды и зацементировали этот колониальный, нищий статус-кво еще на четверть века. А когда страна окончательно сгниет изнутри и распадется на полтора десятка марионеточных анклавов — вину за этот распад англосаксонские кураторы возложат лично на вас.
В кабинете повисла звенящая, удушливая тишина. Было слышно, как за окном бьется в стекла мокрый, тяжелый снег. Столкнулись две абсолютно разные, но по-своему мощные логики: аппаратная осторожность Путина, привыкшего лавировать между кланами и выстраивать легитимные балансы, и сталинская, системная жесткость Громова, готового ломать систему через колено ради высшей государственной целесообразности.
Путин медленно протянул руку, взял график «Русского креста», всмотрелся в пересечение линий. Затем перевел взгляд на списки «конвертных» генералов, приложенные к Синему тому. Его лицо оставалось непроницаемым, но оперативник внутри него понимал: Громов прав в каждом слове. Система действительно гнила, и Кремль превратился в биржу по торговле национальными интересами.
— Чего вы хотите, Виктор Николаевич? — Путин откинулся на спинку кресла, его голос звучал ровно. — Пристрелить меня прямо здесь? Назначить своего диктатора? Вы же понимаете, что Запад не признает хунту. Мы получим полную изоляцию, санкции и, возможно, гражданскую войну.
— Нам не нужны жертвы, и мы не хунта, — Громов сел напротив Премьера, впервые за всё утро слегка расслабив плечи. — Чрезвычайный комитет действует в интересах сохранения государства. Через полтора часа соберется Государственная Дума. Патриотическое большинство, мобилизованное Вороновым, примет Декрет №1. Всё будет оформлено абсолютно легитимно. Мы вводим формулу «90/10». Девяносто процентов стратегических отраслей, недр, энергетики и инфраструктуры возвращаются государству. Десять процентов — остается честному частному бизнесу.
Громов пододвинул к Путину черную папку с проектами первых указов.
— Я предлагаю вам ультиматум, который одновременно является единственным разумным выходом. Не становитесь ширмой для воров. Признайте Чрезвычайный комитет и возглавите очищение этой системы. Но — по нашим правилам. Нам нужна ваша исполнительность, ваша системность и ваша легитимность в глазах госаппарата. Если вы с нами — вы остаетесь во главе Правительства, и мы вместе вытаскиваем страну из этой ямы. Если вы откажетесь… — Громов сделал короткую паузу, и его глаза превратились в две холодные щели. — Вы будете изолированы вместе с остальными членами ельцинской администрации как соучастник ликвидации суверенитета России. Выбор за вами, Владимир Владимирович. Но решение нужно принять сейчас. Часы тикают.
Путин смотрел на черную папку. На его скулах заходили желваки. Перед ним лежал документ, полностью перечеркивающий весь тот сценарий мирного транзита власти, который он выстраивал последние месяцы. Но силовой расклад, жесткая аргументация Громова и, главное, внутренняя правда этого страшного Государственного аудита не оставляли пространства для маневра. Прежняя эпоха Ельцина закончилась за эти четыре предрассветных часа. Россия стояла на пороге новой, железной эры.
Премьер медленно протянул руку и открыл первую страницу Декрета №1.

Точка невозврата. Решение Думы (08:00)
Стрелка тяжелых напольных часов в углу кабинета с глухим щелчком замерла на отметке «08:00». За огромными окнами Белого дома окончательно рассвело, но этот декабрьский рассвет не принес света — лишь обнажил серую, свинцовую хмарь над замерзшей Москвой-рекой.
Путин по-прежнему всматривался в пункты Декрета №1. На его лбу обозначилась глубокая вертикальная складка. Он был мастером тактического компромисса, но сейчас компромисс лежал вне правового поля, к которому он привык. Это была хирургия высшего государственного уровня.
Тишину кабинета нарушил резкий, металлический стук. Дверь распахнулась без предупреждения. На пороге появился генерал-полковник Воронов. Его обычно безупречное лицо было бледным, на висках поблескивали капли растаявшего снега, а в руке он сжимал лист экстренной телетайпной ленты.
— Виктор Николаевич, Владимир Владимирович, — голос Воронова прозвучал как выстрел в закрытом помещении. — Кворум в Государственной Думе собран. Левое и патриотическое большинство мобилизовано полностью, наши люди доставили даже тех депутатов, кто был на больничных. Председатель палаты только что открыл экстренное заседание.
Воронов шагнул к стене, где за деревянной панелью скрывался импортный японский телевизор, и резко нажал кнопку включения. Коротко шикнул кинескоп, и на экране вместо утренней развлекательной программы ОРТ возникла серая, подергиваемая помехами картинка из зала заседаний на Охотном Ряду. На трибуне стоял первый заместитель Председателя Думы, его голос срывался от колоссального напряжения:
«…ввиду фактической недееспособности Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина и явной угрозы национальной безопасности, Государственная Дума Федерального Собрания принимает Постановление №1. Вся полнота власти на переходный период до проведения всенародных выборов передается Высшему Государственному Совету Национального Спасения… Государственная Дума утверждает Декрет №1 о немедленном введении чрезвычайного экономического управления и переходе к мобилизационной модели "90/10"…»
Камера выхватила зал. Депутаты сидели притихшие, парализованные страхом перед неизвестностью, но над рядами поднимался лес рук. Голосование шло единогласно. Никто не хотел умирать за дряхлого старика в ЦКБ, когда по Москве уже ползли слухи о вошедших в город танках Таманской дивизии.
Путин медленно перевел взгляд с экрана телевизора на Громова. В его глазах оперативника промелькнуло жесткое, профессиональное уважение. Переворот был легитимизирован законодательной властью за сорок минут до того, как проснулась остальная страна. Правовая ловушка захлопнулась.
— Ну вот и всё, Владимир Владимирович, — тихо, но отчетливо произнес Громов, поднимаясь со стула. — Точка бифуркации пройдена. Решение Думы принято. Ельцинская эпоха ликвидаторов и компрадоров юридически и фактически мертва. Обратной дороги нет ни у меня, ни у вас. Если вы сейчас выйдете из этого кабинета и попробуете объявить нас мятежниками — вы просто спровоцируете бойню, которую проиграете за пару часов. Но самое главное — вы спасете воров. Вы готовы умирать за Чубайса и Березовского?
Путин молчал. Он смотрел на Декрет №1, где черным по белому было прописано возвращение народу 90% базовых отраслей страны. Вся его прошлая жизнь, вся его карьера, выстроенная на аккуратном лавировании в кремлевских коридорах, рушилась в это самое мгновение. Но на обломках этой старой, гнилой системы Громов предлагал ему не позорную отставку, а соавторство в создании нового, монолитного государства. Сталинский расчет Громова был безупречен: Путин-государственник не мог выбрать хаос и защиту олигархов.
Премьер-министр медленно выдохнул. Его лицо снова превратилось в каменную маску, но взгляд стал холодным и сфокусированным. Он поправил узел галстука, пододвинул к себе чернильную ручку и твердым, аккуратным почерком поставил свою подпись под текстом согласования Декрета №1 от имени Председателя Правительства РФ.
— Я с вами, Виктор Николаевич, — сухо произнес Путин, поднимая глаза. — Но учтите: если мы не удержим управление экономикой в первые трое суток — нас разорвут.
Громов удовлетворенно кивнул. Его глаза на секунду потеплели.
— Не разорвут, Владимир Владимирович. У нас для этого есть Красный том Радченко и Синий том Савельева. Мы знали, на что шли.
Громов сделал шаг к столу и решительно снял трубку тяжелого аппарата правительственной связи «ВЧ». На панели, повинуясь сигналу Савельева с технического узла, наконец-то вспыхнули рубиновые индикаторы. Связь ожила. Но теперь это была связь новой империи.
Громов прижал трубку к уху. На том конце провода мгновенно отозвался хриплый, напряженный голос генерала Ахмедова:
— Громов на связи, — чеканя каждое слово, произнес Виктор Николаевич, и его глуховатый голос зазвенел стальной силой. — Владимир Владимирович Путин подписал декреты Чрезвычайного комитета. Правительство переведено под наш полный контроль. Ахмедов, включайте открытую фазу операции. Войскам — занять назначенные кварталы в Москве, взять под охрану Госбанк и министерства. Савельев — начинайте открытые аресты по Красному и Синему спискам. Первым — Чубайса. Прямо из его кабинета в РАО «ЕЭС». Время пошло.
Громов медленно положил трубку на рычаги. В кабинете Белого дома повисла тишина, но за окнами, сквозь гул метели, уже отчетливо слышался нарастающий, грозный и торжественный рокот тяжелых танковых дизелей, входивших на Краснопресненскую набережную.
Первая глава новой истории России была написана.

