Тридцать шестая буква

ПРОЛОГ. Тридцать шестая буква

Царское Село, октябрь 1796 года

Осень в этом году выдалась на удивление че долгой и прозрачной. Листья в Екатерининском парке уже облетели, и деревья стояли голые, черные, точно обугленные свечи, но земля еще не промерзла, и по утрам над прудами поднимался густой, молочный туман. Императрица любила эту пору — время увядания, чистоты и покоя, когда двор перебирался в город, а в Царском Селе оставалась лишь она да самые преданные, самые тихие слуги, чье присутствие почти не ощущалось.



В последние недели Екатерина Алексеевна чувствовала небывалый прилив сил, словно природа, обманывая самое себя, дарила ей вторую молодость перед неизбежным концом. Она работала по десять часов в сутки, приводя в порядок бумаги, диктуя мемуары и перечитывая «Наказ» — свое главное детище, плод многолетних размышлений о природе власти и устройстве государства. Бумаги громоздились на столах в Камероновой галерее, и Зимний ветер, задувавший в высокие окна, шевелил края исписанных убористым почерком листов, словно перелистывал страницы огромной, недописанной книги ее жизни.



В то утро, семнадцатого октября, курьер из Синода доставил тяжелый сверток, перевязанный бечевой и сургучными печатями. Императрица собственноручно вскрыла его, отбросив помощь дежурного камердинера. Внутри, переложенные чистыми листами плотной бумаги, покоились два тома в цельнокожаных переплетах темно-вишневого цвета, с золотым тиснением на корешках.



«Кормчая книга. Часть первая и второя в едином преложении».



Екатерина провела ладонью по крышке переплета. Кожа была прохладной и гладкой, как полированный мрамор. Она открыла первый том наугад. Перед ней предстал титульный лист, набранный старым, торжественным шрифтом, а за ним — заставка с затейливым растительным орнаментом, черной и красной киноварью. Инициалы, ломбарды, концовки — все было исполнено с той суровой, почти монашеской красотой, которую она ценила в старых книгах.



Это был не просто свод законов. Это был скелет Империи. Правила святых апостолов, постановления вселенских соборов, узаконения греческих царей — все то, на чем веками стояло православие, а с ним и русское самодержавие. Книга, которую Синод отпечатал по ее же благословению девять лет назад, в год начала великой войны с турками, теперь вернулась к ней в виде этого роскошного, возможно, единственного в своем роде экземпляра.



Она медленно перелистывала страницы, вчитываясь в знакомые строки. Вот правила Василия Великого о покаянии. Вот градские законы, определяющие наказания за прелюбодеяние и воровство. Все четко, все разложено по полкам. Духовная власть и власть светская — две руки, управляющие телом России. Но мысль ее, живая, острая, никогда не удовлетворявшаяся готовыми ответами, уже скользила дальше, между строк.



Она взглянула в окно. Вдалеке, за прудом, в сером небе чертили круги галки. Скоро зима. Скоро конец. Она чувствовала это не сердцем — умом. Семьдесят лет — возраст, в котором даже боги удаляются на покой. Сын, Павел, — чужой, обидчивый, взвинченный, с его гатчинскими манерами и прусской муштрой. Внуки — Александр и Константин. Александр — красавец, умница, но мягок, слишком мягок, скользок, как угорь. Он будет улыбаться всем, а в итоге поступит так, как велит ему трусость или советчик. Константин — груб, горяч, весь в отца. Страшно оставлять им Россию.



Страшно оставлять этот огромный, сложный механизм, который она двадцать пять лет налаживала, смазывала, чинила, порой ломая собственные пальцы.



Она вновь опустила взгляд на раскрытую «Кормчую». И вдруг мысль, уже несколько дней бродившая где-то на границе сознания, оформилась в четкое, почти физически ощутимое решение.



Она напишет им.



Не сыну, не внукам — нет. Им она наговорила достаточно при жизни, они все равно не слышали. Она напишет тем, кто придет потом. Может быть, через пятьдесят лет, может быть, через сто. Когда империя снова окажется на распутье. Когда запутаются в законах и догматах. Когда забудут, что власть — это не только право наказывать, но и обязанность думать.



Она заперла дверь кабинета изнутри на ключ, чего не делала никогда. Подошла к потайному шкафчику в стене, где хранились ее личные чернильницы, бумаги, сургуч. На нижней полке, в простой дубовой шкатулке, стояло несколько пузырьков темного стекла.



Алхимия. В молодости, под влиянием переписки с Вольтером и Дидро, она увлекалась опытами с симпатическими чернилами. Французские энциклопедисты обожали тайны. Ей тогда казалось это забавной игрой. Сок лимона, разбавленное молоко, квасцы — написанное исчезало, стоило бумаге высохнуть, и появлялось вновь при нагревании. Потом, в годы войны с Пугачевым и турецкими интригами, это умение стало не игрой, а необходимостью. Были письма, которые никто не должен был прочесть случайно.



Она выбрала самый маленький флакон. Внутри была бесцветная, чуть маслянистая жидкость без запаха — особый состав, рецепт которого ей когда-то передал граф Безбородко, знавший толк в секретной переписке. Такие чернила не оставляли следа на бумаге, не меняли ее фактуру, но стоило поднести лист к огню или просто теплому воздуху от камина — и строки проступали, ровные, четкие, будто написанные обычными чернилами, только чуть более бледные.



Она села в кресло у окна, положила перед собой первый том «Кормчей». Длинная, сухая, еще не знавшая старческой дрожи рука открыла книгу на тридцать шестом листе. Она не была суеверна, но число это казалось ей символичным. Тридцать пять букв в русской азбуке. Полнота, завершение и начало одновременно.



Тридцать шестая буква — «и» с двумя точками сверху. Когда-то давно, в древности, она означала особый звук, который потом исчез из языка, но буква осталась, как призрак, как напоминание об ушедшей гармонии, и про ее использование и теперь ведутся споры. Ее записи и будут такой буквой — тайным знаком для посвященных, для тех, кто сумеет прочесть между строк.



Перо, тонкое, остро отточенное, обмакнулось в бесцветную жидкость.



Она начала писать прямо на полях, втискивая строчки между каноническими правилами и комментариями синодальных редакторов. Буквы ложились легко, почти невидимо, чуть влажнея на шероховатой бумаге.



«Сие пишу не для печати, но для разума потомков. Когда вы прочтете это, меня уже не будет. Не верьте тем, кто скажет, что самодержавие не имеет пределов. Всякая власть имеет предел, положенный ей Богом, совестью и здравым смыслом…»



Она писала о том, что церковь не должна быть служанкой трона, но и трон не должен душить церковь. О том, что законы должны быть едины для всех, от последнего крестьянина до первого вельможи. О том, что крепостное право — это язва, которая сгноит Россию изнутри, если не найти способа избавиться от нее без кровопролития. О том, что наследник должен быть достоин трона не по крови, а по уму, и что пора бы уже задуматься о том, как передавать власть не от отца к сыну, а от способного к способному.



Мысли, которые она шептала своим приближенным вполголоса в доверительные минуты. Мысли, которые боялась доверить даже «Наказу» — официальному документу. Мысли, за которые в иные времена сжигали на кострах.



Перо скрипело, страницы переворачивались. Она писала быстро, словно боялась не успеть. Императрица, привыкшая диктовать, а не писать сама, сейчас работала как переписчица в монастырском скриптории — согнувшись, близко поднося глаза к бумаге, не замечая, как за окном темнеет, как гаснет день и в комнату вползают сиреневые октябрьские сумерки.



Она исписала поля доброй половины первого тома. Потом открыла второй. Здесь, среди «Правил отец и греческих царей узаконений», она позволила себе быть еще более откровенной. Она писала о своих страхах, о своих ошибках, о том, как тяжело быть женщиной на троне среди волков в мундирах и лисиц в рясах.



Она писала о Павле: «Не по злобе, а по глупости он способен натворить бед. Бойтесь глупцов у власти больше, чем злодеев. Злодей знает, что творит зло, и иногда может остановиться. Глупец же уверен, что творит добро, и не остановится никогда».



Она писала об Александре: «Любит всех, значит, не любит никого. Будет вечно колебаться, и в этом его слабость и опасность. Сильный союзник сломает его, хитрый враг обведет вокруг пальца. Научитесь обходиться без героев — учитесь обходиться законом».



Когда за окном совсем стемнело и в парке зажгли редкие фонари, она отложила перо. Рука ныла, глаза слезились. Перед ней лежала «Кормчая книга», внешне ничем не отличавшаяся от любого другого экземпляра синодального издания 1787 года. Только тот, кто знал тайну, кто догадался бы поднести страницы к огню, увидел бы на полях этот плотный, нервный, летящий почерк.



Она назвала этот труд «Тридцать шестая буква». Тайная буква алфавита, скрытая в тексте закона.



В ту ночь ей не спалось. Она встала с постели, накинула шаль и прошла босыми ногами по холодному паркету к столу, где оставила книгу. Взяла ее в руки, прижала к груди. Потом, словно приняв окончательное решение, подошла к стене, где висел портрет Петра Великого в тяжелой золоченой раме. Нажала потайную пружину в резной розетке — портрет бесшумно отошел в сторону, открывая нишу в стене. Там, за маленькой дверцей, хранились самые важные бумаги.



Она положила книгу в нишу, задвинула дверцу. Портрет встал на место.



Екатерина постояла минуту, глядя на суровый лик своего великого предшественника. Тот смотрел на нее с полотна сверлящим, немигающим взглядом, словно спрашивал: «Не рано ли? Не зря ли? Кому ты оставляешь это?»



— А тебе не все равно? — тихо, почти беззвучно, одними губами, спросила она у портрета. — Ты свое отцарствовал.



Она вернулась в постель и уснула тяжелым, без сновидений, сном.



Через три недели, в ночь с 5 на 6 ноября 1796 года, императрицу Екатерину Алексеевну хватил удар. Она упала в тесном гардеробном чулане, не добравшись до постели. Два дня она еще боролась со смертью, не приходя в сознание, а 6 ноября в десять часов вечера ее сердце остановилось.



В суматохе первых дней нового царствования, когда Павел I, вступив на престол, метался по дворцу, уничтожая следы материнского присутствия, приказывая перетрясти все шкафы, все тайники в поисках компрометирующих бумаг, — о книге, спрятанной в стене за портретом Петра, никто не вспомнил.



Она осталась ждать.



Тридцать пять букв русского алфавита молчали. Тридцать шестая, тайная, ждала своего часа во тьме, между каноническими правилами святых апостолов и узаконениями греческих царей.

ГЛАВА 1. Следствие окончено, забудьте

Новгород, Юрьев монастырь, декабрь 1825 года

Зима в тот год пришла рано и свирепо. Уже в середине ноября Волхов встал, скованный синими ломтями льда, а на монастырские стены ветер намел такие сугробы, что братия с трудом открывала двери келий. К декабрю морозы окрепли настолько, что птицы падали на лету замертво, и келарь велел собирать их, чтобы варить похлебку для нищих, толпившихся у ворот.



Бывший надворный советник, а ныне простой монах под именем Никодим (в миру — Николай Александрович Сперанский), таких холодов не боялся. Он родился в Сибири, в Тобольске, и тридцатиградусный мороз казался ему благодатью по сравнению с сыростью петербургских казарм. Потому в то утро, когда вся братия жались к печам, он надел ветхий подрясник, накинул поверх рваную шубейку, подаренную ему монастырским служкой, и вышел во двор.



Было еще темно. Над куполами Георгиевского собора висела крупная, холодная звезда. Где-то за Волховом, в городе, брехали собаки. Никодим любил этот час — время между заутреней и ранней обедней, когда монастырь еще спит, когда можно побыть одному и подумать.



Он думал всегда. Это было его проклятие — ум, острый, как хирургический скальпель, не знающий покоя ни днем, ни ночью. За этот ум его и сослали. Слишком хорошо умел он читать не только древние манускрипты, но и людские души, слишком точно видел он несоответствия между словом и делом, между церковным законом и его исполнением. В Синодальной канцелярии, где он служил следователем по особо важным делам, такие качества ценились, пока не коснулись слишком высоких особ.



История вышла грязная и темная. Дело о растратах в одном из столичных монастырей, которое вел Сперанский, неожиданно уперлось в келейника митрополита. Сперанский не отступил, докопался до истины, но истина оказалась такова, что ее пришлось спрятать под сукно, а самого следователя — убрать с глаз долой. Высочайшим повелением (говорят, сам государь Александр Павлович, узнав о деле, поморщился и махнул рукой: «Уберите этого правдолюбца, чтоб глаза мои его не видели») Сперанский был лишен чинов и отправлен в Юрьев монастырь «на вечное покаяние». Без права переписки, без права выхода за стены.



Шел уже четвертый год.



Никодим (имя ему выбрал настоятель, архимандрит Фотий, известный своей суровостью и ненавистью ко всему светскому) давно смирился. Он читал монастырскую библиотеку, одну из богатейших в России, помогал разбирать древние рукописи и потихоньку, тайком от начальства, вел свой дневник, куда записывал мысли о прочитанном. Он знал, что эти записи никогда не увидят свет, но не писать не мог. Бумага была единственным собеседником, который не перечил и не лицемерил.



В то утро он дошел до монастырского кладбища, где под тяжелыми плитами покоились новгородские посадники и архиепископы, и остановился, глядя на заиндевевшие кресты. Мысли его были далеко — он вспоминал одно из последних дел, которое вел перед ссылкой. Дело о подложном завещании. Там тоже была книга, старинная, с закладками, на полях которой кто-то оставил пометы. Пометы те стоили жизни трем человекам…



Скрип снега за спиной заставил его обернуться.



К нему бежал, проваливаясь в сугробы, послушник Алексий — парень лет двадцати, простоватый, но добрый, приставленный к Никодиму «для пригляда». Начальство не доверяло ссыльному и велело следить за каждым его шагом, но Алексий давно махнул на это рукой и больше походил на услужливого денщика, чем на надзирателя.



— Отец Никодим! — кричал он еще издали, размахивая руками. — Там это… к вам!



Никодим поморщился. К нему никто не приезжал. За четыре года — никто ни разу. Родные, если и были, не смели писать, а друзья давно забыли дорогу.



— Кто? — спросил он коротко.



— Не знаю, — Алексий подбежал, тяжело дыша, изо рта валил пар. — Одежа не наша, городская. Шуба богатая, соболья, я таких и не видал. С отцом настоятелем разговаривал, а теперь к вам просится. Велено вас вести.



Никодим поправил на плече рваную шубу, усмехнулся.



— Что ж, веди, коли велено.



— —



Гость ждал его не в келье (там и сесть негде), а в небольшой трапезной, которую зимой не топили, чтобы братия не собиралась без дела. Но сегодня там, видимо, по распоряжению настоятеля, затопили печь, и в помещении было тепло, даже душновато после мороза.



Гость оказался молод, лет двадцати пяти, не больше. Высокий, сухощавый, с бледным лицом и умными, но какими-то затравленными глазами. Одет действительно богато — шуба на соболях, при шпаге, но без мундира, в штатском платье. При виде Никодима он встал и поклонился с излишней, на взгляд бывшего следователя, поспешностью.



— Вы — господин Сперанский? — спросил он голосом, в котором дрожала плохо скрываемая нервозность.



— Монах Никодим, — поправил его Никодим, не протягивая руки. — Господин Сперанский умер четыре года назад. С кем имею честь?



Молодой человек оглянулся на дверь, словно боялся, что их подслушивают. Потом шагнул ближе и заговорил вполголоса:



— Меня зовут Александр Христофорович… Впрочем, имя сейчас не важно. Важно другое. Я прибыл к вам по поручению одного лица, которое очень хочет, чтобы вы оказали нам помощь.



Никодим усмехнулся.



— Помощь? Здесь? Я, батюшка, теперь только дрова колю да псалмы пою. Никакой другой пользы от меня не дождетесь.



— Дождемся, — уверенно сказал молодой человек. — Если захотите. Дело касается убийства.



Никодим почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Старая, привычная струна, которая много лет звучала в нем при слове «дело». Он подавил это движение, заставил себя остаться равнодушным.



— Убийство? — переспросил он. — В Новгороде? Так у вас есть полиция, есть губернатор, в конце концов. Что вам делать в монастыре?



— Убийство не в Новгороде. В Петербурге. И полиция там есть, — молодой человек говорил теперь быстро, горячо, словно боялся, что его прервут. — Но дело это особое. Такое, что полиции не доверишь. И следователям нашим не доверишь. Тут нужен человек, который знает… книги. Церковные, старые. Отец Фотий сказал нам, что вы лучший знаток церковного книгопечатания во всей России. Что вы еще в миру составили описание Синодальной библиотеки и что равных вам нет.



— Отец Фотий слишком добр ко мне, — сухо ответил Никодим. — Я действительно когда-то занимался книгами. Но сейчас у меня другие заботы. И потом, я здесь на положении заключенного. Мне запрещено не только выезжать, но и переписываться. Чем я могу помочь?



Молодой человек шагнул еще ближе, понизил голос до шепота:



— Я имею полномочия от… от одного высокопоставленного лица, которое может на время следствия облегчить вашу участь. Вас не выпустят из монастыря, нет, но вам разрешат принимать посетителей, вести переписку, получать книги и документы. Если вы согласитесь давать нам советы и консультации. Тайно, разумеется. Никто не узнает. Официально вы будете просто помогать отцу Фотию разбирать монастырское собрание, а на деле…



— На деле я буду работать на вас, — закончил Никодим. — На кого — на вас?



Молодой человек замялся, но потом, видимо, решился:



— На Бенкендорфа.



Никодим присвистнул сквозь зубы. Это имя было ему знакомо. Генерал-адъютант, приближенный к императору, человек с огромным влиянием и, поговаривали, с огромными амбициями. Но что могло понадобиться такому лицу от ссыльного монаха?



— Садитесь, — сказал Никодим, указывая на лавку. — И рассказывайте толком. Кто убит, когда и при каких обстоятельствах. И при чем тут книги.



Молодой человек сел, снял шапку, провел рукой по влажным от пота волосам. Видно было, что он очень волнуется, но старается держаться.



— Убит… — начал он и запнулся. — Убит Иван Гаврилович Буслаев.



Никодим нахмурился, вспоминая.



— Буслаев? Антиквар? Собиратель древностей?



— Он самый. Вы знали его?



— Знал. По старой памяти. Мы встречались несколько раз в Петербурге, когда я работал в Синоде. Он помогал мне с атрибуцией одной рукописи. Человек умнейший, но себе на уме. С ним трудно было, но интересно. И его убили?



— Восьмого декабря. Нашли в его собственном доме, на Васильевском острове. Сидел в кресле, с перерезанным горлом. Убийца не оставил следов, если не считать одной… странности.



— Какой?



Молодой человек полез за пазуху, вытащил кожаный бумажник, развязал тесемки и осторожно, двумя пальцами, извлек маленький, с ноготь величиной, кусочек бумаги. Протянул Никодиму.



— Вот. Это нашли в кулаке убитого. Он сжимал это в правой руке.



Никодим взял бумажку, поднес к глазам. Это был обрывок чего-то явно старого, пожелтевшего, с неровными краями. На одной стороне виднелся фрагмент печатного орнамента — часть заставки или, скорее, ломбарда, крупного инициала. Рисунок был сложный, растительный, с элементами, напоминающими старопечатные книги XVII века. Никодим долго рассматривал, потом перевернул. На обороте — ничего, чистая бумага, но фактура… Он потер край пальцем, понюхал.



— Бумага ручного литья, — сказал он задумчиво. — Довольно старая, но не слишком. Водяных знаков не видно, кусок мал. Печать… Это не наборный орнамент, это гравировка. Видите линии? Такие ломбарды резали на дереве и печатали отдельно. По стилю — вторая половина XVIII века. Но…



Он замолчал, продолжая рассматривать.



— Что — но? — нетерпеливо спросил молодой человек.



— Но для книги того времени это слишком грубо, — сказал Никодим. — В екатерининскую эпоху печатное дело в Синодальной типографии достигло высокого совершенства. Заставки и инициалы были изящными, четкими. А здесь линия дрожит, кое-где завалена краска, видно, что доска старая, стертая. Такое могло быть в книге, напечатанной с досок, которые использовали много раз, еще при Петре или даже при Алексее Михайловиче. Но бумага… бумага не та. Для петровских книг бумага была плотнее, грубее. Эта тоньше, но с характерным желтоватым оттенком. Знаете, что это мне напоминает?



— Что?



— Пробные оттиски. Когда типографщики проверяли старые доски, они иногда делали оттиски на новой бумаге, чтобы посмотреть, как выглядит рисунок. Но зачем вырывать такой оттиск из книги? Или, скорее, вырезать его из целого листа? Кусок слишком мал, чтобы понять, был ли это отдельный лист с пробными оттисками или часть книги.



Никодим отдал обрывок обратно.



— Больше ничего не нашли? — спросил он.



— Почти ничего. Комната была перерыта. Кто-то явно что-то искал. Шкафы открыты, книги на полу, но, странное дело, ничего не пропало. Деньги, серебро, иконы — все на месте. Только книги переворошили. Многие вынуты из шкафов, разложены на столе, на полу. Создавалось впечатление, что искали что-то конкретное, может быть, даже не книгу, а закладку, листок, письмо. Но ничего похожего не нашли. Кроме этого обрывка, зажатого в руке убитого.



— И полиция решила, что это связано с книгами?



— Полиция решила, что это ограбление, которое не удалось. Может быть, воры спугнули. Дело передали квартальному, тот составил протокол и… забыл. Слишком много сейчас других забот, сами знаете.



Никодим знал. Декабрь 1825 года был временем смуты. Двадцатипятилетнее царствование Александра I только что прервалось его смертью в Таганроге. В Петербурге шла борьба за престол между Константином и Николаем, народ не понимал, кто царь, войска приводили к присяге то одному, то другому. Было не до убитого антиквара.



— Так почему же ваше высокопоставленное лицо заинтересовалось этим делом? — спросил Никодим прямо.



Молодой человек оглянулся на дверь, потом полез в другой карман и достал сложенный лист бумаги.



— Вот что нашли в кабинете убитого. Тайник, очень хитрый, в подлокотнике кресла. Когда тело выносили, кресло уронили, и подлокотник отвалился, а там — это. Записка.



Никодим взял лист, развернул. Бумага была плотная, с вензелем, почерк — мелкий, бисерный, явно писал человек образованный, но в спешке или в волнении.



«Если со мной что случится, ищите Кормчую. Ч.1—2 в одном переплете. Синод, 1787. Там, где ломбарды, там и правда. Это завещание матери. Берегитесь тех, кто носит крест наоборот. Буслаев».



Никодим перечитал дважды, потом поднял глаза на молодого человека.



— Что значит «завещание матери»?



— Не знаем. Но само название книги… Кормчая. Это же свод церковных законов?



— Не только. Это основа русского права. Канонического, церковного. Но в ней есть и гражданские законы — из византийских источников. Кормчая книга много раз издавалась. Издание 1787 года — синодальное, довольно распространенное, хотя и не массовое. Но Буслаев пишет про какой-то конкретный экземпляр. «Ч.1—2 в одном переплете». Обычно их переплетали отдельно, но иногда заказчики просили соединить оба тома в один. Роскошный переплет, кожа, золотое тиснение. Такие экземпляры делали для высоких особ.



— Для императрицы? — быстро спросил молодой человек.



Никодим усмехнулся.



— Вы тоже об этом подумали? «Завещание матери»… Убитый антиквар, который интересовался XVIII веком… Екатерина Великая умерла в 1796 году. Оставила ли она завещание? Официально — да, но его содержание известно. А тут речь о каком-то другом, тайном, спрятанном в книге. В Кормчей.



— Вы знали Буслаева, — сказал молодой человек. — Он мог рассказать вам об этом?



— Никогда. Мы не были настолько близки. Но я знаю его коллекцию. У него были уникальные вещи. Если он напал на след такого экземпляра, он мог за это поплатиться. Вопрос — кто охотится за этой книгой? И зачем?



Никодим встал, прошелся по трапезной. Мысли лихорадочно работали, перебирая варианты. Четыре года затвора не притупили его аналитических способностей.



— Этот обрывок, — сказал он, останавливаясь. — Ломбард. Вы говорите, на месте убийства нашли только это?



— Да. И записку в тайнике.



— Странно. Если убийца искал книгу, почему он не взял закладку? Или она выпала из книги, когда ее вырывали из рук Буслаева? Но тогда книга должна была быть рядом. А ее нет. Значит, либо убийца книгу забрал, либо Буслаев успел ее спрятать. Но тогда зачем он держал в кулаке эту бумажку? Как улику? Как знак?



Никодим подошел к окну, за которым белела снежная муть.



— У меня к вам вопрос, — сказал он, не оборачиваясь. — Почему вы приехали ко мне? Кто надоумил?



Молодой человек помялся.



— Генерал Бенкендорф… Он слышал о вас от графа Аракчеева. Граф упомянул, что в свое время вы блестяще раскрыли дело о подложных духовных грамотах. И что вы знаток именно церковных документов. Генерал решил, что вы могли бы помочь.



— Аракчеев? — Никодим резко обернулся. — Этот человек меня и сгноил в монастыре. Его стараниями я здесь. И теперь он меня вспомнил?



— Граф при делах не состоит, — поспешно сказал молодой человек. — Это просто случайное упоминание в разговоре. Генерал Бенкендорф действует по своей инициативе.



— Инициатива, — хмыкнул Никодим. — В такое время? Когда в столице неспокойно, когда неизвестно, кто будет императором, Бенкендорфу есть дело до убитого антиквара и какой-то старой книги?



Он пристально посмотрел на молодого человека. Тот отвел глаза.



— Хорошо, — сказал Никодим после долгой паузы. — Допустим, я соглашусь вам помогать. Что я получу взамен? Обещание свободы? Но я знаю цену таким обещаниям. Стоит мне найти эту книгу, и меня либо убьют, либо оставят здесь до конца дней.



— Генерал готов подписать бумагу, что вы сотрудничаете с ним по его личному поручению, — быстро сказал молодой человек. — Эта бумага будет храниться в надежном месте. Если вы выполните задание, вас помилуют. Генерал имеет влияние на будущего императора.



— На будущего? — переспросил Никодим. — А вы уже знаете, кто будет императором?



Молодой человек смешался.



— Я… я ничего не знаю. Но генерал уверен, что порядок будет восстановлен.



Никодим усмехнулся.



— Ладно. Бумаги мне вашей не надо. Я помогу вам, потому что… потому что мне надоело колоть дрова. И потому что Иван Гаврилович Буслаев был, в общем-то, неплохим человеком. Я хочу знать, кто его убил.



Он снова подошел к столу, взял обрывок закладки.



— Это оставьте мне. И записку перепишите. А оригинал пусть хранит у себя ваш генерал. Мне нужны подробности: кто видел Буслаева в последние дни, с кем он встречался, какие письма получал. Сможете достать?



— Постараюсь.



— И еще. Узнайте, не продавал ли Буслаев недавно какие-нибудь книги или, наоборот, не покупал ли что-то редкое. Особенно из эпохи Екатерины. И проверьте его переписку с букинистами. Может, он наводил справки о Кормчей 1787 года.



Молодой человек кивал, запоминая.



— Мне нужно будет как-то с вами связываться, — сказал он.



— Приезжайте. Отец Фотий получил, видимо, инструкции. Скажете, что вы мой племянник, привезли гостинцы. Алексия, послушника, можете подкупить — он не продаст, но за доброе слово и медный грош душу отдаст. Через него и передавайте письма.



Они еще поговорили с полчаса, обмениваясь предположениями, но больше Никодим слушал, задавал наводящие вопросы. Молодой человек рассказал, что в доме Буслаева, кроме книг, была большая коллекция гравюр и икон, и что никто из домашних ничего не видел и не слышал — убийство произошло днем, когда слуги отлучились по делам. Дверь была не взломана, значит, Буслаев сам впустил убийцу.



— Круг подозреваемых узок, — сказал Никодим. — Кого он мог впустить? Только знакомых, причем таких, кому доверял. Среди букинистов, коллекционеров, может быть, священников. Ищите среди них.



Когда молодой человек уехал, Никодим долго сидел в трапезной один, глядя на огонь в печи. Он держал в руках обрывок закладки и думал о том, что ломбард — это не просто украшение. В старых книгах каждый элемент имел значение. И если Буслаев зажал в кулаке именно этот кусочек, значит, он хотел что-то сказать. Может быть, указать на книгу, из которой он вырвал этот лист. Но книга исчезла.