ГЛАВА 2. ЛИКВИДАЦИЯ «СЕМЬИ» И АРЕСТ ЧУБАЙСА (Утро, 08:30 – 11:30)

Штурм в РАО «ЕЭС». Громов против Чубайса (08:30 – 09:15)
Гигантский, облицованный зеркальным синим стеклом комплекс РАО «ЕЭС России» на проспекте Вернадского олицетворял собой новую эпоху — эпоху торжества транснационального капитала, дорогих костюмов и безраздельной власти «эффективных менеджеров». К половине девятого утра многоуровневая подземная парковка уже заполнилась представительскими «Мерседесами» и «БМВ» высшего руководства. В просторном, отделанном мрамором и хромом холле первого этажа пахло дорогим парфюмом, свежим кофе и утренней прессой. Топ-менеджеры, проходя через турникеты, лениво обсуждали котировки акций и планы на новогодние каникулы в Куршевеле.
В 08:35 этот глянцевый, сытый мир рухнул.
С визгом тормозов прямо к стеклянным дверям центрального входа подлетели четыре тяжелых военных «Урала» и три закрытых фургона. Из кузовов на заснеженный гранит площади мгновенно посыпались бойцы спецназа ФСБ в полной штурмовой экипировке. Движения группы были безжалостно быстрыми: за считаные секунды внешнее кольцо оцепления заблокировало все пандусы, въезды и выезды из подземного паркинга.
В холл первого этажа штурмовая группа вошла молча, раздвигая испуганно вскрикнувших клерков стволами автоматов. Личная охрана компании, набранная из бывших сотрудников элитных подразделений, даже не успела потянуться к кобурам — их мгновенно, жесткими профессиональными приемами уложили лицами в полированный мрамор пола.
— Стоять! Руки за голову! Всем оставаться на своих местах! — эхом разнеслось под высокими потолками холла.
Среди топ-менеджеров началась тихая, паническая давка. Девушки-секретарши бросали папки с документами, бледные вице-президенты лихорадочно вытаскивали из карманов новейшие сотовые телефоны «Нокиа», но тут же обнаруживали, что индикаторы сети пусты — тяжелый армейский комплекс РЭБ, развернутый Савельевым в кузове неприметного «ЗиЛа» на углу проспекта, наглухо выжег все гражданские частоты в радиусе километра.
Полковник Игорь Владимирович Савельев шел к лифтам быстрым, чеканным шагом. За ним следовала группа из шести оперативников УСБ и два следователя военной прокуратуры. Вызванный специальным ключом лифт мгновенно поднял их на последний, представительский этаж, где располагалось святая святых российской энергетики — кабинет Председателя правления.
В приемной Анатолия Чубайса царил паралич. Секретарша с побелевшими губами смотрела, как Савельев, даже не взглянув на нее, толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел в кабинет.
Анатолий Борисович Чубайс стоял у своего огромного стола из карельской березы. Его высокая фигура в безупречном темно-сером костюме от Бриони была напряжена, как струна. Лицо, обычно выражавшее сытую, непробиваемую уверенность триумфатора, сейчас пошло красными пятнами. Он держал в руке трубку тяжелого аппарата спутниковой связи «Inmarsat», но из динамика доносился лишь глухой, мертвый треск генераторов помех.
— Что это значит?! — Чубайс швырнул бесполезную трубку на стол и сделал шаг навстречу Савельеву, пытаясь перехватить инициативу и вернуть привычный менторский тон. — Кто вам дал право?! Я — член Правительства, я глава крупнейшей государственной монополии! Вы понимаете, что за это вы завтра же лишитесь погон и пойдете под суд? Уберите своих головорезов!
Савельев остановился в трех шагах от стола. На его суровом лице не дрогнул ни один мускул. Он медленно расстегнул шинель, достал из папки лист бумаги со штампом Чрезвычайного Государственного Комитета и положил его прямо перед Чубайсом.
— Анатолий Борисович, успокойтесь, — ровным, ледяным голосом произнес полковник. — Ваши погоны нас не интересуют. Связи у вас больше нет, жаловаться некому. Вот ордер на ваш арест и обыск в здании РАО «ЕЭС». Вы задерживаетесь на основании материалов Государственного аудита по обвинению в государственной измене, вредительстве в особо крупных масштабах и подрыве экономической безопасности Российской Федерации.
Чубайс на секунду опешил, глядя на ордер, но тут же взял себя в руки. На его губах появилась злая, презрительная усмешка.
— Какого аудита? Какой комитет? Громовский бред? — Чубайс повысил голос, в его интонациях зазвенела истерическая жесткость. — Да вы, солдафоны, хоть понимаете, что вы делаете? Вы рушите рынок! Как только на Уолл-стрит узнают о моем аресте, акции всех российских компаний упадут до нуля! Это мгновенный дефолт! Завтра же Международный валютный фонд заблокирует все транши, Вашингтон введет такие санкции, что вы будете жрать кору со своих подмосковных сосен! Вас сотрет в порошок вся мировая финансовая система, вас объявят международными террористами!
Савельев не перебивал. Он спокойно вытащил из кармана полевую рацию закрытой связи, нажал тангенту и произнес: — Товарищ Председатель, объект в кабинете. Начинает угрожать Вашингтоном.
Рация в руке Савельева коротко шикнула, и из динамика раздался глубокий, глуховатый голос Виктора Николаевича Громова, транслируемый напрямую из Белого дома. Голос звучал так спокойно и обыденно, словно Громов читал лекцию в партийной школе.
— Включите громкую связь, Игорь Владимирович. Хочу поговорить с Анатолием Борисовичем лично.
Савельев щелкнул тумблером и поставил рацию на стол из карельской березы.
— Я слушаю вас, Анатолий Борисович, — неторопливо заговорил Громов. — Вы говорите о дефолте и санкциях? Не стоит так переживать за Уолл-стрит. Перед моими глазами сейчас лежит Красный том Государственного аудита — тот самый, который вы так усердно пытались не замечать все эти годы. Подробный разбор залоговых аукционов девяносто пятого года. Схемы, по которым вы безвозмездно отдали «Норникель», «ЮКОС» и «Сибнефть» своим карманным банкирам за государственные же деньги. Вы умышленно обанкротили двести сорок оборонных заводов ради продажи земли под склады. Это не рынок, Анатолий Борисович. Это махинация на доверии в масштабах великой державы. С юридической точки зрения — чистая уголовная статья с конфискацией.
Чубайс наклонился к рации, его глаза сузились, наполнившись бешеной ненавистью: — Громов! Ты старый сумасшедший совок! Ты думаешь, что сможешь развернуть историю вспять своими декретами? Тебя не поддержит никто! Запад сотрет твой Чрезвычайный комитет в порошок за сорок восемь часов! За мной стоит вся мировая элита, за мной стоит Клинтон и МВФ!
В динамике рации наступила короткая пауза. Было слышно, как Громов медленно затягивается трубкой, и этот тихий шорох табачного дыма подействовал на присутствующих сильнее любого крика. Наконец Громов ответил. Его фраза упала в тишину кабинета, как тяжелая чугунная плита:
— Запад далеко, Анатолий Борисович. А полковник Савельев — прямо перед вами. Подписывайте признание и протокол задержания, это сбережет нам государственную бумагу. Разговор окончен.
Рация щелкнула и замолчала.
Чубайс медленно выпрямился. Его лицо из красного стало мертвенно-бледным, сероватым. Он посмотрел на Савельева, затем на двух молчаливых бойцов спецназа, которые сделали шаг вперед, слаженным движением доставая из подсумков тяжелые стальные наручники «БР-С».
Вся та невидимая, казавшаяся нерушимой стена международной поддержки, глобальных фондов и кремлевских связей, которой Чубайс ограждал себя последние восемь лет, растаяла за три минуты разговора по полевой рации. Реальность оказалась грубой, холодной и завернутой в камуфляж.
— Руки назад, — коротко и безжалостно приказал Савельев.
Сталь защелкнулась на запястьях «архитектора приватизации» с сухим, окончательным кликом. Двое оперативников подхватили Чубайса под локти и повели к выходу из кабинета.
Когда его выводили через холл первого этажа, у центрального входа уже стояли штатные съемочные группы ВГТРК, мобилизованные Вороновым. Яркие вспышки софитов и объективы телекамер ловили каждый шаг бледного, со скованными за спиной руками олигарха, которого вели мимо замерших в ужасе подчиненных. Страна должна была увидеть этот кадр в утренних новостях. Эпоха неприкосновенных воров официально завершилась.

Капкан на Рублевке. Паника компрадоров (09:15 – 10:15)
Рублево-Успенское шоссе, укрытое густым утренним снегопадом, замерло в глухой, неестественной пробке. Обычно эта трасса, соединявшая элитные заповедники новой российской буржуазии с центром столицы, жила по законам абсолютного приоритета: черные тонированные кортежи с проблесковыми маячками и сиренами пролетали здесь на огромной скорости, заставляя обычные машины прижиматься к обочинам. Но в 09:15 утра стотысячный анклав «хозяев жизни» обнаружил, что их личный, изолированный от остальной нищей страны рай заблокирован глухой стальной заслонкой.
На развилке у Подушкинского шоссе дорогу намертво перекрыли три тяжелые боевые машины пехоты БМП-2 Таманской дивизии. Разогретые дизели БМП глухо рокотали, выбрасывая в морозный воздух сизый маслянистый дым, а их длинные 30-миллиметровые автоматические пушки были хладнокровно развернуты в сторону области — туда, откуда в панике стягивались дорогие иномарки.
Кольцо оцепления, выставленное солдатами в зимних маскировочных халатах и офицерами УСБ ФСБ, отрезало Барвиху, Горки и Жуковку от Москвы.
У выезда из элитного дачного поселка «Жуковка-3» разыгрывался финал этой драмы.
Кортеж Бориса Абрамовича Березовского — два тяжелых бронированных «Мерседеса-S600» и три внедорожника «Шевроле-Тахо» охраны из ЧОП «Атлант» (силовое крыло его империи ЛогоВАЗ) — вылетел с лесной дороги на шоссе на максимальной скорости. Олигарх, получивший десять минут назад по спутниковому телефону экстренное, прерывающееся сообщение от помощника об аресте Чубайса, пытался прорваться к загородному аэродрому Внуково-3. Там, на взлетной полосе, уже прогревал турбины его личный заправленный «Боинг», готовый вылететь курсом на Лондон.
Но прямо на выезде из поселка дорогу кортежу преградил поперек поставленный армейский «Урал» с бронированным кунгом. Из-за него мгновенно, как черные тени, выросли бойцы спецназа ФСБ в шлемах «Маска-1» с опущенными забралами.
«Мерседесы» Березовского с визгом тормозов замерли в сантиметрах от бортов грузовика. Из внедорожников сопровождения выскочили бритоголовые, накачанные боевики его личной службы безопасности. Они действовали по привычным инструкциям бандитских разборок 90-х: вскинули чешские пистолеты-пулеметы «Скорпион» и закричали, пытаясь перехватить инициативу:
— Назад! Назад, б! Это кортеж члена Совета безопасности! Оружие опустили!
Ответом им была ледяная, профессиональная тишина. Офицер спецназа УСБ ФСБ, стоявший за щитом, даже не шелохнулся. Из-за БМП, стоявшей чуть глубже в лесополосе, со скрежетом повернулась башня, и тяжелый ствол автоматической пушки уставился прямо в лобовое стекло головного «Шевроле». Одновременно из засады у обочины поднялись три бойца с ручными гранатометами РПГ-7 на плечах.
— Служба безопасности ЛогоВАЗа, — раздался через мегафон сухой, лишенный эмоций голос командира штурмовой группы. — Ваше ведомство ликвидировано. Ваши генералы на Лубянке арестованы. Бросить оружие на снег. В случае удержания оружия в руках — огонь на поражение из всех стволов без предупреждения. Время пошло. Десять секунд.
Бритоголовые охранники Березовского переглянулись. Это были тертые бойцы, прошедшие криминальные войны начала десятилетия, но одно дело — прессовать конкурентов-кооператоров или пугать продажных ментов, и совсем другое — стоять со «Скорпионами» против регулярной армии, готовой разнести их пластиковые джипы в щебень одним залпом. За их спинами больше не стояла всемогущая государственная крыша. Генералы, которым Березовский ежемесячно заносил чемоданы с долларами, больше не могли отдать приказ «отставить». На Лубянке правила новая, безжалостная сила.
Один за другим охранники начали бросать пистолеты в грязный снег.
— Из машин! Руки на капот! — скомандовал спецназ, мгновенно закручивая боевиков лицом в обледенелый асфальт.
Дверь бронированного «Мерседеса» медленно приоткрылась. Из нее вышел сам Борис Березовский. Без пальто, в легком заграничном пиджаке, его знаменитая лысина мгновенно покрылась хлопьями мокрого снега. Его маленькие, живые глаза бешено вращались, лицо исказила гримаса ярости и глубокого, животного страха. Он привык управлять страной из-за кулис, привык назначать министров и снимать премьеров одним звонком Ельцину, но сейчас его хваленая гениальность интригана наткнулась на тупой, непреодолимый барьер из танковой брони.
— Кто старший?! — закричал Березовский, его голос сорвался на визг. — Вы что, с ума сошли? Я немедленно свяжусь с Президентом! Это произвол! Вас всех сгноят в лагерях!
К нему подошел майор УСБ в камуфляже без нашивок. Он не стал представляться. Из кожаного планшета он достал бланк постановления Чрезвычайного Государственного Комитета под номером четыре.
— Гражданин Березовский Борис Абрамович. Вы задерживаетесь в рамках уголовного дела о хищении государственных средств в особо крупных масштабах через компанию «Андава» и мошенничестве с акциями ОРТ. Постановление подписано Председателем Комитета Громовым. Внуково-3 закрыто. Ваш самолет арестован.
— Громов… — Березовский словно поперхнулся этим именем. Его губы задрожали. Он мгновенно понял, что если Громов пошел на такое, значит, кулуарные правила игры больше не действуют. Это был не аппаратный переворот. Это была зачистка класса.
Боевики спецназа жестко, но без лишней грубости заломили олигарху руки за спину. Раздался резкий щелчок стальных наручников. Точно так же, как получасом ранее Чубайса, Березовского толкнули на заднее сиденье глухого серого милицейского УАЗа — «бобика», пропахшего дешевым табаком и хлоркой.
Компрадорская элита России, собравшаяся в своих замках вдоль Рублевского шоссе, была парализована чистым, первобытным ужасом. Они смотрели из окон своих особняков на БМП, занявшие перекрестки, и понимали: их частные армии, их миллионы в швейцарских банках и их зарубежные паспорта оказались бесполезны против проснувшейся воли государства. Капкан захлопнулся. Начиналось время расплаты.