Он поднес бумажку к огню, поворачивая так и этак. Орнамент был растительный, но в центре, если приглядеться, можно было разглядеть что-то похожее на крест, но не прямой, а косой, андреевский. Или это игра теней?



Никодим вспомнил последние слова записки: «Берегитесь тех, кто носит крест наоборот». Что это значило? Какие-то сектанты? Или масонский знак? Масоны носили разные символы, но крест наоборот… Он слышал о раскольниках, которые почитали старые обряды, но у них крест был восьмиконечный, правильный. А тут — наоборот. Может быть, перевернутый крест — символ апостола Петра, распятого вниз головой. Но в православии это редкость.



За окном совсем рассвело, но солнца не было, только серое, тяжелое небо, обещавшее новый снегопад. Никодим поднялся, сунул обрывок за пазуху и вышел из трапезной.



На паперти собора он столкнулся с отцом Фотием. Настоятель стоял, кутаясь в роскошную лисью шубу (не чета никому, иночество не мешало ему любить комфорт), и смотрел на Никодима тяжелым, немигающим взглядом.



— Беседовал с гостем? — спросил он, не здороваясь.



— Беседовал, отче.



— Знаю, зачем приезжал. Не мое дело. Мне велено тебя не держать, если что. Но смотри, Никодим. Не наделай глупостей. Здесь ты под защитой Бога и монастырских стен. А там — мир. А мир лежит во зле.



— Я знаю, отче, — сказал Никодим. — Но зло иногда нужно знать в лицо.



Фотий хмыкнул, поправил шубу и пошел к себе, не оглядываясь.



А Никодим остался стоять на паперти, глядя на серое небо. В руке он сжимал обрывок закладки, и края бумаги больно врезались в ладонь.



Где-то там, в Петербурге, лежало тело человека, которого он знал. Где-то там, в неизвестности, бродил убийца. И где-то там, может быть в чьих-то руках, была книга — Кормчая, часть первая и вторая в одном переплете, издание Синодальной типографии 1787 года. Книга, в которой, по словам убитого, спрятано «завещание матери».



Что за мать? Императрица? Или церковь? Или сама Россия?



Никодим вздохнул и пошел в свою келью, готовиться к долгой и, возможно, опасной работе. Четыре года покоя кончились.



— —



Прошло три дня. Никодим почти не выходил из кельи, перебирая в памяти все, что знал о Кормчих книгах и их изданиях. Он написал длинное письмо своему знакомому в Петербург, бывшему сослуживцу, который теперь служил в Публичной библиотеке, с просьбой навести справки об экземплярах синодального издания 1787 года, особенно тех, что были переплетены в один том. Письмо ушло с оказией, но ответа ждать предстояло долго.



Алексий приносил ему еду и новости. Новости были тревожные. В Петербурге произошло восстание, стреляли на Сенатской площади, новый император Николай Павлович жестоко подавил бунт. Многие арестованы, говорят, будут казни. В городе неспокойно, войска патрулируют улицы.



Никодим слушал и мрачнел. В такое время искать убийцу антиквара? Кому это нужно? Но, с другой стороны, именно в такое время легче всего заметать следы. Если убийца связан с теми, кто сейчас вершит судьбы империи, он может уйти от ответа навсегда.



На четвертый день, под вечер, когда уже стемнело и метель завывала за стенами, в келью постучали. Никодим открыл — на пороге стоял Алексий, а за ним — фигура в тулупе, с заиндевевшей бородой.



— К вам это, — сказал Алексий. — Говорит, из города, от племянника.



Фигура вошла, отряхнулась. Это был немолодой уже мужчина, лет сорока, с простым, крестьянским лицом, но одетый в хороший, городской тулуп. Он поклонился Никодиму и, не говоря ни слова, вытащил из-за пазухи сверток, перевязанный бечевкой.



— Велено передать в собственные руки, — сказал он глухо. — От Александра Христофоровича.



Никодим взял сверток, развязал. Внутри была папка с бумагами и письмо. Он пробежал письмо глазами: молодой человек писал, что собрал все сведения, какие смог, и что генерал Бенкендорф очень ждет результатов. Еще он сообщал, что в доме Буслаева были найдены еще несколько странных предметов — старые гравюры с изображением каких-то соборов, но полиция не придала им значения.



Никодим отложил письмо и открыл папку. Там были протоколы допросов слуг, список гостей, посещавших Буслаева в последнюю неделю, опись его коллекции. Никодим углубился в чтение, забыв о посыльном. Тот потоптался, кашлянул.



— Мне ответ надо? — спросил он.



— А? — Никодим поднял голову. — Нет, ответа не надо. Скажи, что я принял и благодарю. И передай на словах: пусть Александр Христофорович поищет в бумагах Буслаева упоминания о книгопродавце из Москвы, некто Селивановский. Я помню, Буслаев с ним переписывался. Может, что-то найдется.



Посыльный ушел, а Никодим до поздней ночи изучал бумаги. Среди гостей Буслаева значились несколько известных коллекционеров, два священника (один из них — протоиерей из Казанского собора) и один странный человек, названный в показаниях дворника как «немец в длинном сюртуке». Немец приходил дважды, в день убийства тоже был, но ушел за час до того, как обнаружили тело. Дворник запомнил его, потому что немец дал ему рубль на чай. Описание: высокий, худой, с рыжими бакенбардами, говорит по-русски с акцентом.



Никодим отложил это описание. Немец — возможно, приезжий ученый или букинист. Но что ему понадобилось у Буслаева? И почему он ушел перед самым убийством? Надо бы узнать, кто этот немец.



Дальше в папке лежали выписки из писем Буслаева. Одно из последних, отправленное за неделю до смерти, было адресовано в Москву, Селивановскому. В нем Буслаев спрашивал о книге: «Нет ли у вас сведений о судьбе экземпляра Кормчей 1787 года, принадлежавшего некогда высокой особе? Я имею основания полагать, что книга эта содержит важные маргиналии, которые могут пролить свет на некоторые обстоятельства конца прошлого века». Ответ Селивановского не сохранился, но на черновике письма Буслаева была пометка карандашом: «Спросить у П. о ломбардах».



Кто такой «П.»? Никодим задумался. Может быть, какой-то букинист? Или коллекционер? Или это инициал? Он перелистал бумаги, но больше ничего не нашел.



Тогда он снова взял обрывок закладки и долго рассматривал его при свете свечи. Ломбард — это крупная буква или орнамент в начале текста. Обычно их печатали с досок, и каждый ломбард был уникален для своего издания. Если удастся определить, из какой именно книги этот фрагмент, можно выйти на след.



Никодим достал свою записную книжку, где у него были зарисовки орнаментов из разных изданий. Он сравнивал, но ничего похожего не находил. Этот рисунок был ему незнаком. Значит, книга редкая, может быть, даже уникальная. Или это не из печатной книги, а из рукописной? Но на обрывке явно печатный орнамент.



Он лег спать далеко за полночь, но сон был тревожный. Ему снилась Кормчая книга, которая летала по комнате, а на полу лежал Буслаев с перерезанным горлом и держал в руке обрывок закладки. Когда Никодим подошел, чтобы забрать бумажку, мертвец открыл глаза и сказал: «Тридцать шестая буква. Ищи тридцать шестую букву».



Никодим проснулся в холодном поту. За окнами выла метель. Он сел на кровати и повторил про себя: «Тридцать шестая буква». В русском алфавите тридцать пять букв. Но что это значит? Может быть, тридцать шестая страница? Или тридцать шестой псалом? Или какой-то шифр?



Он вспомнил, что в некоторых старых книгах ломбарды имели не только декоративное, но и символическое значение. Ими могли обозначать начало важных разделов. Если книга принадлежала Екатерине, она могла выбрать для своих записей определенные места.



Утром, едва рассвело, Никодим пошел в монастырскую библиотеку. Там, в отделе редких книг, хранилось несколько экземпляров Кормчих разных изданий. Он попросил у библиотекаря (старого монаха, который относился к нему с уважением) разрешения поработать с ними. Тот не возражал.



Никодим просидел в библиотеке до вечера, сличая орнаменты. Он нашел несколько изданий — 1653 года, 1787 года (обычный, двухтомный экземпляр) и даже 1816 года. Но ни в одном из них не было такого ломбарда, как на обрывке. Рисунки были похожи, но линии — другие, композиция — иная. Тот ломбард был архаичнее, грубее. Он явно происходил из более старой книги, но напечатан на бумаге конца XVIII века.



Значит, это мог быть оттиск с доски, которая использовалась еще в допетровское время. Такие доски иногда сохранялись в типографиях, и их могли использовать для украшения позднейших изданий, чтобы сэкономить на резьбе новых. Но в синодальных изданиях 1787 года, насколько знал Никодим, использовались новые, изящные заставки, выполненные в стиле классицизма. А этот ломбард был явно старого, «московского» рисунка, с тяжелыми травами и причудливыми переплетениями.



Он закрыл последнюю книгу и откинулся на спинку стула. Глаза слипались, в голове шумело. Но одна мысль не давала покоя: если этот ломбард не из синодального издания 1787 года, то откуда он? Может быть, Буслаев ошибся? Или «Кормчая» в его записке означала не конкретное издание, а вообще Кормчую книгу, а 1787 год — это что-то другое?



Он вспомнил, что в 1787 году Екатерина совершила знаменитое путешествие в Тавриду. Может быть, книга связана с этим? Или с какими-то событиями того года?



В библиотеке уже зажигали свечи, когда Никодим наконец вышел. Он шел по темному коридору, и вдруг его окликнул голос отца Фотия:



— Никодим! Зайди ко мне.



Настоятель сидел в своих покоях, обитых дорогими обоями, перед ним на столе горела лампада. Он указал Никодиму на стул.



— Садись. Говорят, ты целый день в библиотеке просидел. Книги ищешь?



— Ищу, отче.



— Те самые, из-за которых тот человек приезжал?



Никодим промолчал.



Фотий вздохнул, погладил бороду.



— Я не спрашиваю, что за дело. Не моего ума. Но хочу предупредить. Осторожнее будь. Не все книги — от Бога. Некоторые — от лукавого. И люди, которые за ними охотятся, тоже.



— Я знаю, отче.



— Знаешь ли? — Фотий пристально посмотрел на него. — Ты вот книги изучаешь, а того не ведаешь, что в монастыре у нас неспокойно. Третьего дня брат Арсений видел у ограды какого-то человека. Стоял, смотрел на кельи, а как Арсений подошел, ушел. Вчера опять видели. Не из наших, не из деревни. Чужой.



Никодим насторожился.



— Кто бы это мог быть?



— А ты не догадываешься? — Фотий усмехнулся. — После того как к тебе приезжал гость из столицы, за монастырем стали наблюдать. Берегись, Никодим. Твое дело может быть опаснее, чем ты думаешь.



Никодим вышел от настоятеля в глубокой задумчивости. Значит, за ним следят? Или за монастырем? Кому это нужно? Может быть, убийца Буслаева узнал, что его ищут, и решил проследить, куда ведут нити? Или это люди Бенкендорфа страхуют его?



Он вернулся в келью, запер дверь и при свете сальной свечи снова разложил бумаги. Теперь нужно было действовать быстрее. Если за ним следят, значит, время на исходе.



Он взял чистый лист и написал письмо Александру Христофоровичу, коротко изложив свои соображения о ломбарде и просьбу проверить всех, кто мог иметь доступ к старым типографским доскам, особенно в Синодальной типографии. А еще — найти того немца с рыжими бакенбардами.



Письмо он спрятал за образ, который висел в углу. Завтра передаст с Алексием.



Но наутро Алексий не пришел. Никодим прождал его до обеда, потом пошел искать. В келье послушника было пусто, постель не смята, словно он и не ложился. Никодим встревожился, пошел к настоятелю. Фотий нахмурился и велел обыскать монастырь.



Алексия нашли в снегу, за оградой, у старой монастырской стены. Он лежал лицом вниз, в крови. Кто-то ударил его по голове тяжелым предметом, может быть, обухом топора. Послушник был еще жив, но без сознания. Его внесли в больничную келью, монах-лекарь промыл рану и сказал, что, если Бог даст, выживет, но пока не говорит.



Никодим стоял у постели и смотрел на бледное лицо Алексия. В руке у послушника был зажат клочок бумаги — такой же, как тот, что он передавал вчера. На этот раз на бумаге был не ломбард, а всего лишь несколько букв, выведенных дрожащей рукой: «С… ий… р…»



Может быть, «Синод»? Или «Сибирский»? Или имя?



Никодим спрятал бумажку и вышел. Теперь он точно знал: кто-то следит за ним, кто-то хочет помешать расследованию. И этот кто-то не остановится перед убийством.



Надо было решаться. Оставаться в монастыре, ждать, пока придет новый курьер, — значит подвергать опасности других. Алексий едва не погиб из-за него. Надо было самому ехать в Петербург, но как? Он ссыльный, ему нельзя покидать монастырь.



И тут его осенило. Он вспомнил о письме Бенкендорфа, где говорилось, что он может рассчитывать на помощь. Если это не пустые слова, то генерал должен обеспечить ему безопасность и возможность действовать.



Никодим вернулся в келью, достал из-за образа письмо, которое написал вчера, и добавил постскриптум: «На меня напали. Послушник ранен. Нужна защита и разрешение выехать в Петербург. Иначе следствие остановится».



Он запечатал письмо и пошел к отцу Фотию просить, чтобы то самое письмо отправили с надежным человеком в город, к тому же молодому чиновнику. Фотий, узнав о нападении на Алексия, только покачал головой и велел одному из доверенных служек немедленно ехать.



Остаток дня Никодим просидел в келье, не зажигая огня, и смотрел в темноту. Где-то в Петербурге лежало тело Буслаева, где-то пряталась книга с тайными письменами императрицы, и где-то бродил убийца, который теперь вышел на его след.



За окном выла метель, заметая следы.

ГЛАВА 2. Императорский след

Юрьев монастырь, декабрь 1825 года

Метель утихла лишь к утру, оставив после себя сугробы, подступившие к самым окнам монастырских келий. Никодим не спал всю ночь — сидел у остывшей печи, вслушиваясь в вой ветра и шаги за дверью. Ему казалось, что каждую минуту могут ворваться, схватить, утащить в темноту, как Алексия. Но никто не пришел. Монастырь спал тревожным сном, изредка вздрагивая от порывов ветра, сотрясавших ставни.



Под утро он задремал, сидя на лавке, и проснулся от громкого стука в дверь. Рука машинально потянулась к кочерге, единственному оружию, которое было в келье. Но голос за дверью оказался знакомым — молодой, взволнованный:



— Отец Никодим! Открывайте! Это я, Александр Христофорович!



Никодим отодвинул засов. На пороге стоял вчерашний гость, но в каком виде! Шуба его была залеплена снегом, лицо раскраснелось от мороза, а в глазах горело такое возбуждение, что Никодим сразу понял — случилось что-то важное.



— Входите, — сказал он коротко. — Что стряслось? Почему вы сами, а не посыльный?



Молодой человек шагнул внутрь, стряхивая снег с воротника, и тут же заговорил, почти задыхаясь:



— Я получил ваше письмо. То, где вы просили защиты и разрешения выехать. Генерал Бенкендорф велел мне ехать немедленно и передать вам вот это.



Он вытащил из-за пазухи запечатанный конверт с сургучной печатью. Никодим сломал печать, развернул бумагу. Это было официальное предписание за подписью генерал-адъютанта Бенкендорфа, разрешающее монаху Никодиму (в миру Николаю Александровичу Сперанскому) временно оставить Юрьев монастырь для выполнения особого поручения по ведомству, «не терпящего отлагательства». Документ был скреплен печатью и выглядел весьма внушительно.



— Этого достаточно, — сказал Никодим, пряча бумагу за пазуху. — Но почему такая спешка?



— Потому что я привез вам кое-что еще, — Александр Христофорович оглянулся на дверь и понизил голос. — То, что нашли в доме Буслаева при повторном обыске. Генерал приказал обыскать все заново, тайно, не привлекая полицию. И вот что обнаружилось.



Он снял с плеча кожаную сумку, которую носил под шубой, и выложил на стол перед Никодимом несколько предметов: старую, потрепанную тетрадь в кожаном переплете, стопку писем, перевязанных ленточкой, и небольшую деревянную шкатулку.



— Это из тайника, — пояснил молодой человек. — Второго тайника, о котором не знала полиция. Буслаев устроил его в полу, под половицей, в своей спальне. Мы нашли случайно — один из слуг показал, что покойный иногда по ночам возился в том углу. Мы подняли доску, а там — это.



Никодим уже не слушал. Он открыл тетрадь и погрузился в чтение. Это был дневник Буслаева, который тот вел многие годы. Записи были краткими, часто шифрованными, но для опытного глаза многое становилось ясным.



— Взгляните, — сказал Никодим, указывая на одну из записей, датированную сентябрем 1796 года. — «Был у С. Видел книгу. Та самая, о которой говорил старец. Вензель Е. на переплете. Сомнений нет — из опочивальни. Дорого, очень дорого, но С. не продает. Хранит как зеницу ока».



Александр Христофорович заглянул через плечо.



— Что это значит? Какой С.? И при чем здесь опочивальня?



— Подождите, — Никодим перелистывал дальше. — Вот еще, 1801 год, после смерти Павла. «С. умер. Наследники распродают его собрание. Удалось договориться с племянником. Книга моя. Теперь главное — расшифровать. Но без ключа не обойтись. Нужно искать у староверов».



Никодим откинулся на спинку лавки, глядя на молодого человека горящими глазами.



— Вы понимаете? Он нашел эту книгу еще в 1801 году! И владел ею двадцать четыре года! Но тогда где же она сейчас? Почему ее нет в его коллекции?



— Может быть, продал? — предположил Александр Христофорович.



— Не похоже. Судя по дневнику, эта книга была главным сокровищем его жизни. Он не продал бы ее. Скорее спрятал. И тот, кто его убил, искал именно ее. Но не нашел, потому что Буслаев успел ее перепрятать.



Никодим встал и заходил по тесной келье.



— Нам нужно понять, что это за книга. Откуда она взялась. Кто такой этот «С.», у которого Буслаев ее купил. И что за ключ ему нужен был у староверов.



Он снова сел за стол и принялся внимательно изучать дневник, перелистывая страницу за страницей. Александр Христофорович терпеливо ждал, изредка поглядывая на замерзшее окно.



— Вот! — воскликнул Никодим через полчаса. — Запись 1803 года. «Был в Москве, встречался с П. Тот подтвердил: книга действительно из библиотеки императрицы. После ее смерти все ее бумаги и книги были опечатаны Павлом Петровичем. Но этот экземпляр куда-то исчез. П. полагает, что его успела вынести камер-фрау перед самым приездом Павла. Передала кому-то из доверенных лиц. И этот кто-то — С.».



— Камер-фрау? — переспросил молодой человек. — Кто это?



— Приближенная служанка императрицы, — пояснил Никодим. — Их было несколько. Одна из них, Мария Саввишна Перекусихина, была особенно близка к Екатерине. Говорят, императрица доверяла ей самые сокровенные тайны. Если кто и мог вынести книгу из опочивальни в те часы, когда императрица лежала в агонии, а Павел еще не успел опечатать комнаты, то только она.



— Но зачем ей это?



— Затем, что книга могла содержать что-то важное. Что-то, что императрица хотела сохранить от сына. Мы знаем, что Павел ненавидел все, что было связано с матерью. Он уничтожал ее бумаги, приказывал замуровывать ее комнаты. Если бы он нашел эту книгу с пометками, он бы ее сжег не глядя. А Перекусихина, преданная слуга, могла спасти ее, передав в надежные руки.



Никодим замолчал, обдумывая эту мысль.



— Нам нужно узнать, кто был этот С., — сказал он наконец. — Судя по дневнику, он был коллекционером, причем богатым, раз владел такой редкостью. И умер он около 1801 года. Если мы найдем его имя, мы поймем, где искать книгу дальше.



— Но как? — спросил Александр Христофорович. — Дневник полон шифров и сокращений. Здесь десятки разных С.



— Да, но есть одна зацепка, — Никодим перелистнул несколько страниц назад. — Вот запись 1796 года: «С. живет в Гатчине. Странно, что именно там. Но, видно, так угодно провидению».



— Гатчина? — молодой человек нахмурился. — Но Гатчина была резиденцией Павла Петровича до воцарения. Там жил его двор. Кто из коллекционеров мог жить в Гатчине?



— Вот это нам и предстоит выяснить, — сказал Никодим. — Но есть еще одна вещь.



Он взял в руки деревянную шкатулку, которую привез Александр Христофорович. Шкатулка была старая, потемневшая от времени, с затейливой резьбой. На крышке был вырезан крест — не обычный, восьмиконечный, с косой перекладиной внизу.



— Видите? — сказал Никодим, указывая на крест. — Это не простой крест. Это голгофский крест старообрядцев. Такие обычно ставят на старообрядческих книгах и иконах.



Он открыл шкатулку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали несколько мелких предметов: медный складень, кусочек ладана, пожелтевшая фотография (дагерротип?) и — самое главное — небольшой листок бумаги, на котором была изображена точно такая же заставка-ломбард, как та, что нашли в руке убитого.



Никодим бережно взял листок и поднес к свету. Это был не обрывок, как тот, а целый лист, но явно вырванный из какой-то книги. На обороте виднелся фрагмент текста, написанного от руки, старым полууставом.



— Это из какого-то старообрядческого сборника, — сказал он. — Смотрите, почерк — поморский, XVII век. Но лист бумаги — гораздо более поздний, примерно екатерининского времени. Значит, это копия? Или, скорее, заготовка для книги, которую делали старообрядцы в своих мастерских.



Он долго рассматривал рисунок, потом вдруг замер.



— Боже мой, — прошептал он. — Я идиот. Как я сразу не понял!



— Что? — встрепенулся Александр Христофорович.



— Этот ломбард! — Никодим ткнул пальцем в рисунок. — Это не просто орнамент. Это тайнопись! Смотрите, как переплетаются линии, как расположены листья и завитки. Это же почти как вязь, только не буквенная, а символическая. У старообрядцев были свои тайные знаки, по которым они опознавали друг друга и обозначали принадлежность к той или иной общине. И этот ломбард — один из таких знаков. Он принадлежит какой-то конкретной старообрядческой общине!



Александр Христофорович смотрел на него с недоумением.



— Но при чем здесь убийство? И при чем здесь книга?



— При том, — Никодим в волнении заходил по келье, — что Буслаев был не просто коллекционером. Он был старообрядцем. Тайным. И этот ломбард — знак его общины. А книга, которую он искал, — она тоже когда-то принадлежала старообрядцам. Или, по крайней мере, прошла через их руки.



Он остановился перед молодым человеком.



— Помните, в записке Буслаева говорилось: «Берегитесь тех, кто носит крест наоборот»? Я думал, это метафора. А это, возможно, прямое указание. Старообрядцы дониконовского времени крестились двумя перстами, а не тремя. Для официальной церкви это было «крест наоборот», ересь. Может быть, Буслаев предупреждал именно об этом — об опасности со стороны людей, связанных со старообрядчеством.



— Но если он сам был старообрядцем, зачем ему предупреждать об опасности от своих же? — спросил Александр Христофорович.



— А вот это хороший вопрос, — Никодим задумался. — Значит, в среде старообрядцев тоже есть разные течения. И кто-то из них охотится за этой книгой. И этот кто-то — опасен.



Он снова взял дневник Буслаева и принялся листать его, ища что-то.



— Вот, — сказал он через минуту. — Запись 1812 года, во время нашествия французов. «Москва горит. Я успел вывезти самое ценное. Книга со мной. Но старец И. сказал, что это только начало. Истинное испытание будет позже, когда книга понадобится тем, кто поймет ее значение. Он велел беречь ломбард как знак. Если со мной что случится, ломбард укажет путь к тем, кто хранит предание».



— Старец И.? — переспросил Александр Христофорович. — Кто это?



— Не знаю, — признался Никодим. — Но судя по всему, какой-то старообрядческий наставник. Может быть, даже из знаменитых. В старообрядчестве были свои старцы, пользовавшиеся огромным авторитетом. Если Буслаев был с ними связан, то, возможно, он получал от них какие-то сведения об этой книге.



Он отложил дневник и взял в руки письма, перевязанные ленточкой. Они были старые, пожелтевшие, с выцветшими чернилами. Никодим развязал ленту и начал просматривать их одно за другим.



— Это переписка с разными людьми, — бормотал он. — Вот письмо от московского купца, вот от петербургского букиниста, вот от какого-то священника… А это что?



Он остановился на одном письме, написанном на грубой, сероватой бумаге, явно не фабричного производства. Почерк был старомодный, с титлами и выносными буквами, как в древних рукописях.



— Это письмо от старообрядцев, — сказал Никодим. — Смотрите: «Честному господину Иоанну Гавриловичу о Господе радоватися. Посылаем тебе, по обещанию твоему, сведение о книге, юже взыскуеши. Бысть та книга у нас, у хранителей древнего благочестия, много лет. Еще при благочестивейшей императрице Екатерине Алексеевне принесена к нам от некоего вельможи, иже искал у нас убежища и защиты. Мы же прияли его и книгу ту хранили, яко зеницу ока, понеже разумели в ней силу велию. Но потом, по прошению того вельможи, возвратили ему книгу, егда он отъехал в столицу. А более того не ведаем, где она ныне обретается».



Никодим перечитал письмо дважды, потом поднял глаза на молодого человека.



— Вы понимаете, что это значит? — спросил он тихо. — Книга действительно была у старообрядцев. И попала она к ним от какого-то вельможи еще при Екатерине. Вельможа этот искал у них убежища и защиты. Зачем? Что заставило его бежать к раскольникам?



— Может быть, опала? — предположил Александр Христофорович. — При Екатерине многие попадали в немилость.



— Возможно, — кивнул Никодим. — Но главное другое: старообрядцы вернули ему книгу, когда он уезжал в столицу. Значит, вельможа этот выжил, вернулся и, видимо, владел книгой до самой смерти. А после его смерти книга могла попасть к кому-то другому. Возможно, к тому самому С., который жил в Гатчине.



Он задумался, потом быстро перелистал остальные письма.



— Здесь есть еще одно, от того же корреспондента, — сказал он. — Датировано 1815 годом. «Ведомо нам стало, что книга, о коей ты пытаешь, паки явилась на свет. Некто из наших, бывший в Петербурге, видел ее у одного знатного господина в Гатчине. Но тот господин ныне уже преставился, и книга, сказывают, перешла к его наследникам. А кто те наследники и где ныне книга — не ведаем, ибо след простыл».



— Гатчина! — воскликнул Александр Христофорович. — Опять Гатчина! Значит, книга была там и после смерти Павла. У какого-то знатного господина. Кто бы это мог быть?



Никодим встал и прошелся по келье.



— Нам нужно понять, кто этот вельможа, который в екатерининские времена бежал к старообрядцам. Кто-то из приближенных, попавший в опалу, но потом прощенный. И который после смерти Павла мог жить в Гатчине. Это сужает круг.



— Может быть, граф Разумовский? — предположил молодой человек. — Или граф Орлов? Они были близки к Екатерине, но при Павле попали в немилость.



— Орловы были в фаворе при Екатерине, но при Павле — да, Павел их ненавидел. Алексей Орлов даже уезжал за границу. Но чтобы он скрывался у старообрядцев? Не похоже. Разумовский — тот был скорее ученым, меценатом. Он мог интересоваться книгами, но чтобы бежать к раскольникам? Сомнительно.



Никодим остановился и посмотрел на ломбард, лежащий на столе.



— Знаете, что мне приходит в голову? Этот ломбард — не просто знак общины. Это еще и ключ. Смотрите, как хитро переплетены линии. Если присмотреться, в этом орнаменте можно разглядеть буквы. Вот здесь, видите, завиток похож на «П», а вот этот лист — на «С». Может быть, это инициалы того вельможи?



Александр Христофорович прищурился, пытаясь разглядеть буквы в затейливом рисунке.



— Похоже, — сказал он неуверенно. — Но это может быть просто игрой воображения.



— Нет, — возразил Никодим. — Старообрядцы любили такие шифры. У них были целые азбуки из символов. Я читал об этом в одном исследовании. Если мы разгадаем этот шифр, мы узнаем имя.