Визит в ЦКБ. Последний разговор с Ельциным (10:30 – 11:30)
Центральная клиническая больница в Кунцево была окружена звенящей, стерильной тишиной. Наружные посты ФСО на въезде уже сменились молчаливыми бойцами Савельева — те стояли на заснеженных аллеях парка, как серые каменные изваяния. Внутри главного корпуса пахло дорогими импортными лекарствами, хлоркой и затаенным, липким страхом.
На шестом этаже, в предбаннике президентского люкса, царила атмосфера исторической катастрофы. Глава Администрации Президента Александр Волошин, бледный, с растрепанной бородкой, лихорадочно тер руки. Рядом на кожаном диване тихо всхлипывала дочь Ельцина, Татьяна Дьяченко, не выпускавшая из дрожащих пальцев сотовый телефон, в котором длинные гудки то тонули в шипении помех, то обрывались короткой мертвой тишиной.
Двери лифта мягко разъехались. В коридор вошли Виктор Николаевич Громов и Владимир Владимирович Путин. За их спинами, держа под мышкой массивную Синюю папку, шел полковник Савельев.
Волошин, заметив их, дернулся вперед, выставив руку, словно пытаясь физически перекрыть дорогу к палате:
— Вы… Что вы себе позволяете?! — его голос сорвался на испуганный фальцет. — Владимир Владимирович, вы с ума сошли? Это конституционный переворот! Это измена! Вас обоих расстреляют! Армия не пойдет за вами, я уже связался с округами…
Путин остановился. Его взгляд, холодный и пустой, как лед Финского залива, намертво пригвоздил Волошина к месту. Шагнув вперед, Премьер-министр жестко, коротким и выверенным движением руки перехватил запястье главы администрации и бесцеремонно отодвинул его к стене, показывая, что прежний баланс сил в Кремле уничтожен окончательно.
— Александр Стальевич, помолчите, — сухо, без тени эмоций произнес Путин. — Госаппарат и округа подчиняются Правительству и Генеральному штабу. Вы здесь больше никто. Савельев, изолируйте их.
Полковник молча кивнул двоим оперативникам. Волошина и Дьяченко, несмотря на её протесты и слезы, мягко, но непреклонно увели в соседнее крыло.
Громов толкнул тяжелую дверь и вместе с Путиным вошел в палату.
Здесь было очень тепло, даже душно. В углу тихо пищали медицинские мониторы, отсчитывая рваный пульс уходящей эпохи. На огромной функциональной кровати, обложенный подушками, сидел Борис Николаевич Ельцин. За последние недели он сильно сдал: огромный, когда-то могучий старик превратился в дряхлую, грузную развалину. Его бледное, одутловатое лицо с глубокими морщинами казалось застывшей маской. При виде вошедших его тяжелые веки приподнялись, в мутных глазах вспыхнул и тут же погас остаток прежней, яростной номенклатурной воли.
Ельцин долго смотрел на Громова. В его взгляде смешались тяжелая стариковская обида, непонимание и глубокий, животный страх перед тем, что правила игры, которые он сам создавал под себя, больше не действуют.
— Что же вы делаете, Виктор Николаевич?.. — тяжело, с хрипом выдохнул Ельцин, и его голос, когда-то грохотавший над площадями, теперь звучал слабо, с натужным придыханием. — Я же вам… доверял. Из старой гвардии… А вы? Танки в Москву… Зачем? Владимир Владимирович, а вы куда же?.. Я же вас преемником… А как же мои гарантии? Моя семья? Уговор ведь был…
Громов подошел почти к самой кровати. Он не испытывал к этому человеку ни злости, ни жалости. Для него Ельцин был не живым стариком, а историческим подсудимым, подписавшим смертный приговор великой цивилизации.
Виктор Николаевич взял у Савельева Синий том и с тяжелым стуком положил его на прикроватный столик, прямо поверх ампул и шприцев. Он открыл первую страницу и развернул к Ельцину страшный, зловещий график «Русского креста».
— Борис Николаевич, вот ваши гарантии, — Громов ткнул жестким пальцем в точку пересечения линий рождаемости и смертности. — Миллион жизней в год. Вот цена ваших уговоров и вашей «демократии». Вы с Чубайсом и Березовским подписали приговор великой стране. Вы думали, что можно торговать суверенитетом и ресурсами, расплачиваясь жизнями русских людей ради личной власти и покоя вашей «Семьи»? Настал час платить по счетам.
Ельцин взглянул на график, затем испуганно отвернулся, тяжело и шумно задышав. Монитор за его спиной затрещал чаще.
Громов достал из внутреннего кармана черную папку и положил перед бывшим президентом официальный текст Указа Высшего Государственного Совета.
— Время торгов закончилось, — отчеканил Громов. — Настало время подписать Указ о вашей безоговорочной отставке по состоянию здоровья и передаче всей полноты власти Высшему Государственному Совету Национального Спасения. Вашу дочь и внуков мы не тронем, если они вернут государству всё до последнего цента из своих швейцарских и лондонских офшоров. Но лично вы, Борис Николаевич, останетесь здесь, под этим конвоем. Под полным домашним арестом. До конца ваших дней. Судить вас мы не будем — слишком много чести. Вас осудит история. Подписывайте.
Ельцин перевел взгляд на Путина, словно ища у него поддержки, но Премьер-министр стоял за спиной Громова, прямой, застегнутый на все пуговицы, безмолвный и непреклонный, как сама государственная воля.
Старик тяжело, со стоном потянулся к столику. Его крупная, узловатая рука, лишенная двух пальцев, заметно дрожала. Он взял ручку, долго всматривался в гербовую бумагу указа, словно до конца не веря, что его абсолютное самодержавие девяностых годов заканчивается вот так — в стерильной палате Кунцевской больницы под диктовку чекистов.
С трудом выведя размашистую, ломаную подпись, Ельцин бессильно откинулся на подушки и закрыл глаза. Ручка выпала из его пальцев и покатилась по одеялу.
Громов аккуратно взял подписанный документ, подул на чернила и вложил его в папку.
— Операция «Хирургия» завершена, Владимир Владимирович, — тихо произнес Громов, поворачиваясь к Путину. — Власть перехвачена полностью. Теперь у нас есть ровно три дня, чтобы включить Госплан и не дать им обрушить финансовую систему. Идемте. Нас ждет Радченко.
Они вышли из палаты, оставив спящего Ельцина в тишине угасающего зимнего дня. Первая часть слома старой системы была закончена. Начиналась великая битва за экономику.