Он достал из-под лавки свою записную книжку, где у него были выписки из разных книг, и принялся листать.



— Вот, смотрите, — сказал он, найдя нужную страницу. — Это таблица старообрядческих символов, которую я когда-то составил для Синодального следствия. Здесь каждый завиток, каждая черточка имеют значение. Давайте попробуем.



Они склонились над ломбардом, сличая его с таблицей. Работа была кропотливая, требовавшая огромного внимания, но Никодим чувствовал, что они на верном пути.



Через час, когда за окном уже начало смеркаться, он откинулся на спинку лавки и произнес:



— Получилось. Вот что здесь зашифровано. Центральный элемент — это крест, но не простой, а «лоза», символ Христа. Вокруг него — буквы: «П», «А», «В», «Е», «Л». И число — 1-7-8-7. Павел? Павел Первый? Но при чем здесь год издания книги? Это же год издания Кормчей.



— Может быть, это просто указание на книгу? — предположил Александр Христофорович.



— Возможно, но тогда зачем буквы? «ПАВЕЛ» — это же явно имя. Или фамилия? Павел… Павел Первый. Но он умер в 1801 году. И он был императором, а не вельможей. Хотя… — Никодим задумался. — А что, если книга была у Павла? Что, если именно Павел был тем вельможей, который бежал к старообрядцам? Но это бред. Павел не мог бежать к раскольникам, он был императором.



— Но он не был императором при жизни матери, — возразил молодой человек. — Он был наследником, но в опале. Екатерина держала его в Гатчине, почти как в ссылке. Он мог искать поддержки у кого угодно, даже у старообрядцев, если считал, что они помогут ему в борьбе за власть.



Никодим пораженно посмотрел на него.



— Вы знаете, это мысль. Павел действительно был в оппозиции к матери. Он ненавидел ее фаворитов, ее политику, ее образ жизни. Он мог искать союзников где только можно. А старообрядцы, гонимые официальной церковью, всегда были готовы поддержать любого, кто пообещает им послабления. Но чтобы Павел лично скрывался у них? Это маловероятно. Скорее, он мог через кого-то передать им книгу на хранение. Или кто-то из его приближенных.



— Значит, С. в дневнике Буслаева — это кто-то из гатчинского круга Павла?



— Выходит, так. И этот кто-то умер около 1801 года, возможно, вскоре после смерти самого Павла. Нам нужно узнать, кто из приближенных Павла жил в Гатчине и умер в начале XIX века. И при этом был коллекционером книг.



Александр Христофорович задумался.



— Я могу навести справки, — сказал он. — У генерала Бенкендорфа есть доступ к архивам. Он может узнать, кто проживал в Гатчине в те годы.



— Хорошо, — кивнул Никодим. — А пока я продолжу изучать эти бумаги. Здесь еще многое может открыться.



Он снова взял в руки письмо от старообрядцев и перечитал его внимательно.



— Вот еще одна деталь, — сказал он. — «Иже искал у нас убежища и защиты». Значит, вельможа этот не просто принес книгу, а сам скрывался у них. Может быть, он бежал из Петербурга от какой-то опасности. И старообрядцы его укрыли. А в благодарность он оставил им книгу. Или, может быть, они взяли книгу в залог, а потом вернули.



— Но зачем вельможе оставлять такую ценную книгу у раскольников? — спросил молодой человек.



— Затем, что он понимал: в Петербурге книгу могут найти и уничтожить. А у старообрядцев, в их тайных скитах, она будет в безопасности. Они умеют хранить тайны.



Никодим замолчал, глядя на огонек свечи. В голове его постепенно складывалась картина. Книга с тайными записями императрицы была вынесена из опочивальни после ее смерти. Попала к кому-то из приближенных, возможно, к камер-фрау Перекусихиной. Та передала ее кому-то из доверенных лиц, кто мог ее сохранить. Этим лицом оказался вельможа из окружения Павла (или сам Павел?). Вельможа, опасаясь за свою жизнь или за судьбу книги, бежал к старообрядцам и оставил книгу у них. Позже, когда опасность миновала, он забрал книгу обратно и увез ее в Гатчину. Там она хранилась до его смерти, а потом, возможно, была продана или передана дальше. Буслаев купил ее в 1801 году у наследников этого вельможи. И владел ею до самой своей смерти. Но где же она сейчас?



— Нам нужно ехать в Гатчину, — сказал он решительно. — Там, в архивах или у потомков тех людей, можно найти следы. Может быть, сохранились описи имущества, завещания, письма. Что-то, что укажет на судьбу книги после 1801 года.



— Но как мы туда попадем? — спросил Александр Христофорович. — Гатчина — это императорская резиденция. Сейчас там, кажется, никто не живет, но все равно доступ туда ограничен.



— У вас есть бумага Бенкендорфа, — напомнил Никодим. — С ней можно многое. К тому же, если книга связана с Павлом, то гатчинские архивы должны хранить какие-то сведения. Надо просить генерала о содействии.



Молодой человек кивнул.



— Я передам. Но что нам делать сейчас?



— Сейчас, — Никодим посмотрел на догорающую свечу, — сейчас мы должны позаботиться о вашей безопасности. Вы приехали один? Вас не могли выследить?



— Я взял с собой двух надежных людей, они ждут в деревне. Мы ехали окольными путями, заметали следы. Думаю, за мной не следили.



— Дай Бог, — вздохнул Никодим. — Но Алексий, тот послушник, что пострадал за меня, еще без сознания. Если убийцы узнают, что вы здесь, они могут напасть снова. Вам надо уезжать сейчас же, пока не стемнело окончательно. А мне — готовиться к отъезду. Как только получите разрешение на въезд в Гатчину, дайте знать. Я выеду немедленно.



Александр Христофорович собрал бумаги, уложил их обратно в сумку, но Никодим остановил его:



— Дневник и письма оставьте мне. Я должен изучить их подробнее. И эту шкатулку с ломбардом. Она может пригодиться.



Молодой человек колебался, но потом кивнул:



— Хорошо. Генерал велел мне выполнять все ваши указания. Я оставлю. Но берегите их, отец Никодим. Это единственные улики.



— Я знаю, — сказал Никодим. — Ступайте. И будьте осторожны.



Когда шаги затихли, он подошел к окну и долго смотрел в темноту, пытаясь разглядеть, не мелькнет ли где тень. Но метель начиналась снова, залепляя окно снегом, и видно ничего не было.



Он вернулся к столу, зажег новую свечу и снова разложил перед собой дневник Буслаева. Теперь, когда он знал, что искать, многие записи обретали новый смысл. Он листал страницу за страницей, делая выписки, сопоставляя даты и имена.



К полуночи перед ним лежал лист бумаги, исписанный его мелким почерком. На нем была выстроена хронология событий:



1796, ноябрь — смерть Екатерины. Книга исчезает из опочивальни.

1796—1797 — книга находится у некоего С. в Гатчине.

1797? — С. (или владелец книги) бежит к старообрядцам, оставляет книгу у них.

1799—1800 — владелец забирает книгу обратно, возвращается в Гатчину.

1801 — смерть Павла I. Смерть С.? Наследники продают книгу Буслаеву.

1801—1825 — книга у Буслаева. Он пытается расшифровать пометы императрицы, обращается к старообрядцам за помощью.

Декабрь 1825 — убийство Буслаева. Книга исчезает.



Никодим откинулся на спинку лавки. В этой хронологии не хватало многих звеньев. Кто такой С.? Где именно жил этот вельможа в Гатчине? Кому он передал книгу перед смертью, если не продал ее Буслаеву? И почему Буслаев был убит именно сейчас, спустя двадцать четыре года после того, как приобрел книгу?



Что-то произошло в последнее время. Что-то заставило убийцу искать книгу именно сейчас. Может быть, Буслаев сам вышел на кого-то, кто тоже охотился за ней? Или в его дневнике были сведения, которые стали опасны для кого-то?



Никодим взял письмо от старообрядцев и перечитал последние строки: «А более того не ведаем, где она ныне обретается». Значит, старообрядцы не знали, что книга у Буслаева. Или делали вид, что не знают. Но в 1815 году они сообщают, что книга «паки явилась на свет» и была у какого-то знатного господина в Гатчине. Но Буслаев купил ее в 1801 году. Почему же они пишут о 1815 годе? Может быть, они имели в виду другое? Или в 1815 году книга снова сменила владельца?



Он листал дневник дальше и наткнулся на запись, датированную 1816 годом: «Получил известие от старообрядцев. Они утверждают, что книга, которую я купил у наследников С., — не та, что была у них на хранении. Та, что была у них, имела особый знак на переплете — вензель императрицы, вытисненный золотом. На моей книге такого вензеля нет. Значит, либо они ошибаются, либо я купил не тот экземпляр. Но тогда где же настоящий?»



Никодим почувствовал, как холодок пробежал по спине. Значит, книга, которую Буслаев приобрел в 1801 году, могла быть не той самой, с пометами Екатерины! Может быть, это был другой экземпляр, похожий, но без тайных записей. А настоящая книга так и осталась у старообрядцев или у того вельможи, который ее им передал.



Но тогда где же она сейчас? И что искал убийца в доме Буслаева? Может быть, он тоже думал, что книга у Буслаева, и ошибся. Но тогда зачем было убивать?



Вопросы множились, ответов не было. Никодим чувствовал, что запутывается все больше. Нужны были новые факты, новые свидетельства. И главное — нужно было ехать в Гатчину.



Он взглянул на ломбард, лежащий на столе. В тусклом свете свечи переплетения линий казались живыми, они шевелились, дышали, храня в себе древнюю тайну. Тайну, за которую уже пролилась кровь.



Никодим перекрестился и начал молиться. Завтра предстоял трудный день. А может быть, и ночь.



— —



Утром, едва рассвело, пришел монах от отца Фотия. Настоятель звал к себе. Никодим собрал бумаги, спрятал их за образ, и пошел.



Фотий сидел в тех же покоях, пил чай с медом. Увидев Никодима, он указал ему на стул.



— Садись. Гость твой вчерашний уехал? — спросил он без предисловий.



— Уехал, отче.



— Хорошо. А то мне донесли, что ночью у монастыря опять кто-то бродил. Двое. Смотрели на твои окна. Я велел сторожам усилить дозор.



Никодим насторожился.



— Кто бы это мог быть?



— Не знаю. Не наши. Чужие. Может, те, что Алексия покалечили. Ты будь осторожен, Никодим. Я не знаю, в какое дело ты впутался, но оно пахнет кровью.



— Знаю, отче. Но я не могу отступить. Человек убит, и я должен найти истину.



Фотий покачал головой.



— Истина у Бога. А на земле — только правда людская, кривая да лживая. Смотри, как бы тебе самому не погибнуть за эту правду.



— Бог не выдаст, — усмехнулся Никодим. — Свинья не съест.



— Не кощунствуй, — строго сказал Фотий. — Ладно, ступай. И помни: я тебя не держу. Бумага от Бенкендорфа у тебя есть. Можешь ехать хоть сейчас. Но назад, если выживешь, возвращайся. Здесь твое место.



Никодим поклонился и вышел. На душе было тревожно. Значит, за ним следят. И не просто следят, а подходят к самому монастырю. Это значило, что убийцы знают о его связи со следствием. И что они не остановятся ни перед чем, чтобы помешать.



Он вернулся в келью, достал бумаги и снова погрузился в их изучение. Нужно было спешить. В любой момент могли прийти.



Часа через два, когда он уже почти закончил выписки из дневника Буслаева, в дверь постучали. Никодим вздрогнул, быстро спрятал бумаги под рясу и открыл.



На пороге стоял молодой послушник, которого он видел впервые.



— Вас там спрашивают, — сказал послушник. — У ворот. Человек какой-то, говорит, от того барина, что вчера приезжал. Просит выйти.



Никодим нахлобучил шапку, накинул шубейку и пошел к воротам. Сердце колотилось. Что еще случилось?



У ворот стоял мужик в тулупе, с обветренным лицом. При виде Никодима он снял шапку и поклонился.



— Барин велел передать, — сказал он, протягивая запечатанный конверт. — Срочно, говорит.



Никодим разорвал конверт. Внутри была записка от Александра Христофоровича, написанная второпях:



«Отец Никодим! Генерал Бенкендорф дал добро на поездку в Гатчину. Завтра утром за вами приедет экипаж. Будьте готовы. Также нашел сведения о С. Это граф С. — Сергей Румянцев? Или Строганов? Уточняю. Ждите. Ваш А. Х.»



Никодим спрятал записку и кивнул посыльному:



— Передай: жду.



Мужик уехал, а Никодим вернулся в келью. Осталось продержаться одну ночь. Одну ночь, за которой, возможно, последуют ответы.



Но ночь эта оказалась долгой и тревожной. Он не ложился, сидел у окна, вглядываясь в темноту. Где-то за стенами выли волки — или это казалось? В полночь ему почудились шаги под окном, но когда он выглянул, никого не было. Только снег, да луна, выглянувшая из-за туч, освещала пустой двор.



Под утро он задремал, сидя на лавке, и проснулся от громкого стука в дверь. За окном уже светало.



— Открывайте! — раздался голос Александра Христофоровича. — Едем!



Никодим отпер дверь. Молодой человек стоял на пороге, раскрасневшийся от мороза, за его спиной виднелись двое дюжих молодцев в тулупах.



— Собирайтесь, — сказал он. — Экипаж у ворот. Пока не рассвело окончательно, надо уехать незаметно.



Никодим схватил узелок с вещами, бумаги, ломбард — и через минуту они уже шли по монастырскому двору к воротам. У ворот стояли сани, запряженные парой лошадей. В санях сидел еще один человек — видимо, охрана.



— Садитесь, — сказал Александр Христофорович. — Поехали.



Сани тронулись, взвизгнув полозьями по снегу. Монастырь остался позади, скрываясь в утреннем тумане. Никодим обернулся и перекрестился на золотые купола, едва видневшиеся в белой мгле.



— Куда теперь? — спросил он.



— В Гатчину, — ответил молодой человек. — Генерал Бенкендорф уже отдал распоряжения. Нас ждут.



— А что за С.? Вы узнали?



— Узнал, — Александр Христофорович понизил голос, хотя в санях, кроме них, никого не было — возница сидел впереди и не мог слышать. — Это граф Строганов. Александр Сергеевич Строганов., что был президентом Академии художеств. Он жил в Гатчине при Павле. И умер в 1811 году. Как раз около того времени, о котором пишет Буслаев.



— Строганов, — задумчиво повторил Никодим. — Знаменитый коллекционер. У него была огромная библиотека. И он был близок ко двору. Но почему он оказался в Гатчине? И при чем тут старообрядцы?



— Этого я не знаю, — признался молодой человек. — Но в Гатчине, в его бывшем доме, сейчас живут какие-то дальние родственники. Может быть, они что-то знают.



Сани мчались по заснеженной дороге, увозя их все дальше от монастыря. Впереди была Гатчина, а в ней — ключ к разгадке. Или новая смерть.



Никодим плотнее запахнул шубу и закрыл глаза. Слишком много событий за последние дни. Слишком много крови. Но отступать было нельзя. Тайна «Тридцать шестой буквы» звала его вперед, в самое сердце империи.

ГЛАВА 3. Гатчинский призрак

Гатчина, декабрь 1825 года

Дорога от Новгорода до Гатчины заняла почти два дня. Ехали с остановками, ночуя на почтовых станциях, где Никодим, привыкший к монастырскому затвору, с трудом привыкал к шуму, чаду и запаху кислых щей, витавшему в ямских избах. Александр Христофорович (который наконец представился полностью — Александр Христофорович Бенкендорф, однофамилец генерала, но не родственник, как поспешил уточнить) оказался заботливым спутником. Он добывал лучшие места, платил за двоих и вообще вёл себя так, словно Никодим был не ссыльным монахом, а важным чиновником в отставке.



На второй день к вечеру впереди замаячили тёмные массивы парков и дворцовые шпили. Гатчина открылась перед ними внезапно — огромный замок с зубчатыми стенами, похожий скорее на средневековую крепость, чем на императорскую резиденцию. В сгущающихся сумерках он казался чёрным, угрюмым, нависающим над заснеженными полями, как страж, охраняющий страшную тайну.



— Красиво, но жутковато, — заметил Александр Христофорович, кутаясь в шубу. — Говорят, здесь до сих пор призраки бродят. Павел Петрович любил всякую мистику.



— Призраки — это для легковерных, — отозвался Никодим. — А вот тайны здесь действительно должны быть. Павел жил здесь одиннадцать лет, почти в заточении, пока мать не пускала его в столицу. За это время он мог собрать всё, что ненавидел, и спрятать всё, что любил.



— Вы думаете, книга могла быть здесь?



— Если она была у Строганова, а Строганов жил здесь, то да. Но Строганов умер в 1811 году. За четырнадцать лет многое могло случиться. Надо искать следы.



Они въехали в городок, раскинувшийся у стен дворца. Небольшие домики, утопающие в снегу, редкие фонари, кое-где тявкали собаки. На улицах было пусто — мороз загнал всех по домам.



— Нам в полицейское управление, — сказал Александр Христофорович. — У меня предписание от генерала. Нас должны устроить и дать доступ к архивам.



Полицейское управление оказалось небольшим деревянным домом с вывеской. Пристав, пожилой уже человек с усами и подозрительным взглядом, долго изучал бумаги Бенкендорфа, потом козырнул и отрапортовал, что готов оказать всяческое содействие.



— А кем вы будете? — спросил он, глядя на Никодима, одетого в подрясник поверх тёплой одежды.



— Мой помощник, — быстро сказал Александр Христофорович. — Отец Никодим. Он знаток старых книг, нам нужен его совет.



— Книг? — удивился пристав. — А что, у нас в Гатчине книг много. Во дворце библиотека огромная. Но туда без особого разрешения не пускают.



— Нам нужно не во дворец, — вмешался Никодим. — Нам нужен дом графа Строганова, где он жил при Павле Петровиче. И вообще любые сведения о людях, которые жили здесь в то время и могли иметь отношение к книгам.



Пристав почесал затылок.



— Строганов? Это который Академией заправлял? Да, был такой. Дом его сохранился, на Большой улице. Там сейчас живут какие-то его дальние родственники, кажется, племянники или внучатые. Старые уже, редко выходят. Но к ним можно сходить.



— Завтра сходим, — решил Александр Христофорович. — А сегодня нам бы переночевать где.



— У меня в управлении есть комнатка для приезжих, — предложил пристав. — Не роскошно, но чисто. И тепло.



Они согласились. После ужина (солдатская каша с мясом и горячий чай) Никодим сидел у окна и смотрел на тёмный массив дворца, видневшийся вдали. Луна взошла, и зубчатые стены отбрасывали длинные тени на снег.



— О чём думаете? — спросил Александр Христофорович, подсаживаясь к нему.



— О том, что Павел был странный человек, — ответил Никодим. — Я много читал о нём. Он ненавидел мать, но при этом боготворил своего отца, Петра Третьего, которого она свергла и, возможно, убила. Он ненавидел её порядки, её фаворитов, её политику. И он ненавидел всё, что было с ней связано. Если бы он нашёл книгу с её пометами, он бы, скорее всего, уничтожил её. Сжёг бы, не глядя.



— Но книга не уничтожена, — возразил молодой человек. — Буслаев держал её в руках.



— Значит, она не попала к Павлу. Или попала, но он почему-то её сохранил. Может быть, он даже не знал, что в ней. А может быть, знал и использовал для своих целей.



Никодим замолчал, потом добавил:



— Мне приходит в голову одна мысль. Павел был очень религиозен, даже набожен. В Гатчине у него был духовник, отец… забыл имя. Кажется, Грубер или что-то в этом роде. Если Павел и мог кому-то доверить такую книгу, то только духовнику. Священнику, который мог бы оценить её содержание и, если нужно, сохранить в тайне.



— Думаете, книга могла быть у духовника Павла?



— Возможно. Духовники часто становятся хранителями тайн своих духовных чад. А Павел, человек мнительный и подозрительный, вряд ли кому-то ещё доверял.



— Надо узнать, кто был духовником Павла в гатчинский период, — сказал Александр Христофорович. — Завтра же и спросим.



Ночь прошла спокойно. Никодим спал плохо, всё время просыпался от непривычной тишины — после монастырского колокольного звона и завывания ветра здесь было слишком тихо. Под утро он задремал и проснулся от стука в дверь — Александр Христофорович уже был на ногах и звал завтракать.



После завтрака они отправились на Большую улицу. Дом Строгановых оказался двухэтажным особняком с мезонином, обнесённым чугунной оградой. Калитка была заперта, но на стук вышел старый слуга в тулупе и, узнав, что пришли с полицейским предписанием, проводил в дом.



Внутри пахло нафталином и старостью. Хозяева, пожилая чета, встретили гостей настороженно. Их звали Пётр Иванович и Анна Львовна, они действительно приходились дальними родственниками знаменитому графу и после его смерти унаследовали этот дом вместе с частью имущества.



— Граф Александр Сергеевич был большой любитель книг, — говорил Пётр Иванович, сухонький старичок с трясущейся головой. — У него была огромная библиотека. Но после его смерти большую часть книг разобрали наследники, кое-что продали. Что осталось — вот здесь, в шкафах.



Он провёл их в комнату, где вдоль стен стояли высокие дубовые шкафы с книгами. Никодим оглядел корешки — в основном французские издания XVIII века, энциклопедии, художественная литература. Русских книг было мало.



— А церковные книги у графа были? — спросил он. — Кормчие, Четьи-Минеи, что-нибудь такое?



— Были, были, — закивал старик. — Граф был человек благочестивый. Но те книги, кажется, в другие руки ушли. Приезжал какой-то покупатель из Петербурга, лет двадцать назад, многое скупил.



— Из Петербурга? — насторожился Никодим. — Не знаете, кто именно?



— Фамилию не упомню, — старик наморщил лоб. — Но, кажется, на «Б» начиналась. Бус… Буслаев? Да, точно, Буслаев. Он ещё говорил, что собирает старинные русские книги.



Никодим и Александр Христофорович переглянулись. Снова Буслаев. Значит, он действительно купил книгу у наследников Строганова. Но ту ли? Или какую-то другую?



— А не припомните, — осторожно спросил Никодим, — была ли среди тех книг Кормчая, в двух частях, издание 1787 года, в одном переплёте?



Старик задумался, потом нерешительно сказал:



— Была, кажется. Я помню, граф очень её ценил. Говорил, что это особый экземпляр, с какими-то пометками. Но он её никому не показывал, держал в отдельном шкафу, под замком. А после его смерти мы нашли этот экземпляр и продали Буслаеву вместе с другими.



— Пометки? — переспросил Никодим, стараясь не выдать волнения. — А что за пометки?



— Не знаю, не видел. Граф говорил, что это записи на полях, сделанные какой-то важной особой. Но мы не придали значения. Буслаеву было интересно, он и купил.



— А больше ничего не помните? Может быть, граф рассказывал, откуда у него эта книга?



Старик снова задумался, потом вдруг оживился:



— Ах, да! Было что-то… Граф говорил, что книга эта досталась ему от одного человека, который жил здесь, в Гатчине, при Павле Петровиче. Какой-то священник, кажется. Граф его духовником называл. Но я точно не помню, старый стал, память дырявая.



— Священник? — Никодим почувствовал, как сердце забилось быстрее. — Не помните, как его звали?



— Нет, батюшка, не помню. Но, может быть, в бумагах графа что-то сохранилось? У нас есть старый архив, не разобранный. Если хотите, посмотрите.



Они, конечно, захотели. Старик провёл их в кабинет на втором этаже, где в углу стоял огромный сундук, окованный железом. В нём, по словам хозяина, хранились письма, счета и прочие документы покойного графа.



— Смотрите, — сказал Пётр Иванович. — А мы пойдём, не будем мешать.



Когда они остались одни, Александр Христофорович с сомнением посмотрел на сундук, доверху набитый бумагами.



— Это же на неделю работы, — сказал он.



— Нам не неделя, нам одно имя нужно, — ответил Никодим. — Ищем любые упоминания о духовнике Павла или о книге.



Они погрузились в бумаги. Это было утомительное занятие — перебирать пожелтевшие листы, счета за провизию, письма от знакомых, черновики прошений. Но Никодим работал быстро, натренированным взглядом выхватывая нужное.



Через два часа, когда уже начало темнеть, он наткнулся на письмо, датированное 1800 годом. Письмо было адресовано графу Строганову и подписано: «Ваш покорный слуга, протоиерей Иоанн Григорьевич».



— Смотрите, — сказал Никодим, протягивая письмо спутнику. — Это от священника. И вот что он пишет: «По просьбе вашего сиятельства, препровождаю вам книгу, о коей вы изволили спрашивать. Сия книга была вручена мне покойным государем императором Павлом Петровичем для хранения, яко содержащая в себе нечто, могущее принести пользу душевную и государственную. Ныне же, по кончине его величества, я, по слабости здоровья и старости лет, не могу более хранить её в надежном месте, а посему передаю её вам, яко человеку просвещенному и богобоязненному. Будите ей хранитель до времени, когда Господь укажет, кому она должна быть передана».



Никодим перечитал письмо несколько раз.



— Вот оно, — сказал он тихо. — Книга была у Павла. И он отдал её своему духовнику. А духовник, после смерти Павла, передал её Строганову. И уже Строганов, в свою очередь, хранил её до самой смерти. А потом её купил Буслаев.



— Но где же она сейчас? — спросил Александр Христофорович. — Если Буслаев купил её у Строгановых, то после его смерти она должна была быть в его коллекции. Но её там нет.



— Значит, либо Буслаев её куда-то спрятал, либо продал, либо у него её украли ещё до убийства. Или… — Никодим замолчал, обдумывая мысль. — Или он купил не тот экземпляр. Помните, в дневнике он сомневался, та ли это книга? Может быть, настоящая книга с пометами Екатерины так и осталась у духовника или у Павла, а Строганову досталась копия или другой экземпляр?



— Тогда где же настоящая?



— Надо искать духовника. Кто он, этот Иоанн Григорьевич? Где он жил, где умер, кому передал свои бумаги?



Они продолжили рыться в сундуке, но больше ничего существенного не нашли. Было уже совсем темно, когда они вышли из дома Строгановых. На улице мороз усилился, луна висела высоко в небе, освещая пустынную улицу.



— Надо найти этого Иоанна Григорьевича, — сказал Никодим. — Идём к приставу, пусть даст списки священников, служивших в Гатчине при Павле.



Пристав, к счастью, оказался на месте. Он выслушал их, почесал затылок и сказал:



— Духовник Павла Петровича? Это был отец Иоанн Григорьевич Леванда. Известный человек, очень известный. Он после смерти Павла переехал в Петербург, служил в Казанском соборе, кажется. Или в Исаакиевском? Не помню точно. Умер он в двадцатых годах, не так давно. Может быть, в церковных книгах есть записи.



— Леванда? — переспросил Никодим. — Это имя мне знакомо. Кажется, я слышал о нём. Он был известным проповедником.



— Точно, — подтвердил пристав. — Проповедник знаменитый. Сам митрополит его ценил. А в Гатчине он служил много лет, ещё при Павле.



— А где он жил в Гатчине? — спросил Александр Христофорович. — Может быть, сохранился его дом?



— Дом? — пристав задумался. — Был дом, на Малой улице, недалеко от дворца. Но после его смерти дом, кажется, продали. Там теперь живут какие-то мещане. Можете сходить, спросить.



— Сходим, — решил Никодим. — Завтра же.



Но ночью случилось неожиданное. Никодим проснулся от какого-то шума. Кто-то ходил под окнами, скрипел снег. Он осторожно подошёл к окну и выглянул. Луна светила ярко, и он увидел фигуру, стоявшую у забора. Человек в тёмном тулупе, с надвинутым на лицо капюшоном, смотрел прямо на его окно.



Никодим отшатнулся. Человек постоял ещё минуту, потом повернулся и быстро пошёл прочь, скрывшись за углом.



— Кто там? — спросил Александр Христофорович, тоже проснувшийся от движения.



— Не знаю, — ответил Никодим. — Но за нами следят. Или за мной. Тот же, кто напал на Алексия.



— Надо быть осторожнее, — сказал молодой человек. — Может быть, нам не ходить к дому Леванды? Вызовем сюда его нынешних жильцов.



— Нет, — возразил Никодим. — Если за нами следят, то и к ним придут. Надо спешить.



Утром, едва рассвело, они отправились на Малую улицу. Дом отца Иоанна оказался небольшим, деревянным, с резными наличниками. Теперь здесь жила семья мещанина Кузьмина, торговавшего в Гатчине скобяным товаром.



Кузьмин, грузный мужик с окладистой бородой, встретил их настороженно, но, узнав, что они от полиции, впустил в дом.



— Дом этот мы купили лет пять назад, — рассказывал он. — У наследников отца Иоанна. Они всё продали и уехали в Петербург. Что в доме было — забрали, конечно. Нам только мебель кое-какую оставили да старые книги.



— Книги? — оживился Никодим. — А где они?



— Да в чулане валяются, — махнул рукой Кузьмин. — Никому не нужны. Старые, церковные. Я хотел было печку топить, да рука не поднялась. Всё-таки батюшкины.



— Покажите, — попросил Никодим.



Кузьмин провёл их в чулан, где действительно грудой лежали старые книги в потёртых переплётах. Никодим опустился на колени и начал перебирать их. Часословы, псалтири, несколько житий святых — ничего особенного. Но вдруг его рука наткнулась на небольшую тетрадь в кожаном переплёте, перевязанную тесёмкой.



— Что это? — пробормотал он, развязывая тесёмку.



Тетрадь оказалась дневником. Почерк был мелкий, убористый, но разборчивый. На первой странице стояла дата: «1796 год, ноября 12 дня».



— Это дневник отца Иоанна, — сказал Никодим, чувствуя, как дрожат руки. — Кажется, я нашёл то, что мы искали.



Он открыл тетрадь и начал читать вслух:



«Сего дня, в день кончины благочестивейшей государыни императрицы Екатерины Алексеевны, его величество государь Павел Петрович пребывал в великой печали и гневе. Призвал меня к себе и велел исповедовать. На исповеди открыл мне, что ненавидит память матери своей, но боится гнева Божия за сию ненависть. Потом показал мне книгу, которую нашли в опочивальне покойной императрицы — Кормчую книгу, издания 1787 года. На полях её, говорит, есть записи, сделанные рукой матери, содержащие мысли, опасные для государства. Хотел было сжечь, но рука не поднялась, ибо на книге той образ Спаса. Велел мне хранить книгу у себя, дабы я, яко духовник, рассудил, что с ней делать».



— Это оно! — воскликнул Александр Христофорович. — Павел действительно отдал книгу духовнику!



— Тише, — остановил его Никодим. — Читаем дальше.



«Я взял книгу, но не знал, что с ней делать. Записи императрицы были сделаны симпатическими чернилами, кои проступают при нагревании. Я пробовал нагреть листы у свечи — и ужаснулся. Там писано такое, о чём и думать страшно. Императрица предлагает ограничить самодержавие, дать вольность крестьянам, судить вельмож наравне с простыми. Мысли сии крамольные, но в них есть и правда великая. Я не решился ни сжечь книгу, ни показать государю. Спрятал в тайник в своём доме».



— Значит, книга была у него, — прошептал Никодим. — В этом самом доме.



Он перелистнул несколько страниц.



«1801 год, марта 12. Ужасное известие. Государь убит. Господи, упокой его душу, а убийцам не дай прощения. В суматохе многие ищут бумаги покойного. Боюсь, что могут найти и книгу. Надо передать её кому-то надёжному. Граф Строганов, кажется, человек честный и богобоязненный. Поеду к нему».



Дальше шли записи о передаче книги Строганову, о том, как граф обещал хранить её до времени, и о том, что отец Иоанн чувствует облегчение, что снял с себя такую тяжёлую ношу.



— Вот и вся история, — сказал Никодим, закрывая тетрадь. — Книга была у духовника, потом у Строганова, потом у Буслаева. А где она сейчас — неизвестно.



— Но может быть, в этом дневнике есть указание, куда Буслаев мог её спрятать? — спросил Александр Христофорович.



— Вряд ли. Дневник заканчивается 1811 годом. А Буслаев купил книгу позже. Но есть ещё одна зацепка.



Никодим перелистнул несколько страниц назад и ткнул пальцем в запись:



«1797 год, января 10. Сегодня государь спросил меня, не нашёл ли я в книге что-то, что можно было бы использовать против матери. Я ответил, что ничего не нашёл. Государь рассердился и сказал, что если я лгу, то проклянёт меня. Я промолчал. Потом он сказал странную вещь: „А если она написала что-то важное, то это должно быть там, где тридцать пять букв. Она любила числа“. Я не понял, что это значит, и не стал спрашивать».



— Тридцать пять букв, — повторил Никодим. — Снова это число. Что оно значит?



— Может быть, страница 35? — предположил Александр Христофорович.



— Или глава 35. Или что-то связанное с алфавитом. В русском алфавите 35 букв. Может быть, это шифр — каждая буква имеет своё число, и из них складываются слова?



Никодим задумался, потом спрятал дневник за пазуху.



— Надо ехать в Петербург. Там, в архивах, может быть, есть ключ к этому шифру. И надо найти, где жил Буслаев, обыскать его дом ещё раз, может быть, там есть другие тайники.



— А как же Гатчина? — спросил молодой человек. — Мы здесь всё нашли?



— Всё, что могли. Теперь мы знаем, что книга была у Павла, у духовника, у Строганова, у Буслаева. Цепочка прослежена. Осталось понять, где она сейчас. И кто её ищет.



Они поблагодарили Кузьмина и вышли на улицу. Было уже за полдень, мороз немного отпустил, но ветер дул пронизывающий. Они пошли к полицейскому управлению, чтобы собрать вещи и выехать обратно в Петербург.



Но у ворот их ждал сюрприз. Там стоял пристав, бледный и встревоженный.



— Беда, господа, — сказал он. — Сегодня утром нашли мёртвого человека. На Малой улице, недалеко от дома Кузьмина. Зарезан, как тот антиквар в Петербурге.



Никодим похолодел.



— Кто это?



— Неизвестный. Чужой, не наш. В карманах ничего нет, кроме вот этого.



Пристав протянул небольшой предмет, завёрнутый в тряпицу. Никодим развернул — и увидел точно такой же обрывок закладки с ломбардом, как тот, что был в руке Буслаева.



— Он держал это в руке, — сказал пристав. — Так же, как тот.



Никодим переглянулся с Александром Христофоровичем.



— Это те же люди, — сказал он тихо. — Они следили за нами. И один из них погиб. Но почему? Кто его убил?



— Может быть, они поссорились, — предположил молодой человек. — Или их настиг кто-то третий.



— Или, — Никодим посмотрел на заснеженную улицу, — или это предупреждение. Нам. Чтобы мы знали, что игра идёт по-крупному.



Он спрятал обрывок в карман.



— Едем немедленно. Пока они не добрались до нас.



Через час они уже мчались по петербургской дороге. Гатчина осталась позади, чёрная и мрачная на фоне белого снега. Никодим всё время оглядывался, но погони не было. Только ветер свистел в ушах да кони хрипели на морозе.



Впереди был Петербург, а в нём — новые загадки и новая опасность.

ГЛАВА 4. Исповедь мертвеца

Санкт-Петербург, декабрь 1825 года

Дорога от Гатчины до Петербурга заняла несколько часов. Сани мчались по заснеженному тракту, обгоняя редкие обозы и крестьянские розвальни. Никодим молчал, глядя на мелькающие за окном голые деревья и занесённые снегом поля. Мысли его были далеко — он перебирал в уме всё, что узнал за последние дни, пытаясь сложить разрозненные кусочки в единую картину.



Александр Христофорович тоже молчал, изредка поглядывая на своего спутника. Он уже понял, что в минуты размышлений монаха лучше не тревожить.



Петербург встретил их морозным туманом и суетой. Город жил своей жизнью, несмотря на недавние потрясения — по улицам ездили экипажи, ходили чиновники, офицеры, купцы. Только усиленные патрули напоминали о том, что всего две недели назад здесь гремели выстрелы и лилась кровь.



Они остановились в небольшом доме на Лиговке, который принадлежал знакомому Бенкендорфа — отставному чиновнику, уехавшему на зиму в деревню и оставившему квартиру под присмотр. Здесь было тихо, тепло и никто не мешал.



— Что теперь? — спросил Александр Христофорович, когда они вошли и зажгли свечи.



— Теперь надо найти, где жил Буслаев, — ответил Никодим. — И обыскать его дом ещё раз. Тайник, который нашли, не единственный. Такие коллекционеры, как он, обычно имеют несколько укромных мест.



— Дом опечатан полицией, — напомнил молодой человек. — Но у меня есть бумага от генерала. Думаю, доступ нам дадут.



— Хорошо. Завтра же и отправимся. А сегодня… сегодня я хочу ещё раз просмотреть дневник отца Иоанна. Может быть, я что-то упустил.



Он достал тетрадь и при свете свечи начал перечитывать её, делая пометки на отдельном листе. Александр Христофорович прилёг на диван, но не спал, следил за работой Никодима.



В дневнике было много интересного. Отец Иоанн оказался человеком наблюдательным и записывал не только события, но и свои размышления. Никодим нашёл несколько записей, касающихся книги:



«1797 год, марта 3. Долго рассматривал книгу. Записи императрицы сделаны на полях против тех мест, где говорится о власти государя и о подчинении церкви. Она словно спорит с канонами, предлагает своё толкование. Умная женщина была, ох умная. Жаль, что сын её не понимал».



«1798 год, сентября 12. Государь опять спрашивал о книге. Я сказал, что сжёг её, боясь греха. Он поверил, кажется. Но я не сжёг, я спрятал. Чувствую, что это не моя тайна, а чья-то ещё. Может быть, придёт время, и книга понадобится».



«1800 год, июня 5. Видел странный сон. Будто императрица Екатерина стоит передо мной и говорит: „Отдай книгу той, кто носит мой венец“. Я проснулся в холодном поту. Кто носит её венец? Императрица Мария Фёдоровна? Она вдова, вдовий венец носит. Или это о короне? Не понимаю».



Никодим остановился на этой записи. «Отдай книгу той, кто носит мой венец». Мария Фёдоровна? Но почему ей? Она была женой Павла, ненавидевшего мать. И потом, после смерти Павла, она стала вдовствующей императрицей. Если книга попала к ней, то где она сейчас?



Он читал дальше:



«1801 год, марта 20. После похорон государя ко мне пришла императрица Мария Фёдоровна. Была в глубоком трауре, глаза заплаканы. Спросила, не осталось ли у меня каких-либо бумаг покойного мужа, особенно тех, что касаются его матери. Я сказал, что ничего нет. Она вздохнула и ушла. Но взгляд у неё был странный — словно она знает, что я лгу».



«1801 год, апреля 2. Императрица прислала за мной. Приняла в своих покоях, без свидетелей. Говорила долго, убеждала, что книга, которую хранил государь, нужна ей для того, чтобы понять его душу. Я не выдержал и признался, что книга у меня. Она обрадовалась и велела принести. Я принёс. Она долго листала, потом сказала: „Батюшка, вы сделали доброе дело. Теперь я позабочусь об этой книге“. И взяла её. Что мне оставалось? Я отдал».



Никодим вскочил с места.



— Вот оно! — воскликнул он. — Книга была у Марии Фёдоровны! Она забрала её у духовника!



Александр Христофорович сел на диване, протирая глаза.



— У императрицы? Но тогда как она попала к Буслаеву?



— Не знаю. Может быть, императрица кому-то её передала. Или продала. Или подарила. Надо узнать.



Он листал дальше, но записей о книге больше не было. Отец Иоанн, видимо, успокоился, сняв с себя ответственность. Последние страницы дневника были заполнены заметками о погоде, о болезнях, о церковных службах.



— Завтра же надо идти к Бенкендорфу, — сказал Никодим. — Пусть узнает, не осталось ли в дворцовых архивах каких-либо записей о книге. Может быть, императрица Мария Фёдоровна упоминала её в своих бумагах.



— Но императрица жива, — возразил Александр Христофорович. — Она вдовствует в Павловске. Не можем же мы прийти к ней и спросить: «Ваше величество, не брали ли вы книгу с крамольными мыслями вашей свекрови?»



— Не можем, — согласился Никодим. — Но можем поискать окольные пути. У неё есть приближённые, фрейлины, секретари. Кто-то мог знать о книге.



Они проговорили до полуночи, строя планы, и наконец легли спать. Но спал Никодим плохо — его мучили кошмары, в которых императрица Екатерина ходила по заснеженному Петербургу и искала свою книгу.



— —



Утро принесло новые тревоги. Едва они позавтракали, как в дверь постучали. На пороге стоял посыльный, что привозил письма в монастырь. Он был бледен и взволнован.



— Беда, ваше благородие, — сказал он, обращаясь к Александру Христофоровичу. — Там… нашли ещё одного.



— Кого? Где?



— Вчера вечером, на Выборгской стороне. Старик какой-то, в рясе. Зарезан, как те. И в руке — бумажка.



Никодим и Александр Христофорович переглянулись.



— Едем, — коротко сказал Никодим.



На Выборгской стороне, в небольшом деревянном доме близ Сампсониевского собора, уже хозяйничала полиция. Пристав, молодой ещё человек, суетливый и напуганный, сначала не хотел пускать посторонних, но бумага Бенкендорфа подействовала магически.



— Проходите, господа, — залебезил он. — Только у нас там… не прибрано ещё.



В комнате, служившей и гостиной, и спальней, на полу лежало тело пожилого человека в рясе. Смерть наступила, судя по всему, несколько часов назад — труп уже окоченел. Горло было перерезано тем же способом, что и у Буслаева — аккуратно, почти профессионально.



— Кто это? — спросил Никодим, наклоняясь над телом.



— Священник местный, — ответил пристав. — Отец Петр. Жил здесь один, после того как вышел за штат. Раньше служил где-то в Гатчине, при дворе, говорят. Потом переехал сюда.



Никодим похолодел. Он подошёл ближе и всмотрелся в лицо убитого. Старик с длинной седой бородой, с правильными, благородными чертами лица. В руке, уже окоченевшей, был зажат небольшой предмет.



— Что это у него? — спросил он.



Пристав протянул ему бумажный свёрток. Никодим развернул — и увидел закладку. Не обрывок, как у Буслаева, а целую, искусно сделанную закладку из плотной бумаги с тиснёным золотом инициалом — «Е» под императорской короной.



— Боже мой, — прошептал он. — Это она. Та самая закладка, которая была в книге. Екатерина. «Е» — значит Екатерина.



— Значит, книга была у него? — спросил Александр Христофорович.



— Была. Или он знал, где она. И его убили, чтобы узнать.



Никодим внимательно осмотрел комнату. Всё было перерыто — ящики выдвинуты, книги свалены на пол, подушки разрезаны. Кто-то искал что-то очень тщательно.



— Убийца искал книгу, — сказал он. — Но не нашёл. Или нашёл?



— Если нашёл, то зачем убивать?



— Чтобы не оставлять свидетелей. Этот старик мог знать убийцу в лицо. Или убийца просто злой человек.



Никодим подошёл к столу, где лежали какие-то бумаги. Среди них была старая фотография — дагерротип, редкий ещё в те годы. На снимке был изображён пожилой священник в рясе, а рядом с ним — молодая женщина в бальном платье. Никодим всмотрелся — и вдруг узнал.



— Это же… — он запнулся. — Это императрица Мария Фёдоровна в молодости! А рядом — наш убитый, только моложе. Значит, они были знакомы.



— Он был её духовником? — предположил Александр Христофорович.



— Возможно. Или просто близким человеком. Но если так, то книга могла быть у него. Императрица могла передать книгу ему на хранение.



Он взял фотографию и спрятал за пазуху. Потом продолжил осмотр. В углу стоял небольшой книжный шкаф. Книги были в беспорядке, многие валялись на полу. Никодим опустился на колени и начал перебирать их. Большей частью это были церковные издания, но среди них попадались и светские — французские романы, стихи, даже несколько книг по масонству.



— Масонские книги, — сказал он, показывая Александру Христофоровичу. — Интересно. Этот старик был масоном?



— Священник — и масон? — удивился молодой человек. — Разве такое возможно? Церковь запрещает масонство.



— Запрещает, но не всегда слушаются, — усмехнулся Никодим. — В XVIII веке многие священники увлекались мистикой, розенкрейцерами, масонами. Особенно в столицах. Это считалось признаком просвещённости.



Он продолжал перебирать книги и вдруг наткнулся на небольшую тетрадь, спрятанную между страницами толстого фолианта. Тетрадь была в кожаном переплёте с тиснёным крестом на обложке.



— Ещё один дневник, — сказал он. — Похоже, старик вёл записи.



Он открыл тетрадь и начал читать. Почерк был старый, дрожащий, но разборчивый.



«1823 год, июня 15. Сегодня ко мне приходил человек от императрицы. Спрашивал о книге, которую я когда-то хранил. Я сказал, что книга давно у неё, я отдал её ещё в 1801 году. Он усмехнулся и сказал, что императрица никогда не получала никакой книги. Я испугался. Значит, та женщина, что приходила ко мне тогда, была не императрица? Но как же? Она была так похожа, говорила о таких вещах, которые могла знать только императрица…»



— Что? — воскликнул Никодим. — Та женщина была не Мария Фёдоровна? Тогда кто же?



Он читал дальше:



«1823 год, июня 20. Я вспомнил. У императрицы была фрейлина, очень на неё похожая. Екатерина Ивановна Нелидова, та самая, которую Павел Петрович любил. Она часто бывала при дворе, и Мария Фёдоровна её терпеть не могла. Но после смерти Павла Нелидова удалилась от двора. Говорят, живёт где-то в Петербурге, очень бедно. Неужели это она приходила ко мне? Но зачем?»



— Нелидова! — воскликнул Александр Христофорович. — Я слышал о ней. Это была фаворитка Павла, его близкий друг. Говорят, она имела на него огромное влияние. После его смерти она действительно жила очень скромно, почти в затворе.



— Значит, книга попала к Нелидовой, — сказал Никодим. — Она обманула старика, притворившись императрицей. И забрала книгу. А потом… что было потом?



Он листал дальше:



«1824 год, января 10. Я нашёл Нелидову. Она живёт на Васильевском острове, в маленьком домике. Я пришёл к ней и спросил о книге. Она сначала отпиралась, потом призналась: книга у неё. Она взяла её, потому что хотела сохранить память о Павле. Но теперь, говорит, книга ей не нужна, она стара и скоро умрёт. Она обещала отдать мне книгу, чтобы я передал её куда следует. Но когда я пришёл через неделю, её уже не было — она уехала в Москву, к родственникам. И книгу увезла».



— В Москву, — повторил Никодим. — Значит, книга уехала в Москву. А Буслаев? Он купил книгу у Строгановых, как мы думали. Но если книга была у Нелидовой, то что же купил Буслаев?



— Может быть, другой экземпляр? — предположил молодой человек. — Или тот самый, но потом она как-то вернулась в Петербург?



— Не знаю. Надо искать Нелидову. Если она ещё жива.



— Она умерла в прошлом году, — вдруг сказал пристав, который всё это время стоял в стороне и слушал. — Я слышал, Екатерина Ивановна Нелидова скончалась в Москве в 1824 году. Даже в газетах писали.



Никодим опустился на стул. Ещё одна нить обрывалась.



— А что с её имуществом? — спросил он. — Кому оно досталось?



— Не знаю, — пожал плечами пристав. — Надо в Москве узнавать.



— Значит, нам нужно в Москву, — сказал Александр Христофорович.



— Подождите, — остановил его Никодим. — В дневнике есть ещё записи.



Он перелистнул несколько страниц:



«1824 год, марта 3. Получил письмо из Москвы. От Нелидовой. Она пишет, что книга у неё, но она чувствует приближение смерти и хочет передать книгу в надёжные руки. Просит меня приехать. Но я стар, болен, не могу ехать. Послал вместо себя надёжного человека, моего духовного сына, Ивана Гавриловича Буслаева, который собирает старые книги. Он поехал в Москву и, надеюсь, привезёт книгу».



— Буслаев! — воскликнул Никодим. — Вот оно! Он поехал в Москву, встретился с Нелидовой и получил от неё книгу. Или не получил? Читаем дальше:



«1824 год, апреля 20. Иван Гаврилович вернулся из Москвы. Привёз книгу. Но, говорит, она не та, что была у меня. Та, что у Нелидовой, оказалась обычным экземпляром, без помет. А настоящая, с пометами, исчезла. Нелидова сказала, что много лет назад, когда она жила в Петербурге, у неё украли книгу. Или она сама её кому-то отдала — она уже плохо помнит, стара стала. Буслаев очень расстроен, но говорит, что продолжит поиски».



— Значит, книга была у Нелидовой, но потом исчезла, — подвёл итог Александр Христофорович. — И Буслаев искал её все эти годы. И, кажется, нашёл перед самой смертью. И за это его убили.



— Именно так, — кивнул Никодим. — Он нашёл книгу. Или узнал, где она. И за это поплатился.



Он закрыл дневник и задумался. В голове его складывалась новая картина. Книга, вынесенная из опочивальни Екатерины, попала к Павлу. Павел отдал её духовнику. Духовника обманула Нелидова, притворившись императрицей, и забрала книгу. У Нелидовой книгу украли (или она сама её кому-то отдала). Истинный экземпляр исчез. А Буслаев, получив от духовника задание найти книгу, искал её много лет и, наконец, нашёл. Но кто же её украл у Нелидовой?



— Надо узнать, кто был вхож к Нелидовой в те годы, — сказал он. — Кто мог взять у неё книгу. И зачем.



— Это может быть кто угодно, — заметил Александр Христофорович. — Прошло столько лет.



— Но убийство произошло сейчас, — возразил Никодим. — Значит, книга всплыла недавно. И убийца — кто-то из ныне живущих. Может быть, даже из тех, кто был близок к Нелидовой.



Он посмотрел на тело убитого священника.



— Бедный старик. Он хранил тайну столько лет, и она его убила. Надо похоронить его по-христиански. И обыскать дом ещё раз — может быть, есть другие тайники.



Они обыскали всё, но больше ничего не нашли. Только в углу, под половицей, обнаружили небольшую шкатулку с письмами. Письма были от Нелидовой, датированные 1824 годом. В последнем из них она писала:



«Батюшка, простите меня, грешную. Я не сказала вам всей правды. Книгу у меня не украли. Я сама отдала её одному человеку, который очень просил. Он сказал, что книга нужна для блага России. Я поверила. Теперь понимаю, что ошиблась. Человек тот — граф А. Он обещал сохранить книгу, но, кажется, использовал её для своих целей. Если что со мной случится, знайте: книга у А. в Петербурге. Но имени его не пишу, сами догадаетесь. Бог даст, свидимся».



Никодим перечитал письмо несколько раз.



— Граф А., — сказал он. — Кто это может быть? Аракчеев? Апраксин? Адамов?



— Аракчеев, — тихо сказал Александр Христофорович. — Больше некому. Он был всесилен при Александре, имел доступ ко всему. И он ненавидел Екатерину и всё, что с ней связано. Зачем ему книга?



— Не знаю. Но если книга у него, то всё очень плохо. Аракчеев сейчас в опале, после смерти Александра он уехал в своё имение. Но у него остались связи, люди. Он мог организовать убийство, чтобы замести следы.



— Надо ехать к Аракчееву? — спросил молодой человек.



— Рано, — остановил его Никодим. — Сначала надо проверить, не появлялся ли кто из его людей у Буслаева или у этого священника. И надо узнать, не было ли у Аракчеева связей с масонами. Посмотрите на эти книги — масонские. Нелидова, кажется, тоже была связана с ними. А Аракчеев… он казался грубым солдафоном, но кто знает?



Он сложил письма и спрятал их.



— Едем отсюда. Надо встретиться с вашим генералом. Только он может помочь нам приблизиться к Аракчееву.



Они вышли на улицу. Морозный воздух обжёг лицо. Никодим оглянулся на дом, где осталось тело убитого священника.



— Ещё одна смерть, — сказал он. — И сколько их ещё будет, пока мы найдём эту проклятую книгу?



— Найдём, — уверенно сказал Александр Христофорович. — Не может быть, чтобы следы вели в никуда.



— Они ведут в прошлое, — ответил Никодим. — А прошлое, как известно, убивает.



Они сели в сани и поехали в центр города. По дороге Никодим молчал, перебирая в уме новые факты. Императорский след привёл их к духовнику, духовник — к Нелидовой, Нелидова — к графу А. Цепочка замкнулась, но книга по-прежнему оставалась неуловимой.



Где-то в Петербурге, в чьих-то руках, лежала эта книга. Книга, в которой императрица, умершая почти тридцать лет назад, написала свои самые сокровенные мысли. Мысли, которые могли перевернуть Россию. И кто-то очень не хотел, чтобы эти мысли стали известны.



Кто-то убивал за них. И не остановится, пока не добьётся своего.



— Мы должны спешить, — сказал Никодим. — Убийца знает, что мы идём по следу. Он будет пытаться нас остановить.



— Я позабочусь об охране, — ответил Александр Христофорович. — У генерала есть надёжные люди.



— Люди не помогут, если мы не знаем, откуда ждать удара. А мы не знаем. Мы даже не знаем, кто убийца — один человек или целая организация.



Сани въехали на Невский проспект. Вокруг кипела жизнь — экипажи, пешеходы, торговцы. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая о том, что где-то рядом бродит убийца, а в чьих-то руках лежит книга, способная изменить судьбу империи.



Никодим закрыл глаза и попытался представить себе лицо убийцы. Но видел только обрывок закладки с ломбардом и инициал «Е» под короной.



Тридцать шестая буква молчала, храня свою тайну.

ГЛАВА 5. Вдовья хитрость

Санкт-Петербург, декабрь 1825 года

Зимний дворец в те декабрьские дни напоминал растревоженный улей. После подавления восстания на Сенатской площади город замер в напряжённом ожидании, но за стенами императорской резиденции кипела лихорадочная деятельность. Новый император Николай Павлович, ещё не успевший короноваться, принимал министров, генералов, иностранных послов. В приёмных толпились курьеры, адъютанты, чиновники особых поручений. И надо всем этим хаосом витал один главный вопрос: что будет с Россией?



Никодим с Александром Христофоровичем остановились в небольшой гостинице на Морской, недалеко от Исаакиевского собора. Бенкендорф-младший (как мысленно называл его Никодим) ушёл с утра к своему патрону, генералу, а Никодим остался ждать, листая дневник отца Иоанна и письма Нелидовой.



Он уже почти не сомневался, что книга, которую они ищут, имеет прямое отношение к борьбе за власть. Кормчая — свод церковных законов, но не только. В России церковь всегда была опорой самодержавия, и тот, кто мог предъявить «божественное обоснование» своей власти, получал огромное преимущество. Особенно сейчас, когда законный наследник Константин отрёкся от престола, а Николай ещё не утвердился.



Мысль эта не давала ему покоя. Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. За окнами падал редкий снег, фонари на Морской уже зажгли, хотя было только около трёх часов пополудни. Внизу сновали прохожие, изредка проезжали сани. Жизнь шла своим чередом, невзирая на политические бури.



В дверь постучали. Вошёл Александр Христофорович, раскрасневшийся с мороза, с папкой бумаг под мышкой.



— Есть новости, — сказал он, сбрасывая шубу. — Генерал Бенкендорф дал добро на расследование. Более того, он очень заинтересован. Говорит, что в последнее время до него доходили слухи о какой-то книге, которую ищут при дворе.



— При дворе? — насторожился Никодим. — Кто именно ищет?



— Того он не знает. Но советует обратить внимание на приближённых вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Она сейчас в Павловске, но часто бывает в городе. У неё свой двор, свои люди. И она, как мать обоих претендентов, может играть важную роль.



— Вот как, — задумчиво сказал Никодим. — Значит, мать. Интересно, что ей нужно?



— Генерал сказал, что у Марии Фёдоровны есть одна фрейлина, княжна Варвара Михайловна Голицына. Она близка к императрице и много знает. Если кто и может пролить свет на то, зачем императрице понадобилась книга, то это она.



— И как нам к ней подобраться?



— Я уже думал об этом, — Александр Христофорович хитро улыбнулся. — У меня есть знакомый в канцелярии императрицы, титулярный советник Чайковский. Он ведёт протоколы и кое-что знает. Я договорился с ним о встрече сегодня вечером.



— Отлично, — Никодим оживился. — Идём вместе?