ГЛАВА 3. ВКЛЮЧИТЬ ГОСПЛАН (Первые 72 часа)

Финансовый цунами и саботаж в Неглинной (07:00 – 12:00, 2 декабря 1999)
Утро 2 декабря встретило старинное здание Центрального банка на Неглинной оглушительным, паническим хаосом. В операционных залах и кабинетах департаментов беспрерывно, сойдя с ума, заливались сотни телефонов. На экранах мониторов торговых терминалов Reuters и Bloomberg цифры котировок российских евробондов и акций ведущих предприятий летели в черную, бездонную пропасть, теряя по 30–40% стоимости в час. Капитализация рынка испарялась в реальном времени.
В семь часов утра Федеральная резервная система США совместно с Банком Англии и европейскими регуляторами выкатила свой ответ на московские события: все зарубежные корреспондентские счета ЦБ РФ и крупнейших коммерческих банков России были официально заморожены. Страна оказалась отрезанной от мировой долларовой системы.
В кабинете Первого заместителя Председателя ЦБ стоял крик. Высокопоставленный чиновник, один из главных проводников монетаристского курса МВФ, лихорадочно запихивал в кожаный портфель папки с документами. Его руки тряслись.
— Это конец! Это полный коллапс! — орал он в телефонную трубку, не слушая собеседника. — Американцы заблокировали золотоключевой резерв! Систему расчетов отключат через три часа! Нужно немедленно гасить сервера, иначе они перехватят управление эмиссией и рубить шлюзы, иначе они перехватят управление эмиссией через внешние терминалы! Чистите базы данных! Вырубайте стойки, затирайте таблицы Oracle в ГВЦ! Быстро!
В коридорах департамента информационных технологий уже началась тихая диверсия: несколько либерально настроенных начальников управлений, координируя свои действия с олигархическими банками, пытались запустить процедуру экстренного форматирования главных серверов ЦБ, чтобы скрыть следы многомиллиардных предновогодних спекуляций и незаконного вывода валюты за рубеж. Они пытались бежать, унося в портфелях извлеченные из серверов жесткие диски с реестрами владельцев ГКО и скрытых счетов.
В 08:15 массивные парадные двери Центробанка с грохотом распахнулись.
В холл, чеканя шаг по гранитному полу, вошел академик Степан Андреевич Радченко. На нем был старомодный, но безупречно отглаженный советский костюм-тройка. В правой руке он держал потертый кожаный портфель, в котором лежал его Красный том — чертеж новой финансовой реальности. За его спиной двигалась штурмовая группа УСБ ФСБ полковника Савельева и десяток молодых, собранных мужчин в строгих костюмах — ведущие инженеры-программисты и кибернетики из Института электронных управляющих машин.
Дежурные офицеры охраны ЦБ попробовали преградить им путь, но Савельев просто молча выставил вперед тяжелое удостоверение руководителя спецгруппы Высшего Государственного Совета и кивнул своим бойцам. Оперативники мгновенно перекрыли лифтовые холлы и центральный коммутатор, отсекая здание от внешних коммерческих линий.
Радченко поднялся на этаж руководства и без стука вошел в кабинет Первого зампреда ЦБ, который в этот момент пытался вытащить из сейфа кассету с резервными копиями транзакций.
— Положите на место, гражданин, — спокойно, со стальной профессорской вежливостью произнес Радченко, останавливаясь у порога.
Чиновник вздрогнул, выронив кассету, которая с сухим стуком покатилась по ковру. Его лицо перекосилось от злобы:
— Радченко?! Ты что здесь забыл, старый маразматик? Из какого научно-исследовательского тупика ты вылез? Убирайся отсюда! Вы нарушаете закон о Центральном банке! Он независим от государства! Нас поддерживает МВФ, за нами международное право! Если мы сейчас не остановим платежи, финансовая система России умрет к полудню!
Радченко подошел к столу, аккуратно поставил свой портфель и посмотрел на бледного зампреда, как на нерадивого студента, провалившего элементарный зачет.
— Ваше «международное право», сударь, — это право колониальной администрации грабить собственную страну, — негромко, но так, что чиновник мгновенно замолчал, сказал Радченко. — Закон о независимости ЦБ от собственного государства, который вы написали под диктовку американских советников в девяносто третьем году, аннулирован Декретом №1 Государственной Думы ровно два часа назад. Центральный банк возвращается в лоно государственной структуры как Государственный банк Российской Федерации.
Академик повернулся к Савельеву:
— Игорь Владимирович, этого гражданина и его подельников из IT-отдела, которые сейчас пытаются стереть сервера, взять под стражу. Дела по статье «Вредительство и саботаж в особо крупных размерах» оформить незамедлительно. Жесткие диски изъять.
Спецназовцы жестко, без лишних церемоний заломили руки зампреду ЦБ и поволокли его к выходу. Тот дергался и хрипел: «Вы не умеете управлять! Вы утонете в инфляции! Совки!».
Радченко проводил его взглядом, сел в глубокое кожаное кресло Председателя и нажал кнопку селектора внутренней связи, вызывая руководителей всех департаментов:
— Говорит Радченко, исполняющий обязанности Председателя Государственного банка. Объявляю режим чрезвычайного финансового управления. Панику прекратить. Торги на Московской межбанковской валютной бирже останавливаются с этой секунды. Все операции по покупке и продаже наличной и безналичной валюты для коммерческих структур и физических лиц заморожены. Вводится стопроцентная обязательная продажа валютной выручки всех предприятий-экспортеров государству по фиксированному курсу.
Радченко обернулся к вошедшим в кабинет молодым программистам-кибернетикам:
— Товарищи, занимайте рабочие места у главных терминалов. Нам нужно за три часа перенастроить платежные шлюзы ЦБ на прямые расчеты с реальным сектором, минуя коммерческие банки-паразиты. Включаем алгоритмы электронного баланса. Первые эшелоны с целевым финансированием должны уйти в регионы до заката. Работать.
Академик Радченко открыл свой Красный том и углубился в таблицы цифр. Финансовый цунами, запущенный Вашингтоном, наткнулся на холодный, математический расчет советской кибернетической школы. Перехват управления экономикой начался.

Кибернетический Госплан Радченко. Формула «90/10» в действии (12:00 – 20:00)
В полдень эпицентр экономической битвы сместился в подземные ярусы Главного вычислительного центра на Неглинной. Здесь, за массивными гермодверями, в кондиционированном полумраке, ровно и мощно гудели стойки больших советских ЭВМ серии ЕС и новейших серверов IBM, которые либеральные реформаторы использовали лишь как гигантские калькуляторы для подсчета спекулятивной прибыли.
Академик Радченко стоял перед огромным полукруглым экраном главного диспетчерского пульта. Старая советская интеллигентская мягкость окончательно слетела с него, уступив место жесткой хватке главного конструктора. Рядом с ним, утирая пот со лба, работали ведущие системные программисты из уцелевшего ядра ВНИИОУ (Всесоюзного НИИ организации и управления).
— Товарищи, времени на раскачку нет, — Радченко постучал сухим пальцем по стеклу наручных часов. — Западные биржи думают, что они задушили нас блокировкой SWIFT и заморозкой корсчетов. Они мыслят категориями монетаризма. Наша задача — до восьми вечера перевести страну на систему прямых межотраслевых балансов. Мы запускаем электронное ядро ОГАС академика Глушкова, которое мы дорабатывали в подполье последние пять лет.
Один из молодых инженеров быстро застучал по клавиатуре. На экране компьютера, сменяя хаотичные графики котировок ММВБ, начала разворачиваться колоссальная динамическая паутина — матрица межотраслевого баланса, связывающая в реальном времени тысячи добывающих, перерабатывающих и оборонных предприятий страны. По жилам этой цифровой карты вместо спекулятивных долларов текли реальные физические показатели: тонны нефти, кубометры газа, мегаватты электроэнергии, эшелоны угля.
Радченко лично координировал введение пакета экстренных экономических мер Чрезвычайного комитета, превращавших формулу «90/10» в безупречный математический алгоритм.

ДИРЕКТИВА ВЫСШЕГО ГОСУДАРСТВЕННОГО СОВЕТА ПО ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МОБИЛИЗАЦИИ:

1. Ликвидация валютно-спекулятивного рынка: Свободное хождение, покупка и вывоз иностранной валюты за пределы Российской Федерации запрещены под страхом уголовной ответственности за контрабанду и подрыв основ государства. Торги на ММВБ закрыты окончательно. Валюта из товара превращается в строго контролируемый инструмент внешнеторговых расчетов.

2. Концентрация сырьевой ренты: Вводится жесткое правило 100-процентной обязательной продажи валютной выручки государству всеми предприятиями-экспортерами. Счета Сургутнефтегаза, Лукойла, Норильского никеля и других гигантов переподчинены напрямую Госбанку РФ. Теневые офшорные потоки, куда уходила половина национального богатства страны, перерезаны за один клик системного администратора.

3. Ресурсное эмбарго: В ответ на финансовую блокаду Запада объявляется немедленное эмбарго на отгрузку нефти, природного газа, палладия, никеля и титана тем иностранным компаниям и государствам, которые поддержали санкции. Вся логистика переводится исключительно на внутренние счета Госбанка. «Хотите наш газ, чтобы греть Европу этой зимой? Открывайте рублевые счета в Москве и платите по нашему курсу».

— Степан Андреевич, пошли первые данные по национализации сырьевого сектора, — доложил старший программист, и на его лице впервые за день появилась хищная улыбка. — Система замкнула на Госбанк финансовые потоки тридцати крупнейших экспортеров. Из-за ликвидации офшорных «прокладок» и посредников мы прямо сейчас, в режиме реального времени, аккумулировали на счетах комитета сумму, эквивалентную четырем миллиардам долларов. Это чистая сырьевая рента, которую раньше Абрамович, Дерипаска и Березовский выводили в Лондон и на Кипр.
Радченко тяжело опустил руку на пульт управления. В его глазах светилось торжество ученого, чья теория подтвердилась на практике самым грандиозным образом. Формула «90/10» не была коммунистической утопией с тотальной уравниловкой. Десять процентов — розничную торговлю, сферу услуг, легкую промышленность — они сознательно оставляли частной инициативе. Но девяносто процентов — недра, инфраструктура, тяжелая индустрия и энергетика — за эти восемь часов вернулись под тотальный, кибернетический контроль государства.
— Замечательно, — тихо, но твердо произнес Радченко. — Мы перехватили кровь экономики. Олигархи думали, что их богатство принадлежит им, потому что у них есть бумажки из Лондона. Но их богатство — это трубы, заводы и рабочие, которые стоят на нашей земле. А земля принадлежит народу. Запускайте алгоритм распределения ликвидности по региональным узлам. Деньги должны дойти до людей раньше, чем закроются банки на Дальнем Востоке.
В 19:45 цифровая матрица кибернетического Госплана Радченко окрасилась в ровный, стабильный зеленый цвет. Система выдержала первый, самый мощный удар мировой финансовой элиты. Капитал больше не бежал из России — он впервые за десятилетие начал работать внутри неё.

Первые эшелоны. Деньги — народу (3 декабря 1999)
Третьего декабря 1999 года над Россией вставал холодный, пронзительный рассвет, но в Ситуационном центре Белого дома кипела работа. Владимир Владимирович Путин не снимал телефонную трубку часами. Его пиджак висел на спинке кресла, рукава рубашки были закатаны до локтей. Перед ним горел селектор связи со всеми губернаторами и главами силовых ведомств регионов.
Именно здесь жесткие административные навыки Путина и его знание реальных механизмов исполнительной власти нашли свое идеальное применение. Пока Радченко выстраивал математические балансы, Путин превращал их в реальные приказы, ломая на местах любое сопротивление.
— Слушай меня внимательно, — ледяным, не терпящим возражений тоном говорил Путин в трубку, связываясь с главой Кузбасса. — К вам в Кемерово через два часа приземляется военно-транспортный Ил-76. На борту — наличные средства Гознака и целевые трансферты Госбанка. Это те самые теневые ликвидные миллиарды, которые Савельев вчера изъял из сейфов «Инкомбанка» и «МЕНАТЕПа», плюс первая чистая выручка от принудительной продажи сургутской нефти. Лично отвечаешь головой за то, чтобы к полудню каждый шахтер на кузбасских разрезах получил задолженность по зарплате за все восемь месяцев. В полном объеме. Прямо на предприятиях. Если хоть один рубль уйдет коммерческим посредникам — Савельев вышлет за тобой группу спецназа. Вопросы есть? Вопросов нет. Работайте.
По всей стране начиналось тектоническое, невиданное движение. Страна, привыкшая за десятилетие к постоянному унизительному безденежью, бартеру, задержкам выплат и талонам, содрогнулась от мощного финансового вливания.
В Воркуту, Норильск, на умирающие оборонные заводы Тулы, Ижевска и Комсомольска-на-Амуре спецбортами ВВС и бронированными спецвагонами Гознака под охраной десантников Ахмедова доставлялись деньги.
Атмосфера в глубинке менялась стремительно, как прифронтовая полоса после успешного прорыва. В Туле у проходных оружейных заводов выстроились огромные, но на удивление тихие, дисциплинированные очереди. Хмурые, изможденные инженеры и рабочие, месяцами кормившие детей в долг, заходили в кассы и выходили оттуда, сжимая в руках плотные пачки хрустящих, пахнущих типографской краской банкнот.
Военные в забайкальских и мурманских гарнизонах впервые за годы получили полноценное денежное довольствие и боевые выплаты. Учителя, врачи, пенсионеры — те, кого либеральные реформаторы списали как «не вписавшихся в рынок», — вдруг почувствовали, что за их спинами снова встала тяжелая, суровая, но справедливая рука государства. На смену глухому отчаянию и озлобленности в народную толщу приходило твердое, монолитное осознание: Власть изменилась. В Кремле больше не воруют.
В это же время в Лэнгли и Вашингтоне, в аналитических центрах ЦРУ и МВФ, царило глухое, паническое недоумение. Экстренные доклады ложились на столы американского руководства один за другим. Западные экономисты, прогнозировавшие, что после заморозки зарубежных счетов России в течение 48 часов наступит гиперинфляция, голодные бунты и полный паралич управления, с ужасом созерцали закрытые разведывательные сводки.
— Они не рухнули, — бледнея, докладывал на закрытом брифинге в Госдепартаменте ведущий аналитик по Восточной Европе. — Громов и Радченко полностью изолировали внутренний контур. Они заблокировали вывод капитала, национализировали сырьевую ренту Березовского и Абрамовича и напрямую направили эти потоки населению и ВПК. Вместо ожидавшегося коллапса русские стабилизировали систему за трое суток. Потребительский спрос в их регионах демонстрирует резкий взлет, а поддержка Чрезвычайного комитета среди населения, по нашим оценкам, приближается к девяноста процентам. Силовой перехват власти завершен успехом.
…Поздним вечером 3 декабря Виктор Николаевич Громов сидел в своем малом кабинете на сталинской даче. Метель за окном утихла, уступив место морозной звездной ночи. В комнате пахло хорошим табаком.
Громов медленно открыл Красный том, лежавший на краю стола. Страница за страницей, этот документ, бывший еще несколько дней назад лишь планом отчаянного подполья, теперь превратился в работающий закон огромной страны. Виктор Николаевич взял карандаш и уверенным, размашистым движением поставил жирную галочку напротив первого, экономического раздела.
Фундамент новой России был залит и намертво схватился сибирским морозом.
Громов поднял глаза на сидевшего напротив генерал-майора Ахмедова, который держал в руках раскрытую Зеленую папку.
— Ну что же, Рустам Хасанович, — негромко, но с глубоким удовлетворением произнес Громов, затягиваясь трубкой. — Экономику мы удержали, шторм переждали. Кровь по жилам пошла. А теперь давай займемся армией и нашим оборонным щитом. Пора возвращать долги. Открывай Зеленый том.
ГЛАВА 4. УСМИРЕНИЕ ОКРАИН И АРМИЯ АХМЕДОВА (Декабрь 1999 – Весна 2000)