— Лучше мне одному, — покачал головой молодой человек. — Чайковский человек осторожный, при посторонних говорить не будет. А я ему представлюсь как чиновник особых поручений, интересующийся делами двора. Вы же пока посидите здесь, изучите бумаги. Вечером я всё расскажу.



Никодим согласился. Александр Христофорович ушёл, а он снова погрузился в чтение. Письма Нелидовой были написаны нервным, порывистым почерком, иногда почти неразборчивым. В одном из них, датированном 1823 годом, она упоминала о каком-то разговоре с императрицей:



«…встретила её в Летнем саду, случайно. Она была в трауре, одна, без свиты. Подошла ко мне, спросила о здоровье. Потом вдруг сказала: „А ведь у вас была книга, Екатерина Ивановна. Та самая, которую ищут многие. Зачем она вам?“ Я испугалась, ответила, что не понимаю, о чём речь. Она усмехнулась и отошла. Но взгляд у неё был такой, словно она знает всё».



Значит, Мария Фёдоровна знала о книге ещё при жизни Нелидовой. И не просто знала — интересовалась. Зачем вдовствующей императрице книга с крамольными мыслями её свекрови? Ответ мог быть только один: для политической игры.



Никодим вспомнил историю. Когда Павел был убит, Мария Фёдоровна чуть не провозгласила себя императрицей. Говорят, она выбежала к войскам с криком: «Да здравствует императрица!» Но её быстро увезли, а на престол взошёл Александр. С тех пор она жила в Павловске, в почётной ссылке, но никогда не оставляла надежды влиять на политику. Теперь, когда один сын отрёкся, а другой только вступает на престол, её час мог настать.



Если она завладеет книгой с пометами Екатерины, она сможет использовать её как аргумент. Например, доказать, что Екатерина считала самодержавие ограниченным церковью, и тогда власть Николая не абсолютна. Или, наоборот, что Екатерина завещала престол старшему в роде, а старший — Константин, и тогда Николай — узурпатор. Вариантов было много, и все они вели к усилению влияния Марии Фёдоровны.



Но книга исчезла. И кто-то убивал, чтобы она не нашлась. Или чтобы нашлась, но у нужных людей.



Вечером вернулся Александр Христофорович. Вид у него был озабоченный.



— Чайковский рассказал много интересного, — начал он, садясь к столу. — Во-первых, императрица Мария Фёдоровна действительно ищет какую-то книгу. Чайковский слышал, как она говорила об этом со своим камергером, графом Толстым. Она сказала: «Если книга найдётся, я смогу доказать, что права была я, а не они».



— Не они? Кто «они»?



— Чайковский думает, что речь о покойном императоре Александре и его советниках. Мария Фёдоровна всегда была недовольна либеральными реформами, считала, что они подрывают основы самодержавия. А Екатерина, как ни странно, в своих записках могла поддерживать консервативные идеи. Или наоборот — либеральные. Мы не знаем.



— Но книга может стать оружием в её руках, — кивнул Никодим. — Это я уже понял. Что ещё?



— Ещё Чайковский сказал, что у императрицы есть тайный агент, который уже несколько месяцев ищет книгу. Этот агент — некто Сипягин, отставной полковник, человек тёмный, но очень ловкий. Он уже побывал у многих букинистов и коллекционеров. И, кажется, вышел на след Буслаева.



— Сипягин, — повторил Никодим. — Надо запомнить. А где его искать?



— Этого Чайковский не знает. Но он обещал узнать, если мы дадим ему время.



— Времени у нас мало, — вздохнул Никодим. — Сегодня нашли труп священника, завтра могут найти ещё кого-то. Надо действовать быстрее.



Он встал и прошёлся по комнате.



— Скажите, Александр Христофорович, а как вам кажется, могла ли сама императрица быть причастна к убийствам? Не своими руками, конечно, но через этого Сипягина?



Молодой человек задумался.



— Трудно сказать. Мария Фёдоровна — женщина властная, но богобоязненная. Вряд ли она стала бы заказывать убийства. Но её приближённые… они могли и сами решить, что книга важнее человеческой жизни.



— Значит, надо идти к императрице, — решительно сказал Никодим. — Не напрямую, конечно. Но найти способ передать ей, что мы знаем о книге и хотим помочь. Может быть, она раскроется.



— Как? Через Чайковского?



— Через кого угодно. Но осторожно. Если она замешана в убийствах, она может и нас убрать.



Они проговорили до полуночи, строя планы. Наутро Никодим решил сам отправиться в Павловск, под видом монаха, собирающего пожертвования для монастыря. Так он мог попасть в дворцовую церковь и, возможно, встретить кого-то из приближённых императрицы.



Александр Христофорович остался в городе следить за Сипягиным, если тот объявится.



— —



Павловск встретил Никодима тишиной и морозной дымкой. Дворец, выстроенный в классическом стиле, стоял на высоком берегу Славянки, окружённый заснеженным парком. Деревья в инее казались хрустальными, воздух был прозрачен и звонок.



Никодим направился к дворцовой церкви — небольшому храму во имя Николая Чудотворца, пристроенному к главному корпусу. Там шла служба. Он вошёл, перекрестился, встал в стороне, среди простых молящихся. Народу было немного — несколько старушек, дворовые, пара чиновников в мундирах.



Службу вёл пожилой священник с добрым, усталым лицом. Никодим слушал, но краем глаза наблюдал за входом. Императрицы не было — она обычно молилась в отдельном помещении, справа от алтаря, отгороженном от общего зала.



После службы народ разошёлся, а Никодим подошёл к священнику под благословение. Тот благословил, спросил, откуда он.



— Из Юрьева монастыря, батюшка, — смиренно ответил Никодим. — По сбору пожертвований. Не будет ли от вашей милости какой лепты?



Священник, отец Павел (как он представился), вздохнул:



— Лепта наша скудная, отец. Сами живём подаянием от двора. Но зайдите в трапезную, отдохните с дороги. Там и поговорим.



В трапезной, маленькой комнатке с низкими сводами, было тепло и пахло свежим хлебом. Отец Павел угостил Никодима чаем, расспросил о монастыре, о Новгороде. Никодим отвечал уклончиво, но вскоре перевёл разговор на дворцовую жизнь.



— А как императрица? — спросил он как бы невзначай. — Здорова ли? Мы в монастыре за неё молимся ежедневно.



— Слава Богу, здорова, — ответил отец Павел. — Только печальна очень. Сын отрёкся, другой на престол вступает — сердце матери болит.



— А прихожане у вас кто? — продолжал Никодим. — Кроме императрицы, конечно.



— Разные. Фрейлины, камергеры, офицеры. Вот княжна Голицына часто бывает, Варвара Михайловна. Она при императрице состоит. Душевная женщина, благочестивая.



Никодим насторожился. Та самая Голицына, о которой говорил Чайковский.



— А как её увидеть? — спросил он. — Может быть, она тоже пожертвует что-то?



— Можно попробовать, — пожал плечами отец Павел. — Она часто гуляет по парку после обеда. Если пойдёте по главной аллее, к прудам, встретите.



Никодим поблагодарил и вышел. Парк был огромен, заснеженные аллеи уходили вдаль между колоннадами и мостиками. Он пошёл к прудам, стараясь не заблудиться.



И действительно, через полчаса он увидел женскую фигуру в тёмной шубе, медленно идущую по аллее. Рядом с ней семенила маленькая собачка. Никодим прибавил шагу и вскоре поравнялся с женщиной.



— Простите, сударыня, — сказал он, снимая шапку. — Не вы ли будете княжна Варвара Михайловна?



Женщина остановилась. Это была дама лет сорока, с тонкими, благородными чертами лица и умными, чуть усталыми глазами.



— Да, это я. А вы кто?



— Монах Никодим из Юрьева монастыря, — поклонился он. — Простите за беспокойство, но я имею к вам дело. Очень важное дело. О книге.



Княжна вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.



— О какой книге? — спросила она спокойно.



— О Кормчей книге 1787 года, с пометами императрицы Екатерины Алексеевны. Ту самую, которую ищут многие.



Голицына побледнела, оглянулась по сторонам.



— Откуда вы знаете? — прошептала она. — Кто вы?



— Я тот, кто хочет помочь, — ответил Никодим. — И, возможно, предотвратить новые убийства. Вы знаете, что Буслаев мёртв? И старый священник с Выборгской стороны?



Княжна перекрестилась.



— Знаю. Это ужасно. Но я не понимаю, при чём здесь императрица.



— При том, что книга нужна ей. Или её приближённым. Я не обвиняю, я хочу понять. Если мы найдём книгу, мы сможем остановить кровопролитие.



Голицына молчала долго, потом тихо сказала:



— Пойдёмте. Здесь не место для таких разговоров.



Они свернули в боковую аллею, где было меньше снега и стояла скамейка, очищенная от снега. Княжна села, Никодим остался стоять.



— Я расскажу вам то, что знаю, — начала она. — Но с условием: вы никогда не назовёте моего имени. Императрица не должна знать, что я говорила с вами.



— Обещаю.



— Императрица Мария Фёдоровна действительно ищет эту книгу. Но не для себя. Вернее, не только для себя. Она хочет передать её тому из сыновей, кто докажет, что достоин престола.



— Как это? — не понял Никодим.



— Вы знаете, что Константин отрёкся? Но отречение это не всеми признано. Многие считают, что он должен быть императором, потому что он старший. Николай же — младший, и его воцарение может быть оспорено. Особенно после того, что случилось на Сенатской площади. Мятежники кричали «Константин и конституция». Значит, имя Константина ещё живо.



— И при чём здесь книга?



— А при том, что Кормчая — это не просто сборник законов. Это церковное право. В нём есть главы о престолонаследии, о том, кто может быть государем, а кто нет. Если в книге есть пометы Екатерины, она могла высказать своё мнение об этом. А мнение Екатерины, матери Павла, бабки нынешних претендентов, может стать решающим аргументом.



Никодим задумался. Это было похоже на правду. В борьбе за власть любые аргументы хороши, а уж такой — с намёком на божественное происхождение власти — особенно.



— И кому же императрица хочет передать книгу? — спросил он.



— Она сама ещё не решила, — ответила Голицына. — Она ждёт, кто проявит себя. Константин — в Варшаве, он отказался, но, говорят, может передумать. Николай — здесь, он действует решительно, но многие его боятся. Мать хочет сохранить равновесие. Книга может стать тем яблоком раздора, которое или примирит их, или окончательно рассорит.



— Или приведёт к новым убийствам, — мрачно сказал Никодим.



— Или к этому, — согласилась княжна. — Поэтому я и говорю с вами. Я хочу, чтобы книга нашлась и попала в руки того, кто не будет использовать её во зло. Но кто это — я не знаю.



— А где сейчас книга? — спросил Никодим прямо.



— Не знаю. Императрица думала, что она у Нелидовой, но та умерла, и книга исчезла. Потом появился Буслаев, говорили, что он что-то знает. Но его убили. Теперь след простыл.



— Не совсем, — возразил Никодим. — Мы нашли письмо Нелидовой, где она пишет, что отдала книгу графу А. Кто этот граф?



Голицына задумалась, потом вдруг ахнула:



— Аракчеев! Больше некому. Он тогда был в силе, имел доступ ко всему. Он мог забрать книгу у Нелидовой. И она ему не отказала бы — он умел убеждать.



— Аракчеев, — повторил Никодим. — Но он сейчас в опале, в своём имении. Зачем ему книга?



— Аракчеев всегда ненавидел Екатерину, — сказала княжна. — Но он ненавидел и либеральные реформы Александра. Может быть, он хочет использовать книгу, чтобы доказать, что истинная власть должна быть жёсткой, как при Екатерине? Или, наоборот, чтобы дискредитировать Николая, показав, что его бабка была против самодержавия? Я не знаю. Но он способен на всё.



Никодим поблагодарил княжну и пообещал держать её в курсе, если что-то узнает. Они расстались, и он быстро пошёл назад, к городу.



В гостинице его ждал Александр Христофорович с новостями.



— Сипягин объявился, — сказал он. — Я нашёл его. Он живёт на Фонтанке, в доме купца Елисеева. И сегодня вечером он встречается с кем-то в трактире «Золотой якорь». Я думаю, нам надо быть там.



— Будем, — решительно сказал Никодим. — Пора увидеть этого агента в лицо.



— —



Трактир «Золотой якорь» находился в подвале на Вознесенском проспекте. Место было не слишком приличное — сюда захаживали извозчики, мелкие чиновники, тёмные личности. Никодим и Александр Христофорович вошли, сели в углу, заказали чаю.



Народу было немного. В дальнем конце зала, за отдельным столиком, сидел плотный мужчина в военном сюртуке без эполет. Лицо у него было грубое, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами. Он пил водку и кого-то ждал.



— Это он, — шепнул Александр Христофорович.



Вскоре в трактир вошёл ещё один человек — высокий, худой, в длинном пальто. Он сел за столик к Сипягину, и они начали разговаривать вполголоса. Никодим напряг слух, но из-за шума ничего не мог разобрать.



— Надо подойти ближе, — сказал он.



Они пересели за соседний столик. Теперь можно было слышать обрывки фраз.



— …книга нужна позарез, — говорил Сипягин. — Императрица торопит. Если не найдём, она будет недовольна.



— А что с Буслаевым? — спросил высокий. — Вы его…



— Не я, — отрезал Сипягин. — Его кто-то другой убрал. Я только следил. Но теперь все нити ведут к этому монаху.



Никодим вздрогнул. Речь шла о нём.



— Монах из Юрьева монастыря, — продолжал Сипягин. — Он сейчас в Петербурге, с каким-то чиновником. Надо бы их… того.



— Рано, — возразил высокий. — Сначала надо узнать, что они знают. Может, они уже нашли книгу.



— Вряд ли. Если бы нашли, мы бы знали. Но следить за ними надо.



Никодим и Александр Христофорович переглянулись. Надо было уходить, пока их не заметили. Но Сипягин вдруг поднял голову и посмотрел прямо на них.



— А это кто? — спросил он громко.



Никодим медленно встал, поклонился:



— Простите, господа, обознались. Думали, знакомый.



— Садитесь, — сказал Сипягин, и в голосе его зазвучала угроза. — Раз уж пришли, выпейте с нами.



Он поднялся и подошёл к их столику. Теперь Никодим видел его вблизи — лицо было покрыто шрамами, видимо, от сабли, глаза смотрели холодно и цепко.



— Вы тот самый монах? — спросил он прямо. — Что книгу ищет?



— Не знаю, о какой книге речь, — ответил Никодим, стараясь говорить спокойно.



— Знаете, — усмехнулся Сипягин. — Все знают. Только молчат. А вы, батюшка, не молчите. Вы с Голицыной в парке разговаривали. Нам донесли.



Никодим похолодел. За ними следили, и очень плотно.



— Что вам нужно? — спросил он.



— Книга, — ответил Сипягин. — Отдайте книгу, и мы разойдёмся миром. Нет книги — пеняйте на себя. Вы не первый, кто за неё взялся.



Александр Христофорович встал, заслоняя Никодима.



— Вы говорите с доверенным лицом генерала Бенкендорфа, — сказал он твёрдо. — И советую вам убираться, пока целы.



Сипягин засмеялся — нехорошо, зло.



— Бенкендорф? Этот выскочка? Да мы его самого… Ладно, — он вдруг резко повернулся и пошёл к выходу, бросив на прощание: — Подумайте, монах. До завтра.



Когда дверь за ним закрылась, Никодим выдохнул.



— Надо уходить, — сказал он. — Немедленно. Они знают, где мы живём. Сегодня же ночью могут напасть.



Они расплатились и вышли. На улице уже стемнело, фонари горели тускло. Мороз усилился. Быстро, почти бегом, они добрались до гостиницы, собрали вещи и ушли к знакомому Александра Христофоровича на Литейный.



Там, в безопасности, Никодим долго сидел у окна, глядя на заснеженную улицу.



— Книга становится яблоком раздора, — сказал он. — За неё готовы убивать. И убьют, если мы не найдём её первыми.



— Что будем делать? — спросил молодой человек.



— Едем к Аракчееву, — решил Никодим. — Завтра же. Только так мы сможем узнать правду.



— Но он в опале, он может не принять.



— Примет, — усмехнулся Никодим. — Если мы скажем, что знаем о книге. Он захочет узнать, что мы знаем. А мы заодно узнаем, что знает он.



За окнами выла метель, заметая следы. Где-то в темноте бродили убийцы, искавшие книгу. А книга ждала — в чьих-то руках, в чьём-то тайнике, готовая изменить судьбу империи.



Тридцать шестая буква молчала, но скоро ей предстояло заговорить.

ГЛАВА 6. Восстание

Санкт-Петербург, 14 декабря 1825 года

Тот день начинался обычно. Никодим проснулся затемно, помолился, разбудил Александра Христофоровича. Надо было ехать к Аракчееву в Грузино, но молодой человек всё тянул — ждал известий от своего патрона.



— Генерал Бенкендорф обещал дать мне бумаги, — говорил он, натягивая сапоги. — Без них мы к Аракчееву не сунемся. Он, хоть и в опале, всё ещё граф и человек опасный.



Никодим соглашался, но нервничал. Вчерашняя встреча с Сипягиным не выходила из головы. Если за ними следят так плотно, то каждый день промедления может стать последним.



Около девяти утра они вышли на улицу. День был морозный, ясный, солнце поднималось над крышами, обещая редкую для декабря оттепель. Но в воздухе чувствовалось что-то неладное. На Невском было непривычно пусто, а те редкие прохожие, что попадались, шли быстро, оглядываясь.



— Что-то случилось, — сказал Александр Христофорович, прислушиваясь. — Слышите?



Издалека доносился глухой шум, похожий на гул толпы. Где-то на площади кричали, раздавались команды, иногда — выстрелы.



— На Сенатской, — догадался молодой человек. — Боже мой, неужели опять?



Они пошли быстрее, но на углу Большой Морской их остановил патруль — солдаты Семёновского полка с ружьями наперевес.



— Не велено пускать, — отрезал унтер. — Назад, господа.



— Мы по казённой надобности, — начал Александр Христофорович, но Никодим тронул его за рукав.



— Пойдёмте. Здесь нам не пройти. Надо в обход.



Они свернули в переулки, пробираясь к Адмиралтейству. Гул становился всё громче. Иногда слышались залпы — не холостые, боевые. Где-то кричали «Ура!», где-то — «Константин и конституция!».



— Восстание, — прошептал Александр Христофорович. — Опять. Теперь уже точно.



Никодим молчал, но сердце его колотилось. Он понимал, что в такой суматохе всё может случиться. И книга, которую они ищут, может исчезнуть навсегда.



Они вышли к Адмиралтейскому бульвару и остановились, поражённые. Вся Сенатская площадь была заполнена людьми. Тысячи, десятки тысяч — солдаты в серых шинелях, штатские, бабы, мальчишки. В центре площади, у памятника Петру, стояли каре войск, над ними развевались знамёна. Крики, выстрелы, команды — всё сливалось в один страшный гул.



— Господи, помилуй, — перекрестился Никодим. — Что же это будет?



— Не знаю, — Александр Христофорович был бледен. — Но нам надо уходить. Здесь опасно.



В этот момент со стороны Галерной вылетел всадник, размахивая шашкой. Он кричал что-то, но слов было не разобрать. За ним бежала толпа мастеровых с палками и камнями.



— Надо прятаться, — решил Никодим. — Вон там, за колоннадой.



Они укрылись за толстыми колоннами здания Сената, откуда было видно всю площадь. То, что они увидели, запомнилось Никодиму на всю жизнь: замершие в каре войска, мечущихся офицеров, и над всем этим — холодное декабрьское солнце, равнодушно взирающее на человеческое безумие.



Прошло, может быть, часа два. Войска на площади стояли, не двигаясь. К ним подъезжали генералы, уговаривали разойтись, но солдаты отвечали криками «Ура!» в честь Константина. Потом прискакал новый император Николай Павлович — верхом, в мундире, бледный, но спокойный. Он говорил что-то, но его не слушали.



А потом грянули залпы. Картечь ударила в гущу толпы, и площадь мгновенно превратилась в ад. Люди падали, кричали, бежали, по снегу растекалась кровь. Никодим зажмурился и начал молиться.



Когда он открыл глаза, площадь была пуста. Только груды тел, дымящиеся ружья да вороны, слетевшиеся на поживу.



— Пойдёмте, — сказал он тихо. — Здесь больше нечего делать.



Но Александр Христофорович вдруг схватил его за руку:



— Смотрите!



Из-за угла, шатаясь, вышел человек в штатском пальто. Он был без шляпы, лицо залито кровью. В руке он сжимал какой-то свёрток. Человек сделал несколько шагов и упал прямо на снег.



Они подбежали к нему. Это был молодой мужчина, лет тридцати, с тонкими, интеллигентными чертами лица. Грудь его была пробита пулей — видимо, задело картечью.



— Воды… — прошептал он. — Скажите… князю Трубецкому… что бумаги…



— Какие бумаги? — спросил Никодим, приподнимая его голову.



— Из дворца… из покоев императрицы… Книга… Кормчая… Мы взяли… но нас предали… — Он закашлялся, изо рта хлынула кровь. — Человек в сером… он сказал… что книга нужна для общего дела… а сам…



— Кто? Кто предал? — тормошил его Александр Христофорович.



Но раненый уже не слышал. Он вздрогнул последний раз и затих.



Никодим разжал его руку. В ней был зажат кожаный портфель, залитый кровью. Он открыл его — внутри лежало несколько писем и знакомая, уже виденная им в описаниях, закладка с инициалом «Е».



— Книга! — прошептал он. — Они взяли книгу из покоев императрицы! Эти… декабристы?



— Или те, кто притворялся ими, — мрачно сказал Александр Христофорович. — Помните, раненый сказал: «человек в сером предал».



Они оглянулись. Вокруг никого не было — все разбежались или лежали мёртвыми. Только снег, кровь и дым.



— Надо уходить, — сказал Никодим. — Сейчас сюда придут солдаты, нас заберут как мятежников.



Он сунул портфель под рясу, и они быстро пошли прочь, перебегая от дома к дому. Город был пуст, только изредка попадались патрули, но их удавалось обойти.



К вечеру они добрались до Литейного, где их ждал знакомый Александра Христофоровича. Там, в тепле и безопасности, Никодим разложил содержимое портфеля.



Писем было три. Первое — от неизвестного, адресованное «Дорогому другу», с призывом к действию и упоминанием «книги, которая станет основой нового законодательства». Второе — черновик прокламации, где говорилось о необходимости ограничить самодержавие и дать народу права. Третье — самое важное. Это была записка, написанная тем же почерком, что и письма, но более торопливо:



«Книга у нас. Мы взяли её из покоев вдовствующей императрицы сегодня утром, пока вся стража была отвлечена на площадь. Теперь у нас есть доказательство, что Екатерина Великая думала о конституции! Мы опубликуем её записи, и весь народ увидит, что самодержавие — не божественный закон, а лишь историческая случайность. Да здравствует Россия! Да здравствует Константин!»



Никодим перечитал записку несколько раз.



— Они взяли книгу, — сказал он. — Декабристы. Думали, что она поможет их делу. Но тогда где же она? В портфеле только письма, самой книги нет.



— Может быть, её нёс кто-то другой? — предположил Александр Христофорович. — А этот курьер вёл переписку?



— Возможно. Но тогда книга у кого-то из заговорщиков. Или у того самого «человека в сером».



Он задумался. Вся история с декабристами была ему чужда — он не одобрял ни восстаний, ни тайных обществ. Но если книга попала к ним, это меняло всё. Её могли спрятать, уничтожить, использовать — и тогда найти её станет почти невозможно.



— Надо узнать, кто из заговорщиков арестован, — сказал он. — Может быть, книга у кого-то из них.



— Узнаем, — пообещал Александр Христофорович. — Генерал Бенкендорф сейчас наверняка занят этим. Я завтра же пойду к нему.



Но на следующий день Петербург был похож на военный лагерь. Войска патрулировали улицы, аресты шли сотнями. В Зимнем дворце заседал следственный комитет. О декабристах говорили только как о государственных преступниках.



Александр Христофорович ушёл с утра и вернулся только к вечеру, усталый и мрачный.



— Плохие новости, — сказал он. — Многие арестованы. Книги ни у кого не нашли. Но есть слух, что какой-то человек в сером сюртуке пытался продать её иностранцам. Его перехватили, но книга исчезла.



— Человек в сером? — встрепенулся Никодим. — О котором говорил раненый?



— Возможно. Генерал Бенкендорф считает, что это был провокатор, внедрённый в общество декабристов. Он подговорил их украсть книгу, а потом сам её похитил. Чтобы дискредитировать их перед церковью.



— Дискредитировать?



— Ну да. Представьте: если бы стало известно, что декабристы украли церковную книгу, да ещё с записями императрицы, это вызвало бы возмущение у верующих. Их бы сочли не только политическими преступниками, но и святотатцами. Отличный способ очернить их в глазах народа.



Никодим поражённо смотрел на него.



— Кто же это сделал? Кто этот провокатор?



— Не знаем. Он скрылся. Но генерал думает, что это кто-то из высших кругов. Может быть, даже из окружения самого Николая. Или из Синода. Церковь очень боится, что декабристы могли использовать книгу для обоснования своих идей. А тут такой удобный случай — свалить на них кражу святыни.



— Значит, книга теперь у провокатора, — подвёл итог Никодим. — И мы не знаем, кто он.



— Не знаем. Но ищем.



Прошла неделя, другая. Аресты продолжались, следствие шло полным ходом. Никодим с Александром Христофоровичем сидели в своей конспиративной квартире, изучая бумаги и пытаясь найти новые следы.



Однажды вечером, когда за окнами снова мела метель, в дверь постучали. Вошёл незнакомый человек в форме почтальона и протянул пакет.



— Вам, — сказал он и ушёл.



В пакете была записка, написанная знакомым почерком — тем же, что и письма в портфеле.



«Вы ищете книгу. Она у меня. Но я не враг. Я тот, кто хотел спасти её от гибели. Декабристы хотели использовать её для своих целей, церковь — уничтожить. Я взял её, чтобы сохранить. Если хотите знать правду, приходите завтра в полночь к Исаакиевскому собору. Один. Скажете пароль: „Тридцать шестая буква“. Именем своим не подписываюсь, но поверьте: я не убийца».



Никодим перечитал записку трижды.



— Это ловушка, — сказал Александр Христофорович. — Не ходите.



— Пойду, — решил Никодим. — Если это правда, мы узнаем, где книга. Если ловушка — значит, убийца решил убрать и меня. Но тогда вы будете знать, кого искать.



— Я пойду с вами.



— Нет. Сказано — один. Но вы можете быть неподалёку, на случай опасности.



На том и порешили.



— —



Ночь с 28 на 29 декабря выдалась морозная, но тихая. Исаакиевский собор стоял в лесах — его ещё достраивали, и огромное здание казалось призраком в лунном свете. Никодим пришёл ровно в полночь. У западных дверей никого не было. Он постоял, прислушиваясь, потом тихо сказал:



— Тридцать шестая буква.



Из-за колонны вышла фигура. Высокий человек в длинной шубе, с надвинутым на лицо капюшоном.



— Вы пришли, — сказал он глухо. — Хорошо. Я знал, что вы не побоитесь.



— Кто вы? — спросил Никодим.



— Это не важно. Важно другое. Книга у меня. Но я не отдам её никому, кроме того, кто докажет, что достоин.



— Докажет? Как?



— Прочитайте, — человек протянул ему лист бумаги. — Это копия одной страницы из книги. Прочитайте и поймёте, почему я не могу отдать её ни императору, ни церкви, ни бунтовщикам.



Никодим взял лист. При свете луны он прочёл:



«Власть государя не от Бога прямо, а от народа, ибо народ, призывая князя, вручает ему власть свою. И если князь творит беззаконие, народ вправе судить его и изгнать. Сие писано не для смуты, но для разума, дабы знали потомки: самодержавие — не иго, а служение».



— Это писала Екатерина? — изумился Никодим. — Но это же… это почти революция!



— Да, — кивнул человек. — Она была умнее, чем думали. Она понимала, что рано или поздно Россия придёт к этому. И хотела, чтобы её потомки знали: она сама думала о свободе.



— И поэтому вы украли книгу у декабристов?



— Я не крал. Я спас. Они хотели обнародовать эти записи, но это привело бы к хаосу. Церковь хотела уничтожить книгу, чтобы скрыть правду. А я просто спрятал. До времени.



— До какого времени?



— До того, когда Россия созреет. Может быть, через сто лет. Может быть, двести. Тогда книга будет нужна.



Никодим молчал, переваривая услышанное.



— А убийства? — спросил он наконец. — Буслаев, священник, те, кто погиб на площади? Это тоже спасение?



— Это не я, — твёрдо сказал человек. — Клянусь Богом. Буслаева убил Сипягин, агент императрицы. Священника — тоже он, потому что старик знал правду. А на площади гибли люди по воле судьбы. Я не убивал.



— Где книга сейчас?



— В безопасном месте. Я скажу, но только если вы поклянётесь, что не отдадите её никому из ныне живущих. Только будущим поколениям.



Никодим задумался. С одной стороны, он следователь, он должен найти книгу и предъявить властям. С другой — он понимал, что правда в этих словах есть. Екатерина писала для потомков, не для современников.



— Я не могу клясться, — сказал он. — Я христианин, и ложь для меня грех. Но я обещаю, что сделаю всё, чтобы книга не стала орудием зла.



Человек в капюшоне долго смотрел на него, потом кивнул.



— Верю. Слушайте. Книга в Гатчине, в подземном ходе под дворцом. Там есть тайная комната, где Павел хранил свои бумаги. О ней мало кто знает. Я спрятал книгу там. Возьмите её, если сможете. Но помните: за вами следят. И Сипягин не остановится.



Он повернулся и быстро пошёл прочь, растворившись в темноте. Никодим не пытался его догнать. Он стоял под стенами собора и смотрел на луну, висевшую над куполом.



Через минуту подбежал Александр Христофорович.



— Кто это был? Что он сказал?



— Книга в Гатчине, — ответил Никодим. — В тайнике Павла. Но нам надо спешить. Сипягин тоже узнает.



Они быстро пошли прочь. А за ними, из-за угла, наблюдали двое. Один из них — Сипягин — усмехнулся и кивнул своему спутнику.



— Слышал? В Гатчине. Едем.



— А этих? — спросил второй.



— Пока пусть живут. Книга дороже.



Они исчезли в переулке, а Никодим и Александр Христофорович даже не подозревали, что их разговор был подслушан.



Впереди была Гатчина, а в ней — последняя схватка за тайну тридцать третьей буквы.

ГЛАВА 7. Тайная канцелярия

Санкт-Петербург, январь 1826 года

Новый год встретили в тревоге и неизвестности. Никодим с Александром Христофоровичем перебрались на новую квартиру — подальше от Литейного, где их могли выследить. Теперь они жили на Песках, в небольшом деревянном доме, принадлежавшем вдове дьякона, женщине тихой и нелюбопытной.



Дни тянулись медленно. Никодим изучал бумаги, делал выписки, строил предположения. Книга была в Гатчине — это он знал точно. Но как туда попасть? Гатчинский дворец после смерти Павла стоял полупустой, но охранялся. А теперь, после восстания, доступ туда был ещё более ограничен. Нужно было официальное разрешение, а его мог дать только император или, на худой конец, Бенкендорф.



— Я схожу к генералу, — сказал Александр Христофорович утром 3 января. — Попрошу аудиенции. Он должен нас принять.



— Идите, — согласился Никодим. — Только будьте осторожны. Сипягин теперь знает, что мы ищем книгу, и может устроить засаду.



Молодой человек ушёл, а Никодим остался ждать. Он молился, читал псалмы, но мысли его то и дело возвращались к книге. Что в ней ещё? Какие тайны хранят страницы, исписанные рукой императрицы? И главное — кто тот таинственный незнакомец, который отдал им ключ к разгадке?



Прошло два часа, три, четыре. Александра Христофоровича всё не было. Никодим начал беспокоиться. Вдруг с ним что-то случилось? Вдруг Сипягин перехватил его по дороге?



Он подошёл к окну и выглянул на улицу. Смеркалось. По пустынной улице шагали редкие прохожие, кутаясь в воротники. Ничего подозрительного. И вдруг он увидел — от угла отделились две фигуры в солдатских шинелях и направились прямо к дому.



Никодим похолодел. Он отступил от окна, быстро спрятал бумаги в тайник под половицей и перекрестился.



В дверь застучали. Громко, требовательно, не по-христиански.



— Открывай! Именем закона!



Никодим открыл. На пороге стояли двое — унтер-офицер и солдат с ружьём.



— Вы будете монах Никодим? — спросил унтер.



— Я.



— Собирайтесь. Велено доставить в Петропавловскую крепость.



— По какому делу?



— Не знаем. Наше дело маленькое — доставить. Собирайтесь, батюшка, не задерживайте.



Никодим накинул рясу, взял шапку, перекрестился на икону. Сердце колотилось, но внешне он был спокоен. Что бы ни случилось, Господь с ним.



Его вывели на улицу, посадили в сани и повезли через весь город. Морозный воздух обжигал лицо. На Неве уже встал лёд, и крепость высилась на том берегу, мрачная и неприступная.



В Петропавловской крепости Никодим бывал только раз, много лет назад, когда привозил свидетеля по одному делу. Тогда он был по другую сторону решётки. Теперь предстояло узнать, каково это — быть внутри.



Его провели через ворота, по длинному коридору, в маленькую камеру с зарешеченным окном. Топилась печь, но было всё равно холодно. Солома на нарах, деревянное ведро в углу, стол и табурет — вот и вся обстановка.



— Сидите, ждите, — сказал унтер и ушёл, заперев дверь.



Никодим сел на табурет и закрыл глаза. Он пытался понять, за что его арестовали. Старое дело? Донос от Сипягина? Или просто проверка? В любом случае, надо было держаться и не терять надежды.



Прошёл час, другой. За окном стемнело окончательно. В коридоре слышались шаги, звяканье ключей, иногда — стоны или крики из соседних камер. Крепость жила своей страшной жизнью.



Наконец, за дверью загремел замок. Вошёл тот же унтер:



— Выходи. На допрос.



Никодима повели по длинным коридорам, освещённым чадящими факелами. Вверх по лестнице, в другой корпус. Остановились перед обитой железом дверью. Унтер постучал условным стуком, дверь открылась.



— Входи.



Никодим переступил порог и оказался в просторной комнате, освещённой несколькими свечами. За столом, крытым зелёным сукном, сидел человек. Он поднял голову, и Никодим едва не вскрикнул от удивления.



За столом сидел Александр Христофорович. Только не в штатском сюртуке, как обычно, а в мундире с серебряными эполетами. Лицо его было серьёзным, даже суровым.



— Садитесь, отец Никодим, — сказал он, указывая на стул перед столом. — Нам надо поговорить.



Никодим сел, не сводя с него глаз.



— Вы… вы арестовали меня? — спросил он.



— Не я. Арест произведён по приказу Тайной канцелярии. Но я здесь, чтобы объяснить вам ситуацию.



Он помолчал, потом продолжил:



— То, что я скажу, должно остаться между нами. Вы понимаете?



Никодим кивнул.



— Дело в том, что ваше расследование привлекло внимание очень высоких особ. Император Николай Павлович лично заинтересован в том, чтобы книга была найдена. Но найдена определённым образом — так, чтобы не навредить государству.



— И поэтому меня арестовали?



— Поэтому. Формально вы арестованы по старому делу — тому самому, за которое были сосланы в монастырь. Это дело пересмотрено, и вы можете быть либо оправданы, либо осуждены пожизненно. Всё зависит от вашего поведения.



Александр Христофорович говорил спокойно, но в глазах его была тревога.



— Вам предлагают сделку, — сказал он. — Вы продолжаете поиски книги, но теперь официально, как доверенное лицо Тайной канцелярии. Все материалы, которые вы найдёте, вы передаёте нам. Никакой самодеятельности. Если вы найдёте книгу, вы будете помилованы и получите возможность вернуться к нормальной жизни. Если нет… Сами понимаете.



— А если я откажусь?



— Тогда вы останетесь здесь. Ваше дело будет рассмотрено обычным порядком, и, учитывая ваше прошлое, приговор будет суров. Скорее всего, каторга.



Никодим задумался. Выхода не было. Он понимал, что власти просто используют его знания. Но другого пути найти книгу и, возможно, спасти её от уничтожения, у него не было.



— Я согласен, — сказал он. — Но с одним условием.



— С каким?



— Книга, если я её найду, не будет уничтожена. Я хочу, чтобы её передали на хранение в Синодальную библиотеку, под замок, но не уничтожали. Это исторический документ, и потомки должны знать правду.



Александр Христофорович усмехнулся.



— Вы торгуетесь, батюшка. Хорошо. Я передам ваше условие. Думаю, его примут. Император не варвар, он понимает ценность истории.



— Тогда я согласен.



— Отлично. — Молодой человек встал и протянул ему руку. — С этого момента вы — вольный человек. Но помните: за вами будут следить. Каждый ваш шаг. Если вы попытаетесь обмануть нас, последствия будут ужасны.



Никодим пожал протянутую руку.



— Я понимаю. Что теперь?



— Теперь вы вернётесь на свою квартиру. Там вас ждёт пакет с документами — всё, что удалось собрать о Гатчинском дворце и тайниках Павла. Завтра утром мы выезжаем в Гатчину. Время не ждёт.



Он проводил Никодима до двери, но на пороге остановил:



— И ещё, отец Никодим. Тот разговор у Исаакиевского собора — мы знаем, что его подслушали. Сипягин уже в Гатчине. Он опередил нас. Надо спешить.



Никодим вышел в коридор. Сердце его колотилось. Сипягин в Гатчине. Если он найдёт книгу раньше, всё пропало.



Унтер проводил его к выходу, и через полчаса он уже стоял на набережной, глядя на тёмную громаду крепости. Снег падал крупными хлопьями, гася фонари. Где-то там, за Невой, ждала его квартира, а в ней — новые бумаги и новая надежда.



Но когда он вошёл в дом, его ждал сюрприз. Вдова дьякона, бледная и испуганная, сказала, что час назад приходили какие-то люди, перерыли всю комнату и забрали все бумаги, которые там были.



— Они сказали, что по приказу Тайной канцелярии, — плакала старуха. — Я не могла остановить.



Никодим бросился в комнату. Всё было вверх дном — матрас распорот, половицы выворочены, иконы сброшены на пол. Бумаг, конечно, не было. Исчезли дневник отца Иоанна, письма Нелидовой, копия страницы из книги, которую дал незнакомец, — всё.



Он вышел на крыльцо и сел на заснеженную ступеньку. Сипягин. Или его люди. Они опередили. Теперь у них все сведения, и они тоже знают про Гатчину.



Через час прибежал Александр Христофорович. Увидев разгром, он выругался, но быстро взял себя в руки.



— Ничего, — сказал он. — Главное мы помним. Тайник под дворцом. Подземный ход. Надо ехать немедленно.



— А если они уже нашли книгу?



— Не нашли бы — не грабили бы квартиру. Значит, ещё ищут. У нас есть шанс.



Они собрали остатки вещей и вышли на улицу. Наняли извозчика и поехали на Московскую заставу, откуда начиналась дорога на Гатчину.



Всю дорогу Никодим молчал, глядя на мелькающие за окном поля и перелески. Мысли его были в Гатчине, в подземельях дворца, где ждала книга. Тридцать шестая буква, написанная рукой императрицы, должна была наконец открыть свою тайну.



Или похоронить их под обломками старого замка.

ГЛАВА 8. Торжок и старая вера

Тверская губерния, январь 1826 года

Дорога от Петербурга до Торжка заняла трое суток. Ехали без остановок, меняя лошадей на почтовых станциях, не обращая внимания на мороз и метель, то и дело заметавшую тракт. Никодим молчал, глядя на бесконечные снежные поля, изредка прерываемые тёмными пятнами деревень. Александр Христофорович дремал, укутавшись в шубу, но и во сне лицо его оставалось напряжённым.



В Торжок въехали на рассвете. Город открылся им внезапно — древние церкви, купеческие особняки, заснеженные крыши, над которыми поднимался дым из печных труб. Торжок славился не только своими золотошвейками, но и староверами — здесь, в глухих лесах Тверской губернии, издавна селились раскольники, бежавшие от никоновых реформ.



— Куда теперь? — спросил Александр Христофорович, протирая глаза.



— В Затверечье, — ответил Никодим. — Там, говорят, старообрядческая слобода. Если кто и знает про книгу, то только тамошние старцы.



Они оставили сани на постоялом дворе и пошли пешком через мост. За Тверцой начиналась другая жизнь — кривые улочки, деревянные дома с глухими заборами, ни одного кабака или лавки. Здесь селились люди, не признававшие новшеств, жившие по старым обычаям.



Никодим знал, что к староверам просто так не придешь. Надо было искать проводника, человека, которому они доверяют. И такой человек у него был — старый знакомый ещё по синодальным делам, купец Антип Тимофеевич Суслов, который тайно помогал следствию, но сам был из староверов.



Суслов держал кожевенную лавку на базарной площади. Они нашли её без труда — над входом висела вывеска с изображением сапога. Внутри пахло кожей и дёгтем, на полках лежали товары, но покупателей не было.



— Антип Тимофеевич, — окликнул Никодим, заглядывая за прилавок.



Из задней комнаты вышел невысокий плотный мужик с окладистой бородой и умными, цепкими глазами. Увидев Никодима, он нахмурился, но потом узнал.



— Батюшка! — удивился он. — Какими судьбами? Давненько не виделись. А вы, слышал, в монастыре теперь?



— В монастыре, Антип Тимофеевич. Но дело у меня к тебе, важное.



Суслов оглянулся на дверь, потом махнул рукой:



— Проходите в горницу. Там поговорим.



В горнице, убранной по-купечески — с иконами в углу, тяжёлыми шкафами и пузатым самоваром на столе — они сели. Суслов налил чаю, пододвинул мёд и калачи.



— Сказывай, батюшка. Что за дело?



Никодим достал обрывок закладки с ломбардом и положил на стол.



— Знаешь это?



Суслов взял бумажку, долго рассматривал, потом поднёс к свету. Лицо его изменилось.



— Откуда это у тебя? — спросил он тихо.



— С места убийства, Антип Тимофеевич. Человека убили из-за книги, в которой была такая закладка. Книга та — Кормчая 1787 года, с пометами императрицы Екатерины. Мы ищем её.



Суслов молчал долго, потом вздохнул.



— Знаю эту книгу, — сказал он. — Слышал о ней. У нас в общине о ней говорили. Давно, ещё при стариках.



— Что говорили?



— Что была такая книга. Её привезли к нам в скиты ещё при императрице. Какой-то вельможа бежал от гнева, просил убежища. И книгу привёз. У нас её хранили, как великую святыню, потому что в ней было что-то важное. Потом вельможа забрал книгу обратно, когда его простили. И след простыл.



— А ломбард этот? — Никодим показал на закладку. — Он ваш?



— Наш, — кивнул Суслов. — Это знак нашей общины. Такими закладками мы метили книги, которые проходили через наши руки. Каждая община имела свой рисунок. Этот — наш, торжокских. Значит, книга у нас была.



— Была? А сейчас?



Суслов развёл руками.



— Не знаю, батюшка. Может, и есть у кого. Надо у старцев спросить. Они всё ведают.



— Где мне найти старцев?



— Далеко, — покачал головой купец. — В лесах, за Торжком. Верстах в тридцати отсюда, за рекой, есть скит. Там отец Иринарх живёт, старец великий. К нему иди. Он скажет.



Никодим и Александр Христофорович переглянулись.



— Проводишь? — спросил молодой человек.



— Провожу, — согласился Суслов. — Только осторожно. Там места глухие, а сейчас зима, не ровен час, заблудитесь.



Они вышли в тот же день. Суслов взял лошадь с санями, и они поехали по заснеженной дороге в лес. Чем дальше, тем глуше становилось вокруг. Деревья обступали дорогу, ветви гнулись под тяжестью снега. Ни души, ни звука — только скрип полозьев да изредка крик вороны.



К вечеру добрались до скита. Это была небольшая деревушка, затерянная в лесу, с десятком изб и деревянной церковкой, крытой тёсом. Над церковкой — восьмиконечный крест, старый, дониконовский.



Суслов постучал в крайнюю избу. Вышел монах в чёрной рясе, с длинной седой бородой. Оглядел пришельцев, поклонился.



— Мир вам. Кого ищете?



— Отца Иринарха, — сказал Суслов. — Дело важное.



Монах впустил их в избу. Внутри было тепло, пахло ладаном и сушёными травами. У окна, за книгой, сидел старец — сухой, высокий, с пронзительными глазами. Он поднял голову, и Никодим почувствовал, что этот человек видит его насквозь.



— Садитесь, — сказал старец голосом тихим, но властным. — Антип, ты зачем привёл чужих?



— Дело у них, отче, — поклонился Суслов. — Про книгу пытают. Кормчую, с пометами царицы.



Старец долго смотрел на Никодима, потом перевёл взгляд на Александра Христофоровича.



— Откуда вы?



— Из Петербурга, отче, — ответил Никодим. — Ищем книгу, чтобы спасти её от уничтожения.



— Спасти? — усмехнулся старец. — Или для начальства своего?



— И для начальства тоже, — честно сказал Никодим. — Но и для правды. В книге той — мысли императрицы, которые могут изменить многое. И люди гибнут из-за неё.



Отец Иринарх вздохнул, погладил бороду.



— Знаю про книгу, — сказал он. — Давно знаю. Ещё от старцев слышал, что была такая. И что прошла она через наши руки. Давно, при бабке нынешнего государя.



— А где она сейчас? — спросил Александр Христофорович.



— Не знаю, — покачал головой старец. — Была у нас, потом ушла. След простыл. Но недавно, с месяц назад, приходил к нам человек. Из Петербурга. Спрашивал про ту же книгу.



Никодим насторожился.



— Кто? Как выглядел?



— Высокий, в военном сюртуке, лицо грубое, со шрамом. Глаза злые. Говорил, что ищет книгу для важного дела. Мы ему ничего не сказали. Не люблю я таких.



— Сипягин, — выдохнул Александр Христофорович. — Опередил.



— Он ушёл? — спросил Никодим.



— Ушёл. Но недалеко. Он тут неподалёку, в Торжке, остановился. Ждёт чего-то. Или кого-то.



Никодим задумался. Сипягин здесь, значит, они тоже на верном следу. Надо спешить.



— Отче, — обратился он к старцу. — Может быть, вы знаете, куда дальше ведёт след? Кто ещё может знать о книге?



Отец Иринарх помолчал, потом сказал:



— Есть у нас в общине один человек. Брат Амвросий. Он старый уже, но память у него хорошая. Он много лет назад видел эту книгу. Может, расскажет что.



— Где он?



— Далеко. На Волге, под Рыбинском. Там у нас скит, где он живёт. Но сейчас зима, дороги тяжёлые. Пока доедешь…



— Доедем, — решительно сказал Никодим. — Дайте нам письмо к нему, чтобы он поверил.



Старец кивнул, взял бумагу и написал несколько строк древним, красивым почерком. Потом запечатал письмо и протянул Никодиму.



— С Богом. Но помни: книга эта опасна. Многие за неё погибли. И ещё погибнут.



— Я знаю, отче. Но не найти её — ещё хуже.



Они поклонились и вышли. На улице уже стемнело, мороз крепчал. Суслов повёз их назад, в Торжок. Всю дорогу молчали, каждый думал о своём.



В Торжке они переночевали у Суслова, а наутро собрались ехать дальше. Но у крыльца их ждал сюрприз.



— Батюшка, — шепнул Суслов, выходя на крыльцо. — Тут это… человек приходил. От Сипягина. Сказал, что если вы поедете на Волгу, то не доедете. И книгу не найдёте.



Никодим похолодел.



— Как он узнал?



— Не знаю. Но предупредить велел. Мол, уходите по-хорошему, пока целы.



Александр Христофорович выругался.



— Значит, они знают, куда мы едем. Надо менять планы.



— Не менять, — возразил Никодим. — Ехать. Но другой дорогой. И быстрее.



Они выехали немедленно, даже не позавтракав. Суслов дал им своих лошадей и проводил до околицы.



— Бог в помощь, — сказал он на прощание. — И берегитесь.



Они поехали не по главному тракту, а проселочными дорогами, через деревни и леса. Дорога была тяжёлая — снег глубокий, лошади выбивались из сил. Но они ехали, останавливаясь только для того, чтобы сменить лошадей на попутных станциях.



Через три дня, измученные, замёрзшие, они добрались до Рыбинска. Это был небольшой городок на Волге, занесённый снегом. Здесь они узнали, что скит брата Амвросия находится ниже по реке, вёрст за сорок, в лесу.



— На лошадях не проехать, — сказал местный мужик, у которого они спросили дорогу. — Там только по реке, на санях по льду. Но сейчас лёд не везде крепкий, промоины есть. Опасно.



— Поедем, — решил Никодим. — Рискнём.



Они наняли сани с широкими полозьями и поехали по Волге. Река была скована льдом, но кое-где чернели промоины, пар поднимался над водой. Возница правил осторожно, объезжая опасные места.



К вечеру показался лес на берегу, а в лесу — огоньки. Скит стоял на высоком берегу, окружённый частоколом. Они въехали в ворота и остановились у большой избы.



На стук вышел молодой монах. Увидев приезжих, нахмурился.



— Кого надо?



— Брата Амвросия. От отца Иринарха письмо.



Монах взял письмо, ушёл. Вернулся через минуту и молча кивнул, приглашая войти.



В избе было тепло, горели свечи. У печи сидел древний старик, сгорбленный, с трясущимися руками. Глаза его, однако, были живыми, умными.



— Садитесь, — сказал он скрипучим голосом. — Читал я письмо. Что хотите знать?



— О книге, отче, — сказал Никодим, садясь рядом. — О Кормчей с пометами императрицы. Говорят, она через ваши руки прошла.



Старик долго молчал, потом заговорил:



— Было дело. Давно, ещё при матушке Екатерине. Привёз к нам книгу один человек. Вельможа. Сказывал, что от гнева бежит. Мы его укрыли. И книгу у него взяли на хранение.



— Кто был этот вельможа?



— Не знаю. Имени не называл. Но по всему видно — большой человек. Из самых верхов. Он у нас недолго прожил, месяца два. Потом уехал, и книгу забрал.



— А больше ничего не помните? Может, говорил что-то о книге?



— Говорил, — кивнул старик. — Говорил, что в книге той — тайна великая. Что сама императрица писала на полях свои мысли. И что мысли те — о воле, о свободе, о том, как Россию устроить по-новому. Он говорил, что если эти мысли станут известны, то многое переменится.



— А вы сами видели книгу?



— Видел. Я тогда молодой был, помогал старцам. Книга была большая, в кожаном переплёте, с золотым тиснением. На полях — записи, сделанные странными чернилами. Почти невидимыми. Их надо было нагревать, чтобы прочесть.



Никодим вздрогнул. Всё сходилось.



— А что случилось с книгой потом? Куда она делась?



— Не знаю, — вздохнул старик. — Вельможа её забрал. А потом, много лет спустя, до нас дошёл слух, что книга опять у нас, у староверов. Но уже в другом месте. На Нижней Волге, говорят, в скитах под Саратовом. Туда её кто-то привёз.



— Кто привёз?



— Того не ведаю. Может, тот же вельможа. Может, другой. Но слух был.



Никодим и Александр Христофорович переглянулись. Опять след уходил дальше.



— А не знаете, отче, что это за скиты под Саратовом? Кому книга могла попасть?



Старик задумался, потом сказал:



— Есть там, на Иргизе, большие скиты. Наши, поповцы. Там сильное братство, много книг древних хранят. Если книга у них, то найти её трудно — они чужих не пускают.



— Но мы должны попробовать, — сказал Никодим. — Слишком много жизней уже положено.



— Попробуйте, — согласился старик. — Только будьте осторожны. Там сейчас неспокойно. Говорят, большой собор у них будет. Старцы со всей России съезжаются. Решать будут важные дела.



— Какие дела?



— Разные. О вере, о власти. Может, и о книге вашей. Если она у них, то на соборе решат, что с ней делать.



Никодим почувствовал, как холодок пробежал по спине. Собор староверов. Если книга у них, и они решат её уничтожить как ересь — всё пропало.



— Когда собор? — спросил он.



— Скоро. Через неделю, говорят. На Крещение.



— Мы должны успеть, — сказал Александр Христофорович. — Надо ехать в Саратов.



— Успеете ли? — усомнился старик. — Дорога дальняя, тысяча вёрст. А зима, метели.



— Успеем, — твёрдо сказал Никодим. — Бог даст, успеем.



Они поклонились старцу, поблагодарили и вышли. На улице мороз кусал лицо, звёзды горели ярко в чёрном небе.



— Надо ехать немедленно, — сказал Александр Христофорович. — Лошадей сменим в Рыбинске и дальше, на Нижний.



— А Сипягин? — спросил Никодим. — Он тоже здесь, где-то рядом. Он может опередить.



— Будем надеяться, что он ещё не знает про собор. Или что мы успеем раньше.



Они сели в сани и поехали назад, в Рыбинск. Всю дорогу Никодим молчал, только молился про себя. Он чувствовал, что близится развязка. Тайный собор староверов решит судьбу книги. А вместе с ней — судьбу многих людей и, может быть, всей России.



Тридцать шестая буква ждала своего часа.

ГЛАВА 9. Купеческий караван

На Волге, близ Ярославля, январь 1826 года

Никодим в жизни не думал, что ему доведется стать купцом. А уж тем более — купцом-книжником, торгующим старыми рукописями и церковными фолиантами. Но когда сани остановились на высоком берегу Волги, и он увидел внизу, на льду, целый город из саней, кибиток и крытых возков, он понял: другого способа проникнуть в мир староверов у них нет.



— Вот он, караван, — сказал Александр Христофорович, указывая вниз. — Каждую зиму купцы собираются здесь, чтобы вместе идти по Волге до Нижнего, а то и до Саратова. Так безопаснее — и от разбойников, и от непогоды.



Никодим всмотрелся. По льду реки, вытянувшись на версту, стояли десятки саней — от простых розвальней до богатых крытых возков, расписанных узорами. Между ними суетились люди, дымились костры, ржали лошади. Настоящий передвижной город.



— Нам надо прибиться к какому-то обозу, — продолжал молодой человек. — Я договорился с одним купцом, Акинфием Стромиловым. Он везет товар в Астрахань. Согласился взять нас с собой, если мы поможем с охраной. Я сказал, что вы — купец из Новгорода, торгуете старыми книгами, а я — ваш приказчик.



Никодим усмехнулся:



— Из меня купец, как из тебя монах. Но попробуем.



Они спустились на лёд. Стромилов оказался грузным мужиком лет пятидесяти, с окладистой рыжей бородой и хитрыми глазами. Он оглядел Никодима с подозрением, но присутствие Александра Христофоровича, одетого в добротный купеческий тулуп, его успокоило.



— Книгами, говорите, торгуете? — спросил он, попыхивая трубкой. — Дело хорошее. Только нынче на книги спрос невелик. Больше на чай да на железо.



— Мои книги особые, — ответил Никодим, стараясь говорить погрубее. — Старообрядческие. Для своих.



Стромилов оживился:



— Для своих? Это другой разговор. У нас в караване много таких, кто за старую веру держится. Может, и сторгуетесь.



Так они стали частью каравана. Их поместили в крытый возок, где можно было лежать и даже сидеть, не сгибаясь. Внутри стояла печурка-жестянка, от которой шло тепло, и было даже уютно.



— Главное — не высовываться, — сказал Александр Христофорович, когда они остались одни. — И слушать, о чём говорят. Если книга у староверов, они могут упомянуть о ней в разговорах.



Караван тронулся наутро. Длинной вереницей сани потянулись по льду Волги. Впереди ехали самые богатые купцы, за ними — середняки, в хвосте — беднота с одним-двумя мешками товара. По бокам скакали верховые с ружьями — охрана от разбойников, которых в те годы в приволжских лесах водилось немало.



Никодим смотрел на бескрайние снежные просторы, на замерзшую реку, на тёмные леса по берегам и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он сидел в монастырской келье, читал псалмы и думал, что его жизнь кончена. А теперь он едет через пол-России, ищет книгу, из-за которой гибнут люди, и сам рискует погибнуть каждую минуту.



На второй день пути случилось то, чего они ждали. К вечеру, когда караван остановился на ночлег, к их возку подошёл невысокий старичок в овчинном тулупе.