Вскрыть Зелёный том. Ревизия оборонного щита (Ночь на 4 декабря 1999)
В два часа ночи на сталинской даче в Волынском было так тихо, что слышно было, как за окнами тяжелые хлопья декабрьского снега бьются о двойные стекла. В малом рабочем кабинете Громова пахло крепким чаем и оружейным маслом — генерал-майор Ахмедов, не спавший трое суток, принес с собой запах полигонов и штабных блиндажей.
На зеленом сукне стола, расталкивая фарфоровые приборы, был развернут Зелёный том — четвертый, финальный узел Государственного аудита. Рядом с Громовым и Путиным сидели трое мужчин в гражданских костюмах, но с характерной выправкой и усталыми, жесткими глазами — главные конструкторы ведущих оборонных КБ страны, тайно доставленные в Москву спецрейсами под охраной УСБ ФСБ.
Ахмедов перевернул тяжелую страницу из крафтовой бумаги. На ней были нарисованы графики, от которых у любого государственника перехватило бы дыхание. Линии, обозначавшие количество исправной боевой техники, боеготовность стратегических ядерных сил и объемы гособоронзаказа, круто, почти вертикально уходили вниз, начиная с 1992 года.
— Смотрите сюда, Владимир Владимирович, — Ахмедов ткнул массивным указательным пальцем в таблицу раздела «Ядерный триумвират». — Это не просто недофинансирование. Это системное, целенаправленное уничтожение нашего стратегического потенциала под прямым контролем американских советников. По программе Нанна-Лугара, за американские так называемые «гранты», мы своими руками распилили на металлолом одиннадцать новейших стратегических ракетоносцев Ту-160 в Прилуках. Уникальные машины, штучная сборка! В утиль пошли пусковые установки БЖРК — наших боевых железнодорожных ракетных комплексов «Молодец», которых американцы боялись больше всего на свете, потому что их невозможно отследить из космоса.
Ахмедов тяжело вздохнул, его голос опустился до глухого баса.
— По Синему контуру Савельева мы установили: высшие чины Министерства обороны из команды бывшего министра Грачева напрямую торговали оружием со складов Западной группы войск. Эшелоны новейших танков Т-80, снаряды, системы связи уходили в третьи страны через подставные фирмы олигархов. А в это время в Чечне наши пацаны-призывники гибли, потому что у них рации работали на гражданских частотах, которые боевики прослушивали со своих копеечных китайских сканеров! На заводах Тулы и Ижевска инженеры высшей квалификации получают оклады, эквивалентные тридцати долларам США, и то с задержкой в полгода. Люди уходят торговать на рынки. Технологические цепочки разорваны. Если мы не включим оборонку прямо сейчас, через два года мы потеряем статус ядерной державы физически. Ракеты просто сгниют на дежурстве.
Путин молча слушал, его пальцы медленно крутили перьевую ручку. На его лице отражалась глубокая, концентрированная злость человека, который сам носил погоны и понимал, какую цену страна платит за этот позор. Он переглянулся с Громовым.
Виктор Николаевич Громов медленно выпустил изо рта облако сизого дыма.
— Ну что же, Владимир Владимирович, — тихо произнес Громов. — Радченко вчера замкнул на Госбанк сырьевые миллиарды. Офшорная лазейка «Семьи» закрыта. У нас появились реальные, живые деньги, не зависящие от подачек МВФ. Настало время направить их туда, где куется суверенитет. Подписывайте декреты.
Путин решительно пододвинул к себе стопку заготовленных бланков Высшего Государственного Совета. Его ручка заскрипела по бумаге, ставя подписи под пакетом сверхсекретных постановлений.
ИЗ ДЕКРЕТА ВЫСШЕГО ГОСУДАРСТВЕННОГО СОВЕТА №7 «О МОБИЛИЗАЦИИ ВОЕННО-ПРОМЫШЛЕННОГО КОМПЛЕКСА»:
Все оборонные предприятия, конструкторские бюро и заводы стратегического значения (включая КБ Сухого, КБ Южного, Тульское КБП, Уралвагонзавод) переводятся на прямое государственное финансирование Госбанка РФ, минуя коммерческие структуры.
Оклады инженерно-технического состава, ученых-исследователей в системе ВПК и кадровых офицеров Вооруженных сил увеличиваются в 5,5 раз с 5 декабря 1999 года. Военная служба и оборонная наука восстанавливаются в статусе высшей государственной элиты.
Программа Нанна-Лугара на территории России денонсируется в одностороннем порядке. Утилизация стратегических ракетных комплексов «Воевода» (Satan) и систем БЖРК прекращается немедленно. Разработчикам ставится задача: модернизация и постановка на дежурство новых типов твердотопливных ракет.
Путин отложил ручку и посмотрел на замерших от неожиданности генерального конструктора Тульского КБП и директора Уралвагонзавода.
— Товарищи, — Путин жестко сфокусировал на них взгляд. — Деньги на ваши счета поступят сегодня в восемь утра. Лимиты по электроэнергии и сырью для ваших цехов Радченко выделил по первому разряду. Ваша задача — через трое суток запустить конвейеры на полную мощность. Стране нужно оружие. Новой России нужна армия, способная разговаривать с Вашингтоном на равных. Выполняйте.
Конструкторы встали, бережно упаковывая чертежи. На их лицах впервые за долгие годы растерянности появилась суровая, гордая уверенность. Они уходили из кабинета, понимая: время национального позора закончилось. За их спинами снова стояла Империя.