— Слышал, книжник тут у вас, — сказал он, обращаясь к Никодиму. — Правда, что ли, книгами торгуешь?



— Правда, — ответил Никодим. — А тебе какие?



— Старые нужны. Дониконовские. Есть?



— Есть. А что ищешь?



Старичок оглянулся и понизил голос:



— Может, слышал про книгу такую — Кормчую? Говорят, по Волге её везут. На собор, в Иргиз.



Никодим похолодел, но виду не подал.



— Слышал, — сказал он небрежно. — А что за книга?



— Важная. Очень важная. Сам я не видел, но люди говорят — в ней такая тайна, что всю Россию перевернуть может.



— Кто же её везёт?



— Не знаю. Говорят, с верховьев, с Твери. Передают из рук в руки, как знак. Один везёт до Ярославля, другой — до Костромы, третий — дальше. Чтобы никто не знал всего пути.



Никодим переглянулся с Александром Христофоровичем. Вот оно! Книгу везут на собор, и везут тайно, переправляя от человека к человеку, чтобы сбить след.



— А ты сам откуда? — спросил Никодим.



— Я-то? Местный, костромской. В скиту при церкви живу. У нас тоже староверы, только не поповцы мы, беспоповцы. А книга эта, говорят, для поповцев. Они на Иргизе собор собирают, важное дело решать будут.



— А что за дело?



— Разное говорят. Может, о книге той самой. Может, о власти. Тёмное дело.



Старичок посидел ещё немного, выпил чаю и ушёл. А Никодим долго не мог заснуть, глядя на угли в печурке.



— Значит, книга в пути, — сказал он тихо. — Её везут по Волге. И мы едем по Волге. Где-то рядом она.



— Или впереди, — добавил Александр Христофорович. — Надо узнать, кто именно её везёт. И перехватить раньше, чем она попадёт на собор.



— А если Сипягин тоже здесь? — спросил Никодим. — Он может быть в караване, под видом кого-то.



— Может. Надо быть осторожными.



Наутро они продолжили путь. Теперь Никодим внимательно присматривался к попутчикам. Кто из них может быть тем самым тайным курьером? Купец, везущий чай? Монах, приставший к каравану? Странник, идущий пешком по льду?



В Ярославле караван стоял два дня — купцы меняли товар, торговали на местном рынке. Никодим с Александром Христофоровичем ходили по городу, прислушивались к разговорам, но ничего не узнали.



На третий день тронулись дальше. Теперь Волга стала шире, берега — ниже. Начинались заволжские леса, дремучие, тёмные, где, по слухам, скрывались разбойничьи шайки.



— Дальше пойдём осторожнее, — сказал Стромилов, когда караван вытянулся на льду. — Тут места глухие, лихие люди шалят.



И действительно, в тот же день, когда стемнело, на караван напали. Сначала Никодим услышал крики, потом выстрелы. Выглянув из возка, он увидел — по льду скачут всадники в чём-то тёмном, машут саблями. Купцы отбивались, кто чем мог.



— Сиди! — крикнул Александр Христофорович и выскочил наружу с пистолетом.



Никодим остался в возке, сжимая в руке нож — единственное оружие, которое у него было. Снаружи слышались крики, ругань, выстрелы. Кто-то упал, закричал страшно, потом затих.



Вдруг дверца возка распахнулась. Внутрь просунулась голова в башлыке, с горящими глазами.



— А ну, выходи! — заорал голос.



Никодим ударил ножом наугад. Попал в плечо. Голова исчезла, раздался вой. А через минуту всё стихло.



Когда он выглянул, на льду лежало несколько тел. Разбойники ускакали, бросив раненых. Купцы перевязывали своих, считали потери.



Александр Христофорович вернулся бледный, с окровавленной рукой.



— Царапина, — сказал он на вопрос Никодима. — Пуля задела. Пустяки.



Но лицо его было встревоженным.



— Что? — спросил Никодим.



— Я видел его, — тихо сказал молодой человек. — Сипягина. Он был среди нападавших. Я узнал его по шраму.



Никодим похолодел.



— Значит, он здесь. И он знает, что мы в караване.



— Не знает. Но догадывается. Нападение могло быть для того, чтобы проверить, кто здесь. Или чтобы найти книгу.



— Но книга не у нас, — возразил Никодим. — Она где-то в другом возке.



— Или у него самого. Может, он уже нашёл её и теперь заметает следы.



Они просидели до утра, не смыкая глаз. Утром караван тронулся дальше, но теперь ехали быстрее, не останавливаясь на ночлег.



На шестой день пути, уже за Костромой, к их возку подошёл молодой парень в рваном тулупе.



— Дяденька, — сказал он, обращаясь к Никодиму. — Тут это… велено передать.



Он сунул в руку Никодиму свёрток и быстро ушёл, растворившись в толпе.



Никодим развернул свёрток. Внутри была закладка — точно такая же, с ломбардом, как та, что нашли у Буслаева. И записка: «Книга там, где три реки сходятся. Жди знака».



— Три реки, — прошептал он. — Это где? Ока, Волга, Кама? Или что-то другое?



— Может быть, у Саратова? — предположил Александр Христофорович. — Там Волга и Самара, но это две. Или у Нижнего — Ока и Волга. Тоже две.



— Значит, не здесь. Дальше.



Они спрятали закладку и стали ждать. Караван шёл дальше, к Нижнему Новгороду, а оттуда — вниз, к Саратову. А где-то рядом, в этом же караване, ехала книга, передаваемая из рук в руки, как священный знак.



И где-то рядом ехал Сипягин, готовый убить любого, кто встанет у него на пути.

ГЛАВА 10. Пожар на барже

На Волге, ниже Костромы, январь 1826 года

Караван двигался медленно, растянувшись по льду на версту. Никодим с Александром Христофоровичем ехали в своем возке, изредка выглядывая наружу, чтобы размять затекшие ноги. Мороз стоял крепкий, но безветренный, и солнце, поднимавшееся над заснеженными берегами, слепило глаза.



После нападения разбойников купцы стали осторожнее. Вперед выслали дозорных, по бокам ехали верховые с ружьями. Стромилов, их покровитель, хмурился и все чаще поглядывал на небо — не к метели ли.



— До Нижнего еще дня три, — говорил он, останавливаясь у их возка. — А там река шире, ветер гуляет. Как бы буран не ударил.



Никодим слушал вполуха. Мысли его были заняты другим — запиской, которую передал странный парень, и закладкой с ломбардом. «Книга там, где три реки сходятся». Где это? Он перебирал в памяти карты, которые видел когда-то в Синодальной библиотеке. Ока впадает в Волгу у Нижнего Новгорода — это две реки. Кама — у Казани, тоже две. А где три? Может быть, у Саратова, где Волга принимает Самару? Но это опять две. Или у Астрахани, где Волга делится на рукава? Но там не слияние, а дельта.



— Не мучайтесь, — сказал Александр Христофорович, видя его задумчивость. — Будет знак — тогда и поймем. А пока надо ехать и слушать.



На второй день после Костромы, когда караван остановился на ночлег у небольшого села Молвитино, к ним подошел высокий старик в долгополом тулупе, подпоясанный кушаком. Лицо у него было суровое, с глубокими морщинами и белой бородой, а глаза смотрели пронзительно, как у человека, привыкшего повелевать.



— Вы книжники? — спросил он, обращаясь к Никодиму.



— Книжники, — ответил тот осторожно.



— Слыхал про вас. Говорят, старые книги ищете. Кормчую, сказывают?



Никодим внутренне напрягся, но виду не подал.



— Ищем. А ты что знаешь?



— Знаю, — старик понизил голос. — Я с баржи. Товар везу в Астрахань. У нас на барже тоже книжник едет. Только он не торгует, он везет что-то. Очень важное, говорит. И очень боится. Все время оглядывается, ни с кем не говорит.



Никодим переглянулся с Александром Христофоровичем.



— Где эта баржа? — спросил молодой человек.



— А вон, у берега стоит, — старик махнул рукой в сторону реки. — Вмерзла в лед, ждет, когда караван подойдет. Мы тоже к вам прибиться хотим — вместе безопаснее.



— А что за человек? — спросил Никодим. — Как выглядит?



— Молодой еще, лет тридцати, чернявый, в хорошем тулупе. Грамотный, видно. Все с книгой какой-то сидит, читает. А когда кто подходит — прячет.



Никодим почувствовал, как сердце забилось чаще. Неужели книга здесь? Так близко?



— Можно с ним поговорить? — спросил он.



— Попробуй, — пожал плечами старик. — Только он нелюдимый. Может, и не захочет.



Они договорились, что Никодим завтра утром сходит на баржу под видом торговца книгами. А пока надо было ждать и молиться, чтобы Сипягин не опередил.



Ночь прошла тревожно. Никодим почти не спал, все прислушивался к звукам. Где-то лаяли собаки, скрипел снег под ногами караульных, иногда доносился говорок из соседних возков. Луна светила ярко, и на льду было видно далеко.



Под утро, когда небо только начало светлеть, он задремал. И сквозь сон услышал крик:



— Пожар! Горим!



Никодим вскочил. Выглянул из возка — и обмер. На льду, недалеко от берега, полыхала баржа. Огромный костер вздымался к небу, освещая все вокруг багровым светом. Слышны были крики людей, треск дерева, ржание лошадей.



— Туда! — крикнул он Александру Христофоровичу, и они бросились к месту пожара.



Люди бежали со всех сторон, но подойти близко было невозможно — жар стоял нестерпимый. Баржа горела, как свеча, и было ясно, что спасти ничего нельзя.



— А люди? — спрашивали в толпе. — Кто там был?



— Человек пять, — отвечал кто-то. — Да все, видно, сгорели.



Никодим стоял, глядя на огонь, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Книга. Если она была на этой барже, она погибла. Все их поиски, все смерти — напрасно.



Баржа горела часа два. Когда огонь стих, и обгоревший остов начал оседать в лед, люди подошли ближе. Вокруг валялись обугленные доски, какие-то железки, остатки товара. И тела — черные, скорченные, страшные.



Никодим подошел к тому месту, где, по словам старика, должен был находиться возок с книгой. Но ничего похожего на книгу не было — только пепел да обгоревшее железо.



— Книга… — прошептал он. — Если она была здесь, она сгорела.



— Не факт, — тихо сказал Александр Христофорович. — Смотрите.



Он указал на следы. От баржи, через лед, тянулась цепочка свежих следов — кто-то бежал от пожара, но не к берегу, а в сторону, к лесу. Следы были неглубокие, словно человек был легко одет и бежал быстро.



— Он выжил, — понял Никодим. — И, возможно, с книгой.



Они пошли по следам. Те привели к лесу, где среди деревьев стояла небольшая избушка — охотничья или рыбацкая. Дверь была приоткрыта. Никодим толкнул ее — и отшатнулся.



На полу, в луже крови, лежал молодой чернявый человек в хорошем тулупе. Горло его было перерезано, а глаза широко открыты, словно он не ожидал смерти. Рядом валялась пустая сумка.



— Книги нет, — сказал Александр Христофорович, обыскав избушку.



— Значит, убийца забрал ее, — ответил Никодим. — И поджег баржу, чтобы замести следы. Все, кто видел книгу, должны умереть.



— Но мы ее не видели, — возразил молодой человек.



— Мы — нет. А те, кто был на барже, видели. И они сгорели. А этот успел убежать, но его догнали.



Они вышли из избушки и пошли назад, к каравану. По дороге их догнал старик, что говорил с ними накануне. Он был бледен и трясся.



— Господи, спаси и помилуй, — крестился он. — Все сгорели. И книжник тот… я его видел перед самым пожаром, он с кем-то говорил. С человеком в сером тулупе. А потом — пожар.



— Человек в сером? — переспросил Никодим. — Кто это?



— Не знаю. Чужой, не из наших. Приезжал на санях, спрашивал про книжника. Я еще подумал — зачем? А теперь…



Никодим и Александр Христофорович переглянулись. Сипягин. Конечно, он. Он опередил их, нашел книгу, убил курьера и поджег баржу. Но где теперь книга? У него?



— Надо искать его, — сказал Александр Христофорович. — Он не мог уйти далеко.



Они бросились к саням, но возница сказал, что час назад какие-то сани уехали вниз по Волге, в сторону Нижнего. И лошади у них были быстрые, хорошие.



— Догоним? — спросил Никодим.



— Попробуем.



Они отпросились у Стромилова, сказав, что срочное дело, и помчались вниз по реке. Лошади неслись быстро, но следы впереди таяли в снежной мгле. К вечеру они добрались до Нижнего Новгорода, но там никто не видел человека в сером тулупе.



— Ушел, — сказал Александр Христофорович, когда они остановились на постоялом дворе. — Книга у него.



— Или нет, — задумчиво ответил Никодим. — Если он убил курьера, книга у него. Но зачем ему тогда поджигать баржу? Чтобы скрыть убийство? Или чтобы мы думали, что книга сгорела?



— Вы думаете, он мог спрятать книгу где-то еще?



— Не знаю. Но одно ясно: тот, кто вез книгу, методично заметал следы. Он убивал всех, кто ее видел. Буслаев, священник, этот курьер… И теперь книга у него. Но кто он?



Они просидели до утра, строя догадки. А утром их ждал новый сюрприз. На постоялый двор пришел мальчишка и протянул Никодиму записку:



«Вы ищете книгу. Она у того, кого вы не ждете. Скоро все узнаете. Ждите знака на слиянии трех рек».



— Опять три реки, — прошептал Никодим. — Что это значит?



— Не знаю, — ответил Александр Христофорович. — Но мы должны ехать дальше. Вниз по Волге. Туда, где она встречается с Окой и… с чем-то еще?



— С Камой? Но Кама ниже.



— Значит, будем искать.



Они выехали из Нижнего, когда солнце уже поднялось. Впереди была бесконечная заснеженная река, а за ней — тайна, которую предстояло разгадать.

ГЛАВА 11. Иргизские монастыри

Саратовская губерния, февраль 1826 года

Волга к концу января встала намертво. Лёд под сапогами звенел, как чугун, и когда Никодим ступал на него, ему казалось, что он идёт по огромному зеркалу, в котором отражается белое небо и белые берега. От Нижнего до Саратова добирались почти две недели — с остановками, ночёвками в придорожных сёлах, вечными разговорами с купцами и бродягами. Александр Христофорович больше не скрывался: при нём была бумага от Бенкендорфа, и он официально именовался чиновником особых поручений, а Никодим — его помощником.



Но именно это и мешало. Чем дальше они углублялись в старообрядческие земли, тем холоднее становились взгляды местных жителей. Тут не любили ни чиновников, ни полицию, ни тем более людей с императорскими бумагами. Иргиз, о котором говорил старец из Торжка, был особым миром — миром, жившим по своим законам, не признававшим никоновых реформ и синодального начальства.



— Говорят, там несколько скитов, — рассказывал Александр Христофорович, перелистывая бумаги, которые раздобыл в Саратове. — Мужские и женские. Самый большой — Спасо-Преображенский монастырь. Там игумен — отец Сергий, человек очень влиятельный. Если книга у них, он должен знать.



— Если она у них, — задумчиво повторил Никодим. — Но после того пожара на барже я уже ни в чём не уверен.



— Записка же была — «жди знака на слиянии трёх рек». А Иргиз как раз при слиянии? — спросил молодой человек.



— Иргиз — это река, приток Волги. Но она одна. Где тут три?



— Может, не реки, а дороги? Или какие-то другие три?



Никодим только покачал головой. Загадка оставалась загадкой.



К Иргизу подъехали на исходе дня. Солнце уже клонилось к закату, и снег на полях порозовел. Вдалеке показались купола — странные, не такие, как в обычных церквях. Старообрядческие храмы строились по-своему: без пышных барокко, без золота, сурово и просто. И кресты на них были восьмиконечные, дониконовские.



Их встретили у ворот — двое здоровенных мужиков с палками, но без оружия. Глаза смотрели настороженно.



— Кто такие? — спросил один, помоложе.



— Чиновник из Петербурга, — Александр Христофорович показал бумагу. — К игумену Сергию. По делу.



Мужик взял бумагу, долго рассматривал, хотя читать, видно, не умел. Потом отдал назад и буркнул:



— Ждите.



Один ушёл в ворота, другой остался сторожить. Никодим оглядывал стены — толстые, бревенчатые, с башенками по углам. Монастырь больше походил на крепость, и это не было случайностью: старообрядцев не раз громили, жгли, разгоняли, они привыкли защищаться.



Через полчаса ворота открылись. Вышел невысокий плотный монах в чёрной рясе, с длинной седой бородой и умными, чуть прищуренными глазами.



— Мир вам, — сказал он, кланяясь. — Игумен Сергий ждёт. Проходите.



Они вошли внутрь. За воротами открылся целый городок — кельи, трапезная, церковь, амбары, конюшни. Везде чисто, снег расчищен, дым из труб идёт ровно. Чувствовалась твёрдая, хозяйская рука.



Игумен Сергий принял их в небольшой горнице, обставленной просто, но с достоинством. Иконы в углу, старые, тёмные, лампада теплится. Стол дубовый, лавки широкие. Сам игумен — высокий, сухой, с пронзительными глазами, которые, казалось, видели всё насквозь.



— Садитесь, гости дорогие, — сказал он голосом тихим, но властным. — С чем пожаловали?



Александр Христофорович начал говорить — осторожно, подбирая слова. О книге, о поисках, о важности её для истории. Игумен слушал молча, не перебивая. Когда тот закончил, он долго смотрел на них, потом перевёл взгляд на Никодима.



— А вы, батюшка, откуда? — спросил он. — По обличью вижу — монах. Да не нашего толка.



— Из Юрьева монастыря, — ответил Никодим. — Но сейчас я при этом деле.



— Юрьев, — игумен покачал головой. — Синодальный. Значит, с ними заодно?



— Я заодно с правдой, отче, — твёрдо сказал Никодим. — И с книгой, за которую уже много крови пролито. Хочу найти её, чтобы не погибло то, что может быть важно для потомков.



Игумен усмехнулся:



— Потомки… Вы, синодальные, всегда о потомках думаете. А мы — о спасении души. Ну да ладно. Покажу вам нашу библиотеку. Может, найдёте что.



Он встал и повёл их через двор к отдельному зданию — каменному, с железными ставнями. Отпер тяжёлый замок, и они вошли внутрь.



Никодим ахнул. Такого собрания древних книг он не видел даже в Синодальной библиотеке. Огромные шкафы до потолка, заполненные фолиантами в кожаных переплётах, с медными застёжками, с тиснёными корешками. Пахло старой бумагой, кожей, ладаном.



— Здесь у нас всё, что собрали за двести лет, — сказал игумен с гордостью. — И дониконовские, и после. И греческие, и славянские. Смотрите.



Никодим с благоговением провёл рукой по корешкам. Часословы, Триоди, Минеи, Кормчие… Он начал просматривать, но с каждой минутой надежда таяла. Кормчих было несколько, но все — обычные, без помет, без тех особых признаков, о которых говорили в Торжке.



— Нет, — сказал он наконец, закрывая последнюю книгу. — Той, что мы ищем, здесь нет.



Игумен кивнул, словно ожидал этого.



— Я и не думал, что она у нас, — сказал он. — Слухи ходили, но книга та — особенная. Её берегут, как зеницу ока. И не здесь она.



— А где? — быстро спросил Александр Христофорович.



— Не знаю, — игумен развёл руками. — Может, на Нижней Волге. Может, на Дону. А может, уже и сгинула.



Никодим внимательно смотрел на него. Что-то в голосе игумена было не то. Слишком спокойно он говорил, слишком ровно. Такие люди, как он, привыкли хранить тайны. И если книга действительно была здесь когда-то, он никогда не скажет об этом чиновнику из Петербурга.



— Спасибо, отче, — сказал Никодим. — Позвольте ещё раз осмотреть? Может, пропустил что.



— Смотрите, — разрешил игумен. — А я пойду, дела у меня.



Он вышел, и они остались вдвоём с Александром Христофоровичем. Никодим ещё раз прошёл вдоль шкафов, вглядываясь в каждую книгу. Ничего. Но вдруг, проходя мимо одного стеллажа, он заметил — на полке, где стояли книги по церковному праву, было пустое место. Словно книгу недавно вынули и не поставили назад.



Он подошёл ближе, провёл пальцем по пыли. Пыль была свежая, но на пустом месте — чисто. Книгу убрали совсем недавно, может быть, сегодня утром.



— Смотрите, — шепнул он Александру Христофоровичу.



Тот наклонился, посмотрел.



— Точно. Здесь что-то было. И убрали перед нашим приходом.



— Значит, книга была здесь. И они знают, где она сейчас.



— Но как заставить их сказать?



Никодим задумался. Если игумен молчит из-за присутствия жандарма, то надо как-то дать ему понять, что они не враги. Но как?



Они вышли из библиотеки. Во дворе их ждал тот же монах, что встречал у ворот.



— Игумен велел вас накормить и спать уложить, — сказал он. — А завтра, если хотите, ещё покажем. Только вряд ли найдёте что.



В трапезной их накормили постной, но сытной едой — щами с грибами, кашей, квасом. Никодим ел и думал. За столом сидели ещё несколько монахов, поглядывали на них исподлобья. Разговоры не клеились.



После ужина их отвели в келью для гостей — чистую, с деревянными лавками и иконой в углу. Александр Христофорович сразу лёг и уснул — сказалась усталость. А Никодим долго сидел у маленького окна, глядя на звёзды, мерцавшие над монастырём.



Около полуночи он услышал тихий стук в дверь. Открыл — на пороге стоял молодой послушник,, что провожал их в библиотеку.



— Батюшка, — шепнул он. — Выйдите на минутку. Дело есть.



Никодим накинул рясу и вышел. Послушник повёл его через двор к церкви, обошёл её сзади и остановился у маленькой двери, ведущей, видимо, в подвал.



— Там вас ждут, — сказал он. — Только один. Тот, с вами, пусть не идёт.



Никодим кивнул и спустился вниз. В подвале было темно, пахло землёй и старой бумагой. Вдоль стен стояли сундуки и полки с книгами. При свете одинокой свечи он увидел человека — это был игумен Сергий.



— Садись, — сказал игумен, указывая на лавку. — Поговорим.



Никодим сел.



— Ты, я вижу, человек неглупый, — начал игумен. — И не злой. А тот, с тобой — жандарм. Я таких за версту чую. С ним говорить нельзя. Но с тобой — можно.



— Отче, где книга? — прямо спросил Никодим.



— Книга была у нас, — сказал игумен после долгого молчания. — Не здесь, в другом скиту, ниже по Иргизу. Её привезли неделю назад. Думали, на соборе решим, что с ней делать.



— А теперь?



— А теперь её нет. Вчера ночью пришли люди. Чужие. Убили двух наших старцев и забрали книгу.



Никодим вздрогнул.



— Кто? Как они выглядели?



— Один — высокий, со шрамом на лице. Другой — поменьше, в сером тулупе. Они знали, где искать. Словно кто-то указал им дорогу.



— Сипягин, — выдохнул Никодим. — Опять он.



— Я не знаю имён, — покачал головой игумен. — Но знаю, куда они поехали. Вниз по Волге, к Самаре. Там, говорят, ещё один собор будет. У беспоповцев. Может, туда книгу везут.



— Зачем?



— А затем, что в книге той — слова императрицы. Слова, которые могут изменить всё. Если беспоповцы завладеют ею, они смогут объявить себя истинной церковью. Или уничтожить её, если решат, что это ересь.



Никодим встал.



— Надо ехать. Немедленно.



— Езжай, — сказал игумен. — Но помни: тот, кто со шрамом, опасен. Он не остановится. И если он узнает, что ты за ним следуешь, убьёт и тебя.



— Я знаю, отче. Спасибо за правду.



— Не на чем. Иди с Богом.



Никодим вышел из подвала. На дворе мороз крепчал, звёзды горели ярко. Он пошёл к келье, но на полпути остановился. У ворот стояла фигура — человек в сером тулупе,, что был на барже? Он вгляделся — но фигура исчезла, растворилась в темноте.



Почудилось? Или Сипягин всё-таки здесь, следит за ними?



Никодим бросился к воротам. Никого. Только снег, да следы, ведущие в лес. Он хотел бежать дальше, но его схватили за руку.



— Стой, — это был Александр Христофорович, выскочивший из кельи. — Куда ты?



— Там кто-то был. Сипягин.



— Опоздал. Видишь — следы в лес. Догонять ночью — самоубийство.



Никодим выругался, чего с ним давно не бывало. Потом перекрестился и пошёл назад.



— Утром выезжаем, — сказал он. — В Самару. Книга у него.



— А старцы?



— Молчат. И будут молчать. Они сказали всё, что могли. Дальше мы сами.



Они вернулись в келью, но Никодим уже не ложился. Сидел у окна, глядя на светлеющее небо, и ждал рассвета. Впереди была Самара, а за ней — неизвестность.



Тридцать шестая буква снова ускользала от них.

ГЛАВА 12. Скитский устав

Иргиз, февраль 1826 года

Никодим не спал. После полуночного разговора с игуменом Сергием мысли его метались, как птицы в клетке. Сипягин ушёл, увёз книгу в Самару — так сказал игумен. Но что-то не давало покоя. Слишком легко игумен открыл правду, слишком быстро указал направление. Не ловушка ли? Или, может быть, он сам хочет, чтобы они уехали, оставив монастырь в покое?



Он сидел у окна, глядя на звёзды, когда в дверь тихо постучали. Никодим вздрогнул, прислушался. Стук повторился — три коротких удара, пауза, ещё два.



Он открыл. На пороге стоял молодой послушник, что водил его к игумену. Лицо его было бледно, глаза расширены.



— Батюшка, — шепнул он. — Идёмте скорее. Я покажу вам то, что не показал игумен.



— Что? — спросил Никодим.



— Книгу. Настоящую. Не ту, что украли. Ту, что спрятана в тайном скиту.



Никодим похолодел. Значит, игумен не всё сказал? Или это другая книга?



— А где твой товарищ? — послушник кивнул на спящего Александра Христофоровича.



— Пусть спит. Одному безопаснее.



Никодим накинул рясу, сунул ноги в валенки и вышел за послушником.



Ночь была морозная, но тихая. Луна висела высоко, заливая всё вокруг холодным серебряным светом. Они пересекли двор, вышли через калитку в стене и углубились в лес. Тропинка петляла между деревьями, едва заметная в снегу. Послушник шёл быстро, уверенно, словно каждый день ходил этой дорогой.



— Далеко? — спросил Никодим.



— С версту, — ответил тот. — Там, в овраге, скиток. Мало кто знает о нём. Там старцы самые древние книги хранят, что от никоновых реформ спасли.



— А игумен знает?



— Знает, но не ходит. Не велено. Туда только избранные.



Никодим замолчал, переваривая услышанное. Если книга там, то почему игумен сказал, что её украли? Может, он не знает о ските? Или наоборот — знает, но скрывает?



Лес кончился внезапно. Они вышли на опушку, и впереди, в низине, показалась небольшая избушка, почти занесённая снегом. Из трубы шёл дымок, значит, внутри кто-то был.



— Там старец Амфилохий живёт, — пояснил послушник. — Он главный хранитель. Если книга здесь, он знает.



Они подошли к двери. Послушник постучал особенным стуком — три долгих, два коротких. Дверь приоткрылась, показалось морщинистое лицо с длинной седой бородой.



— С миром, отче, — поклонился послушник. — Вот, привёл человека. Он книгу ищет. Ту самую.



Старец долго вглядывался в Никодима, потом посторонился:



— Входи.



Внутри избушки было тепло и тесно. В углу горела лампада перед иконами, пахло хвоей и ладаном. На полках вдоль стен лежали книги — старые, в кожаных переплётах, с медными застёжками. Старец Амфилохий провёл их в другую комнату, ещё меньшую, где стоял лишь стол и одинокий подсвечник с оплывшей свечой.



На столе лежала книга. Никодим узнал её сразу — большой том в тёмно-вишнёвом переплёте, с золотым тиснением на корешке. Кормчая. Часть первая и вторая в одном переплёте. Синод, 1787 год.



Он подошёл ближе, дрожащей рукой открыл крышку. Титульный лист, заставки, ломбарды — всё как в описании. Он начал листать, ища пометы на полях. Страница за страницей — ничего. Чисто. Он перевернул ещё несколько листов — та же картина. Ни единой буквы, ни единой черточки, кроме печатного текста.