Кавказский узел. Хирургия вместо бойни (Январь 2000)
В январе 2000 года Грозный и предгорья Кавказа тонули в промозглом, ледяном тумане. Но в этот раз чеченская кампания развивалась по сценарию, который в корне отличался от трагического хаоса Первой войны и изнурительной, кровопролитной позиционной бойни реальной Второй чеченской. Громов и Ахмедов не собирались бросать колонны необученных, дезориентированных призывников на штурм укрепленных городских кварталов. Они применили доктрину, заложенную в Зеленом томе: стратегию абсолютной изоляции и точечной хирургии.
Операция началась не с артиллерийского вала, а с бесшумного удара по финансовым артериям террористического анклава.
В Москве, Баку и Тбилиси оперативно-боевые группы УСБ ФСБ полковника Савельева совместно с контрразведкой ГРУ за одни сутки провели синхронные аресты. Были полностью заблокированы счета сорока двух подставных фирм, коммерческих банков и псевдоблаготворительных ближневосточных фондов, через которые в Чечню шли миллионы долларов от зарубежных кураторов. Жесткий валютный контроль, введенный Радченко в Госбанке, полностью исключил возможность обналичивания или перевода теневых средств внутри России. Перевалы в Грузию наглухо оседлали десантники Ахмедова. Каналы подпитки наемников деньгами, оружием и медикаментами были перерезаны одним хирургическим движением. Анклав оказался заперт в глухую, стерильную вакуумную капсулу.
А затем в дело вступил «силовой скальпель» генерала Ахмедова.
Вместо измотанных регулярных частей на передовую вышли профессиональные, высокооплачиваемые оперативно-боевые группы. Это были контрактники первой волны — ветераны Афганистана, спецназа ГРУ и морской пехоты, мотивированные не просто жестким приказом, а полновесным, гарантированным государственным обеспечением.
Ахмедов внедрил тактику ночной хирургии. В небе над горами круглосуточно дежурили новейшие разведывательные беспилотники  — поднятые из архивных советских НИОКР комплексы, экстренно доработанные кибернетиками Радченко, — а также вертолеты Ка-50 «Черная акула» , серийный запуск которых Высший Государственный Совет профинансировал из конфискованных олигархических активов первыми же спецтраншами. Спецназ, оснащенный тепловизорами и новейшими лазерными дальномерами, действовал малыми группами. Боевики, привыкшие к классической затяжной войне с блокпостами и тяжелой артиллерией, внезапно обнаружили, что ночная темнота больше их не защищает.
Развязка наступила быстро и неотвратимо. Лишенные связи, боеприпасов и, главное, непрерывного долларового потока, отряды полевых командиров начали стремительно распадаться.
В середине января в районе чеченских предгорий точечным ударом новейшей корректируемой авиабомбы, наведенной по сигналу перехваченного спутникового телефона, был физически ликвидирован генерал Хаттаб. Спустя неделю диверсионная группа ГРУ в ходе стремительного ночного налета на высокогорную базу уничтожила Шамиля Басаева и его ближайший круг. Никаких многомесячных осад, никаких разрушенных до основания городов и сотен погибших мальчиков-солдат. Без подпитки извне и без лидеров хваленая кавказская партизанщина схлопнулась сама собой всего за два месяца.
К концу февраля 2000 года Кавказский узел был развязан. Но самое главное произошло после завершения боевых действий.
Громов наотрез отказался от политических компромиссов, амнистий вчерашних бандитов и практики назначения лояльных «местных баронов», которым Москва должна была выплачивать миллиардную дань в обмен на формальное спокойствие. Регион вернулся под прямой, жесткий унитарный контроль федерального центра. В Грозный вошли регулярные комендатуры, подчиненные напрямую Особому отделу Высшего Государственного Совета. Закон стал один для всей страны — от Калининграда до Шали. Сепаратизм на окраинах Империи был выжжен дотла.

Гудок Тульского оружейного. Возрождение Империи (Март 2000)
В начале марта Тулу засыпало тяжелым, чистым весенним снегом. Но над приземистыми кирпичными корпусами старейшего в стране оружейного завода висел не сонный загородный покой, а густой, плотный шлейф фабричного дыма. Над городом, перекрывая гул автомобильных моторов, разнесся протяжный, басовитый, забытый за целое десятилетие гудок. Завод работал.
Еще полгода назад эти огромные цеха стояли темными, выстуженными коробками. На них висел чудовищный долг за электроэнергию, а руководство РАО «ЕЭС» грозилось окончательно отрезать предприятие от подстанций и распродать землю под склады ликеро-водочной продукции. Теперь здесь было светло, жарко и оглушительно шумно. Гудели мощные прессы, звенели конвейерные линии, пахло раскаленным металлом, соляркой и свежей краской. Цифровой Госплан Радченко вдохнул жизнь в омертвевший индустриальный гигант.
Вдоль главного сборочного конвейера шли Владимир Путин и генерал-майор Ахмедов. Оба были в строгих зимних пальто. Навстречу им, придерживая рукой видавший виды синий рабочий халат, торопливо шел седой, сухощавый старик — Николай Сергеевич, потомственный тульский мастер и главный технолог сборочного цеха. На его очках застыли капли цехового конденсата, а глаза за стеклами блестели от плохо скрываемых слез.
— Владимир Владимирович, посмотрите сюда, — дрожащим, но гордым голосом заговорил старик, бережно снимая брезентовый чехол с тяжелой, футуристического вида спаренной пусковой установки. — Это же наш «Панцирь». Проект ведь хоронили! Чертежи в архив хотели сдать, патенты американцам за бесценок продать, чтобы рабочим хоть по буханке хлеба выдать. А теперь… Смотрите, какая красота! Полный цикл сборки восстановили. Радченко деньги перевел напрямую, минуя этих... коммерческих стервятников. Мы за два месяца вернули на производство полторы тысячи человек!
Мастер обернулся и указал рукой вглубь цеха. Там, у новейших станков с ЧПУ, рядом со старыми кадровыми рабочими стояли совсем молодые парни — выпускники Тульского политеха, которые еще осенью собирались уезжать челноками в Турцию или идти в охранники к местным бандитам.
— Инженеры вернулись, понимаете? Ребята молодые, глаза горят! — старик незаметно смахнул слезу с щеки и жестко, по-рабочему пожал руку Премьер-министру. — Спасибо вам, сынки. Передайте Громову: Тула не подведет. Оружие будет.
Путин молча, крепко ответил на рукопожатие, и на его обычно непроницаемом лице на секунду проступила жесткая, торжествующая улыбка.
Позже, когда их кортеж уже пробивался сквозь метель по трассе в сторону Москвы, Ахмедов снял трубку тяжелого аппарата правительственной связи «Кавказ» и набрал секретный номер. Через пару секунд в динамике раздался знакомый, глубокий голос Громова.
— Слушаю вас, Рустам Хасанович. Как Тула?
— Виктор Николаевич, докладываю, — голос Ахмедова гремел в салоне автомобиля сытой, стальной уверенностью. — Заводской гудок работает на полную мощность. Первые дивизионы ПВО сошли с конвейера. Но главное не это. Армия накормлена, одета и обута. Унизительные офицерские пайки отменены — с этого месяца люди получили полновесный, защищенный государством оклад. Попытки регионального сепаратизма и на Кавказе, и в Поволжье подавлены в самом зародыше. Силовой каркас страны восстановлен окончательно. Россия снова умеет кусаться.
В трубке послышался тихий щелчок — Громов на той стороне провода положил трубку на стол, чтобы зажечь свою неизменную «Яву».
— Хорошо, Рустам Хасанович, — негромко ответил Виктор Николаевич. — Очень хорошо. Возвращайтесь. Нам предстоит много работы.
В своем кабинете на Старой площади Громов подошел к массивному дубовому столу, на котором лежали четыре крафтовые папки. Он открыл последнюю, Зелёный том, и уверенным, глубоким росчерком карандаша поставил жирную галочку на финальной странице военно-политического аудита.
Первая часть грандиозного романа — «Слом системы» — была официально завершена. Всего за четыре месяца, действуя на грани фола, Чрезвычайный комитет вырвал страну из цепких лап компрадорской олигархии, остановил вымирание и заложил гранитный фундамент суверенной государственности. Впереди, за пеленой весенней метели, Россию ждал новый, еще более масштабный вызов — эпоха Великой Перестройки, растянувшаяся до далекого 2030 года, и построение новой, независимой ни от кого цивилизации.

Конец первой части.