— Где же записи? — прошептал он. — Здесь должно быть…



— А ты поднеси к свету, — тихо сказал старец. — Не к этому, а к солнечному. Или к теплу. Они проступают только тогда.



Никодим поднёс страницу к свече. Бумага чуть нагрелась, но ничего не произошло. Он поднёс ближе — стал виден лёгкий желтоватый оттенок, но буквы не появлялись.



— Дай-ка я, — старец взял книгу, подошёл к лампаде, подержал страницу над огнём. Ничего. Он нахмурился, перелистнул несколько листов, повторил — тщетно.



— Пусто, — сказал он. — Здесь нет никаких записей. Это чистый экземпляр.



— Но как же? — воскликнул послушник. — Старцы говорили, что настоящая книга здесь! Её привезли из того скита, где она хранилась сто лет!



— Была здесь, — глухо ответил Амфилохий. — Была. Я сам видел. А теперь… подменили.



Никодим опустился на лавку. Подмена! Пока они искали, кто-то проник в тайный скит, забрал настоящую книгу и оставил вместо неё такой же экземпляр, но без помет.



— Когда вы видели её в последний раз? — спросил он.



— Третьего дня, — старец наморщил лоб. — Я проверял книги, всё было на месте. А сегодня… сегодня я не заходил. Только утром молился.



— Значит, подмена произошла сегодня или вчера ночью.



Послушник побледнел.



— Тот человек со шрамом! — воскликнул он. — Он был здесь! Я видел его вчера в лесу, но думал, что заблудился путник.



— Сипягин, — выдохнул Никодим. — Он опередил нас. Он нашёл книгу и подменил её, чтобы мы думали, что она пуста.



Он вскочил.



— Надо назад, в монастырь. Может, он ещё там.



Они выбежали из избушки. Мороз обжёг лицо. Луна светила по-прежнему ярко, но на востоке уже занималась бледная заря.



— Бегом! — крикнул Никодим.



Они побежали по тропинке, проваливаясь в снег. Послушник, молодой и лёгкий, быстро ушёл вперёд. Никодим, задыхаясь, спешил за ним.



Лес кончился. Перед ними открылась поляна, а за ней — стены монастыря. И вдруг тишину разорвал выстрел.



Послушник вскрикнул и упал лицом в снег. Никодим бросился к нему, но увидел — пуля попала в спину, кровь заливала тулуп.



— Держись! — крикнул он, пытаясь перевернуть парня.



Глаза послушника уже стекленели. Он прошептал:



— Человек… в сером… у ворот…



И затих.



Никодим поднял голову. У ворот монастыря, на фоне белой стены, стояла фигура. Человек в сером тулупе, с ружьём в руках. Он смотрел прямо на Никодима. Потом повернулся и скрылся за углом.



Никодим вскочил и побежал к воротам, но когда добежал, там никого не было. Только следы, ведущие в лес.



Он постоял минуту, глотая морозный воздух, потом вернулся к телу послушника. Мальчик лежал, раскинув руки, и снег вокруг него окрасился алым.



Из ворот уже выбегали люди — монахи, Александр Христофорович с пистолетом.



— Что случилось? — кричал молодой человек. — Мы слышали выстрел!



Никодим молча указал на тело.



— Его убил Сипягин, — сказал он. — Или его человек. Книга была здесь, в скиту. Но её подменили. Настоящая — у них.



Александр Христофорович выругался.



— Значит, они опять ушли?



— Да. Но теперь я знаю точно: книга у Сипягина. И он везёт её на собор беспоповцев. В Самару или дальше.



Подошёл игумен Сергий. Взглянул на убитого, перекрестился.



— Господи, упокой душу раба твоего… — прошептал он. Потом повернулся к Никодиму. — Прости, батюшка. Не уберегли. Я не знал, что они так близко.



— Вы знали о книге в скиту? — спросил Никодим.



— Знал, — кивнул игумен. — Но не сказал, потому что берег. А они, видно, выследили. Прости.



Никодим только махнул рукой. Время было дорого.



— Нам надо ехать, — сказал он. — Немедленно. В Самару. Если мы не догоним Сипягина до собора, книга попадёт в руки беспоповцев, и тогда её уже не найти.



— Лошади готовы, — сказал Александр Христофорович. — Я распорядился, пока вас ждал.



Через полчаса они уже мчались по зимней дороге на восток. В санях лежал запас провизии, тёплые тулупы, два заряженных пистолета. Никодим молчал, глядя на бескрайние снега.



— Что вы думаете? — спросил Александр Христофорович. — Успеем?



— Должны, — ответил Никодим. — Сипягин тоже человек, ему нужен отдых. А мы будем гнать без остановок.



— А если он уже на соборе?



— Тогда будем брать собор штурмом, — усмехнулся Никодим. — Шучу. Попробуем договориться.



Лошади неслись, вздымая снежную пыль. Впереди была Самара, а за ней — последняя битва за тридцать шестую букву.

ГЛАВА 13. Предательство в скиту

По дороге к Самаре, февраль 1826 года

От Иргиза до Самары по зимнему тракту — день пути, если гнать лошадей без отдыха. Никодим и Александр Христофорович выехали затемно, провожаемые скорбным взглядом игумена Сергия и братии, хоронившей убитого послушника. В санях, кроме них, сидел третий — немолодой уже урядник из Саратова, приставленный к ним по распоряжению губернатора. Звали его Ипат Савельевич Зуров, и был он человеком молчаливым, с лицом, изрытым оспой, и глазами, которые смотрели исподлобья, словно всё время ожидали подвоха.



— Зачем он нам? — шепнул Никодим, когда Зуров отошёл проверить упряжь.



— Генерал Бенкендорф велел, — так же тихо ответил Александр Христофорович. — Дороги неспокойные, кругом разбойники, беглые. Да и мало ли что. Он человек опытный, служил в жандармах.



Никодим покосился на Зурова. Что-то в нём не нравилось бывшему следователю — какая-то излишняя скрытность, манера всё время оглядываться, словно он боялся, что за ним следят. Или сам следил за ними?



Впрочем, времени для размышлений не было. Лошади мчали сани по укатанной дороге, и Никодим лишь молился, чтобы успеть в Самару раньше Сипягина.



К полудню, когда солнце поднялось высоко и снег засверкал нестерпимо ярко, они въехали в небольшую деревню на берегу Волги. Здесь тракт раздваивался: одна дорога шла напрямик по льду, другая — через лес, длиннее, но безопаснее. Возница, местный мужик, советовал ехать лесом: по льду хоть и ближе, но сейчас, в феврале, начались промоины, можно провалиться.



— Остановимся здесь на час, — решил Александр Христофорович. — Лошадей покормить и самим перекусить.



Они заехали на постоялый двор — обычную избу с навесом для саней. Хозяин, расторопный мужик с хитрым прищуром, быстро накрыл стол: щи, каша, хлеб, квас. Никодим ел без аппетита, всё поглядывал в окно. Александр Христофорович разговаривал с Зуровым о каких-то пустяках, но Никодим не вслушивался.



И вдруг его взгляд упал на руки Зурова. Тот держал ложку, и на указательном пальце правой руки Никодим заметил странную татуировку — маленький крестик, но не православный восьмиконечный, а какой-то другой, с перекладиной наверху и внизу. Такие кресты он видел однажды, много лет назад, когда расследовал дело о тайном обществе в Петербурге. Тогда ему объяснили, что это знак «Братства Златоуста» — тайной организации, состоявшей из высших церковных иерархов и чиновников, которые хотели подчинить церковь государству и бороться с любым вольнодумством.



Сердце Никодима ёкнуло. Зуров — жандарм, приставленный к ним — и вдруг такой знак? Неужели он связан с теми, кто охотится за книгой? Или, хуже того, работает на них?



Он постарался не выдать волнения. Доел, перекрестился на икону в углу и сказал:



— Надо ехать. Время не ждёт.



Выехали. Дорога пошла лесом — тёмным, заснеженным, с высокими соснами, которые, казалось, подпирали небо. Вокруг ни души, только скрип полозьев да изредка крик сойки. Зуров дремал, укутавшись в тулуп. Александр Христофорович правил лошадьми. Никодим сидел сзади и думал.



Если Зуров — агент «Братства», то что ему нужно? Следить за ними? А может, и убить, когда придёт время? Но тогда почему он до сих пор не сделал этого? Может, ждёт, когда они найдут книгу, чтобы забрать её?



Надо было предупредить Александра Христофоровича, но так, чтобы Зуров не слышал. Никодим начал говорить о пустяках, о погоде, о дороге, и между делом вставил:



— А знаете, Александр Христофорович, я всё думаю о том убийстве на барже. Странно, что убийца так ловко всё подстроил. Будто кто-то из своих помогал.



Зуров дёрнулся во сне, но не открыл глаз. Никодим заметил это.



— Да, — ответил молодой человек. — Видно, у них везде глаза и уши.



— Особенно в тех местах, где мы бываем, — добавил Никодим многозначительно.



Александр Христофорович покосился на него, но ничего не сказал.



К вечеру они добрались до небольшого скита, стоявшего на отшибе, в глубине леса. Это была не община, а скорее одинокая келья какого-то отшельника. Возница сказал, что здесь можно переночевать — старец пускает путников.



Скит оказался маленькой избушкой с пристроенной часовенкой. На стук вышел древний старик с клюкой, долго вглядывался в приезжих, потом кивнул:



— Заходите. Место есть.



Внутри было тепло, пахло сухими травами и ладаном. Старец накормил их ужином, а потом указал на лавки у стены:



— Тут и спите. Я в часовне буду, молиться.



Никодим лёг, но не спал. Прислушивался к дыханию спутников. Александр Христофорович скоро засопел ровно. Зуров лежал тихо, но дышал как-то неестественно ровно, словно притворялся.



Около полуночи Никодим услышал шорох. Он приоткрыл глаза — Зуров поднялся, накинул тулуп и бесшумно вышел за дверь. Никодим подождал минуту, потом разбудил Александра Христофоровича, зажав ему рот рукой.



— Тихо, — шепнул он. — Зуров вышел. Надо проследить.



Они тихо поднялись, накинули шубы и выскользнули наружу.



Ночь была лунная, светлая. Следы вели от крыльца в лес. Никодим и его спутник пошли по ним, стараясь не шуметь. Вскоре они увидели Зурова. Тот стоял на поляне, и перед ним был ещё один человек — в тёмном тулупе, с надвинутым капюшоном.



— …книга у Сипягина, — донеслось до них. — Он везёт её в Самару. Эти двое за ним следуют. Я сообщу, когда они найдут.



— Хорошо, — ответил человек в капюшоне. — Братство довольно. Когда книга будет у нас, ты получишь награду. А этих… если будут мешать, убери.



— Понял.



Человек в капюшоне ушёл в лес. Зуров постоял, оглядываясь, и направился назад.



Никодим и Александр Христофорович быстро вернулись в избу, легли, притворились спящими. Зуров вошел, постоял, прислушиваясь, потом лёг.



Утром за завтраком Никодим внимательно следил за Зуровым. Тот был спокоен, даже весел.



— Сегодня к вечеру будем в Самаре, — сказал он. — Там и найдём вашего Сипягина.



— Найдём, — согласился Никодим. — Только, Ипат Савельевич, у меня к вам просьба. Остановимся в городе, я хочу в церковь сходить, помолиться. Вы уж меня проводите.



Зуров кивнул, но взгляд его стал настороженным.



Выехали. Дорога шла теперь по открытому месту, вдоль Волги. Самара уже виднелась вдалеке — белые церкви, деревянные дома, дым над крышами.



И вдруг, когда они въезжали в город, Зуров, сидевший на облучке, резко дёрнул вожжи, разворачивая сани в сторону от дороги.



— Ты что? — крикнул Александр Христофорович.



— А то! — Зуров выхватил пистолет. — Не в город, а в лес. Там разберёмся.



Сани съехали с дороги и помчались по целине к лесу. Никодим и Александр Христофорович попытались выхватить оружие, но Зуров направил на них пистолет.



— Сидеть! Оба! Стрелять буду.



В лесу он остановил сани, приказал вылезать.



— Ну что, господа хорошие, — усмехнулся он. — Попались. Братство Златоуста приказало вас убрать. Книга нам нужнее.



— Ты предатель, — сказал Александр Христофорович. — Генерал Бенкендорф узнает.



— Не узнает. Никто не узнает. Здесь, в лесу, и сгинете.



Он поднял пистолет, целясь в Александра Христофоровича. И в этот миг раздался выстрел. Зуров пошатнулся, выронил оружие и упал лицом в снег.



Из-за деревьев вышел человек в тулупе — старец из скита, где они ночевали. В руках у него было ружьё.



— Господь не попустит убийства, — сказал он спокойно. — Я за вами шёл, видел всё. Этот человек с вечера вызывал подозрение. Нехороший был человек.



Никодим и Александр Христофорович стояли, не веря своим глазам.



— Благодарю вас, отче, — выдохнул наконец Никодим. — Вы спасли нам жизнь.



— Спаси Бог, — ответил старец. — А теперь ступайте. В Самаре вас ждут. И помните: книга у того, со шрамом. Он в городе, у купца Хлебникова остановился. Торопитесь.



Они подобрали пистолет Зурова, забрали его документы и поехали дальше. Мёртвого оставили в лесу — старец обещал похоронить.



В Самару въехали, когда уже смеркалось. Впереди была последняя схватка.

ГЛАВА 14. Кладбищенский сторож

Самара, февраль 1826 года

Самара встретила их морозным туманом и запахом дыма. Город раскинулся на высоком берегу Волги — деревянные дома, церкви, амбары, лавки. Всё занесено снегом, и только кое-где протоптаны узкие тропинки. Никодим с Александром Христофоровичем въехали на постоялый двор у Соборной площади, оставили лошадей и пошли искать купца Хлебникова, у которого, по словам старца, остановился Сипягин.



Купец Хлебников оказался человеком известным. Любой встречный указывал дорогу к его дому — двухэтажному особняку с мезонином, стоявшему на главной улице. Но когда они подошли, их ждало разочарование: дом был заперт, ставни закрыты, и на стук никто не ответил.



— Уехал, — сказал сосед, выглянув из-за забора. — Вчера вечером. С каким-то человеком со шрамом. Куда — не сказали.



Никодим выругался про себя. Опять Сипягин ушёл.



— Куда они могли направиться? — спросил Александр Христофорович.



— Не знаю. Может, на Иргиз, может, на Дон. Тут не угадаешь.



Они пошли назад, на постоялый двор. Настроение было хуже некуда. Сипягин снова ускользнул, а книга — с ним. И где теперь искать — неизвестно.



На постоялом дворе их ждал сюрприз. За столом в общей зале сидел невысокий старичок в поношенном тулупе и пил чай из блюдца. При виде Никодима он поднялся и поклонился:



— Батюшка, а я вас жду. Велено передать.



Он протянул сложенный лист бумаги. Никодим развернул — и похолодел. Это была та самая закладка с ломбардом, которую они видели у Буслаева. И записка:



«Книга там, где спят вечным сном. Кладбище старообрядческое за Волгой. Могила старца Алексия. Приходите сегодня в полночь. Один».



Никодим перечитал несколько раз.



— Что за старец Алексий? — спросил он старичка.



— А вы не знаете? — удивился тот. — Это ж наш, самарский, святой старец. Намедни преставился, царство ему небесное. Вчера похоронили.



— Вчера? — переспросил Александр Христофорович. — А кто писал записку?



— Не знаю, барин. Мне мужик какой-то передал, велел отдать монаху с товарищем. Сам я неграмотный.



Старичок допил чай и ушёл, оставив их в полном недоумении.



— Что это значит? — спросил Александр Христофорович. — Книга в могиле? Кто её туда положил?



— Тот, кто хотел спрятать, — ответил Никодим. — И теперь зовёт нас, чтобы мы её забрали. Но почему в полночь? И почему один?



— Ловушка, — убеждённо сказал молодой человек. — Сипягин заманивает вас на кладбище, чтобы убить.



— Может быть, — согласился Никодим. — А может быть, и нет. Слишком сложно для Сипягина. Он бы просто убил и забрал книгу. А тут — записка, кладбище, полночь… Это похоже на что-то другое.



— На что?



— Не знаю. Но идти надо. Идти мне одному, как просят. А ты будь рядом, на случай опасности.



В полночь Никодим вышел с постоялого двора. Мороз стоял лютый, луна светила ярко, и снег хрустел под ногами так, что, казалось, весь город слышит. Он перешёл Волгу по льду — река здесь была широкая, и путь занял около часа. На том берегу начиналось старообрядческое кладбище — старые кресты, покосившиеся памятники, заметённые снегом могилы.



Никодим шёл между крестами, вглядываясь в темноту. Где-то здесь должна быть могила старца Алексия. Он нашёл её не сразу — свежий холмик, деревянный крест, на котором висела икона и горела лампада. Кто-то зажёг её недавно — огонёк ещё теплился.



Он остановился у могилы. Никого. Только ветер и снег.



— Я пришёл, — сказал он громко.



Из-за ближайшего креста вышла фигура. Высокий человек в длинной шубе, с надвинутым на лицо капюшоном.



— Вы тот, кто ищет книгу? — спросил он глухим голосом.



— Да. А вы кто?



— Это не важно. Важно то, что книга здесь. Под этим холмом. Старец Алексий спрятал её перед смертью. Он боялся, что она попадёт в дурные руки.



— И вы хотите, чтобы я её достал?



— Я хочу, чтобы вы её нашли. Потому что только вы, кажется, понимаете, что с ней делать. Не Сипягин, не Братство, не император. Вы.



Никодим смотрел на могилу. Достать книгу значило разрыть её, потревожить покойника. Для староверов это немыслимый грех. Но другого выхода не было.



— Как? — спросил он. — Я один не смогу. Нужны люди, лопаты…



— Люди будут, — сказал незнакомец. — Я привёл. Только они не знают, зачем. Скажите им, что нужно перенести тело на другое кладбище, по завещанию. Они согласятся за деньги.



Из-за деревьев вышли трое мужиков с лопатами. Вид у них был хмурый, но жадность в глазах светилась.



— Работа есть, — сказал им Никодим. — Могилу раскопать и гроб перенести. Плачу хорошо.



Мужики переглянулись, но спорить не стали. Могила была свежая, земля ещё не успела промёрзнуть глубоко. Через час лопаты заскрежетали по крышке гроба.



Никодим стоял рядом, молясь. Ему было страшно и стыдно. Но мысль о книге, о тех, кто погиб из-за неё, толкала вперёд.



Гроб подняли. Мужики открыли крышку. Внутри лежал старец в белой рубахе, с иконой на груди. Рядом с ним, в изголовье, лежала книга. Та самая. Кормчая, в тёмно-вишнёвом переплёте, с золотым тиснением.



Никодим дрожащей рукой взял её. Открыл — и ахнул. Страницы были испещрены записями, сделанными бледными чернилами. Те самые мысли Екатерины, ради которых они прошли пол-России.



— Есть, — прошептал он. — Нашёл.



Он хотел закрыть книгу, но заметил, что между страниц что-то вложено. Это была записка, написанная тем же почерком, что и та, что привела его на кладбище.



«Ты нашёл книгу. Но знай: император Николай уже знает о мыслях бабки. Ему донесли. Он не позволит им стать законом. Если ты отдашь книгу ему, она будет уничтожена. Если оставишь у себя — будешь убит. Есть третий путь: спрячь книгу там, где её никто не найдёт, пока не придёт время. Пусть она ждёт, как ждала тридцать лет. Тот, кто писал это, желает тебе добра. Не ищи меня».



Никодим перечитал записку несколько раз. Холод пробрал его до костей. Император знает. Значит, за ними следят не только Сипягин и Братство, но и сам Николай. И если книга попадёт к нему — конец. Её сожгут, и никто никогда не узнает, о чём думала Екатерина.



— Что там? — спросил Александр Христофорович, появляясь из темноты. Он всё это время прятался неподалёку.



— Записка, — Никодим протянул ему. — Император знает.



Молодой человек прочёл и побледнел.



— Это меняет всё. Если Николай знает, он пошлёт своих людей. Мы не сможем спрятать книгу.



— Сможем, — твёрдо сказал Никодим. — Тот, кто оставил записку, прав. Надо спрятать её там, где никто не найдёт. До лучших времён.



— Где?



— Не знаю. Но подумаем.



Он закрыл книгу, сунул её за пазуху. Мужики смотрели на них с недоумением.



— А тело? — спросил один. — Куда нести?



— Обратно положите, — сказал Никодим. — И заройте, как было. И молчите. За молчание получите вдвое.



Мужики кивнули. Деньги решают всё.



Они пошли назад, через Волгу. Книга грела грудь Никодима, и казалось, что от неё исходит тепло, несмотря на лютый мороз.



— Куда теперь? — спросил Александр Христофорович.



— Надо уходить из города, — ответил Никодим. — Немедленно. Сипягин где-то рядом, императорские агенты тоже. Если нас застанут с книгой — смерть.



Они добрались до постоялого двора, собрали вещи и через час уже выезжали из Самары. В санях, под сеном, лежала Кормчая — та самая, тридцать шестая буква, которую они искали так долго.



— Куда? — спросил возница.



— На восток, — сказал Никодим. — В Оренбург.



Лошади тронулись. Самара таяла в морозной дымке. А впереди была неизвестность.

ГЛАВА 15. Расшифровка

Заброшенная мельница под Оренбургом, февраль 1826 года

От Самары до Оренбурга путь неблизкий — без малого пятьсот вёрст. Никодим с Александром Христофоровичем гнали лошадей без отдыха, меняя их на почтовых станциях, не задерживаясь ни в одном селе. Книга лежала в санях, завёрнутая в тряпицу и присыпанная сеном. Никодим то и дело трогал её, проверяя, на месте ли, словно боялся, что она исчезнет, как призрак.



Морозы стояли лютые. На пятой день пути, когда до Оренбурга оставалось вёрст сто, их застигла метель. Дорогу замело, возница сбился с пути, и они едва не замерзли в чистом поле. Спаслись случайно — наткнулись на заброшенную мельницу у небольшой речки.



Мельница стояла на отшибе, давно не работала. Крыша местами провалилась, окна заколочены досками, но внутри сохранилась печь-каменка и даже немного дров, оставленных, видно, охотниками или беглыми. Возница, местный мужик, сказал:



— Переждём здесь. Дальше нельзя — лошади выбьются из сил, да и сами околеем.



Никодим согласился. Место глухое, кругом лес, дороги нет — кто их тут найдёт? Можно хотя бы одну ночь провести в тепле.



Они развели огонь в печи, натаскали снега, растопили — напились чаю из жестяного чайника, который возница возил с собой. Александр Христофорович сразу уснул, привалившись к стене. Возница задремал у печи. А Никодим сидел в углу, прижимая к груди драгоценную книгу.



Он долго колебался. Проявлять записи сейчас или подождать? Но любопытство и чувство исполненного долга пересилили. Он достал книгу, положил на колени, открыл на первой странице, где, судя по всему, начинались пометы. Записи были невидимы — только печатный текст синодального издания.



Никодим поднёс страницу к свече. Бумага нагрелась, и вдруг, словно по волшебству, на полях начали проступать бледные, чуть желтоватые буквы. Они возникали медленно, строк за строками, словно проявлялись из небытия.



Сердце Никодима забилось часто-часто. Он читал:



«Сие пишу не для печати, но для разума потомков. Когда вы прочтете это, меня уже не будет. Не верьте тем, кто скажет, что самодержавие не имеет пределов. Всякая власть имеет предел, положенный ей Богом, совестью и здравым смыслом».



Никодим перевернул страницу. Дальше шли рассуждения о природе власти, об обязанностях государя перед народом. Но самое поразительное открылось на тридцатом листе:



«Россия велика и разнообразна. Нельзя управлять ею из одного центра, как нельзя одной уздой править табуном. Губернии должны получить права, подобные вольным городам: сами избирать начальников, сами судить, сами распоряжаться податями. Центральная власть да ведает лишь войском, внешними сношениями да общими законами. Тогда и окраины перестанут роптать, и центр не будет задыхаться от непомерной ноши».



Никодим замер. Это был проект федеративного устройства! В 1787 году, при самодержавной императрице, такие мысли были немыслимы. Екатерина, оказывается, думала о том, что Россия должна быть не унитарной империей, а союзом самоуправляющихся земель.



Он читал дальше, лист за листом, прогревая страницы над свечой. Вот о крестьянах:



«Крепостное право — язва, которая сгноит Россию изнутри. Но отпускать рабов без земли и без закона — значит породить смуту. Должно дать им свободу постепенно, с землёй, за выкуп, и чтобы суд защищал их от господского произвола. Я замышляла это, но не успела. Боюсь, что наследники мои не посмеют».



Вот о церкви:



«Церковь не должна быть служанкой государства. Патриаршество восстановить надобно, но не для того, чтобы попы властвовали, а чтобы был у церкви свой голос, независимый от чиновников. И да будет собор, который может судить самого государя, если тот отступит от веры и правды. Ибо государь не Бог, а человек, и над ним есть суд — суд Божий и суд церковный».



Ограничение самодержавия церковным собором! Это было уже не просто вольнодумство, а прямая угроза существующему порядку. Никодим представил, как бы отреагировал Николай, узнай он об этом. Да он бы книгу не просто сжёг — он бы истребил всех, кто к ней прикасался.



О листал дальше. Екатерина писала о суде, о равенстве всех перед законом, о недопустимости пыток, о свободе слова. И всё это — на полях церковной Кормчей, между каноническими правилами и узаконениями греческих царей. Контраст был разительный: древние, освящённые веками догматы и рядом — живые, смелые мысли женщины, которая полвека правила величайшей империей мира.



Последние страницы были самыми горькими:



«Чувствую, что силы оставляют меня. Наследник мой, Павел, не поймёт и не примет этого. Он всё хочет делать по-своему, но своё у него — это прусская муштра да гатчинские порядки. Боюсь, что после меня всё пойдёт прахом. Но я верю: придёт время, когда Россия созреет для этих мыслей. Тогда и откроют эту книгу, и увидят, что не всё в прошлом было мраком, что были и светлые умы, думавшие о благе народа».



Никодим закрыл книгу. Руки его дрожали. То, что он прочёл, было настолько смелым, настолько опережающим своё время, что казалось фантастикой. Если бы эти мысли стали известны в 1826 году, они бы произвели эффект разорвавшейся бомбы. Декабристы, которые мечтали о конституции, выглядели бы рядом с ними робкими учениками.



Александр Христофорович проснулся, увидел его лицо и спросил:



— Что там?



Никодим молча протянул ему книгу, открытую на одной из страниц. Молодой человек поднёс к свече, прочёл и побледнел.



— Боже мой… Это же… Это переворот.



— Да, — тихо сказал Никодим. — Теперь я понимаю, почему за ней охотятся. И почему убивают. Такая книга не должна существовать в России.



— Что будем делать?



— То, что велел тот неизвестный в записке. Спрячем. Надёжно. Чтобы никто не нашёл, пока не придёт время.



— А когда придёт?



— Не знаю. Может, через сто лет. Может, через двести. Но она должна дождаться.



Он завернул книгу в чистую тряпицу и спрятал на дне своего мешка. За окнами выла метель, заметая следы. Никодим смотрел на огонь в печи и думал о том, что они стали обладателями тайны, которая может изменить Россию. Но изменить — только тогда, когда страна будет к этому готова. А пока — молчание и дорога.

ГЛАВА 16. Погоня

Заброшенная мельница под Оренбургом, февраль 1826 года

Метель утихла только к утру. Никодим просидел у печи всю ночь, не смыкая глаз, прислушиваясь к завыванию ветра и потрескиванию дров. Книга лежала у него на коленях, завернутая в тряпицу, и он то и дело трогал ее, словно проверяя, не исчезла ли она, не растаяла ли, как сон. Текст, проступивший при свете свечи, все еще стоял перед глазами — строки, написанные рукой императрицы, строки, которые могли перевернуть Россию.



Александр Христофорович спал тревожно, ворочался, бормотал что-то во сне. Возница храпел у двери, укрывшись тулупом с головой. Никодим смотрел на них и думал о том, что теперь делать. Возвращаться в Петербург? Но там их ждет либо торжество, либо смерть. Император знает о книге — так сказано в записке. Значит, любой их шаг будет под наблюдением. Спрятать книгу? Но где? В этой глуши, в лесу, где через месяц растает снег и любой охотник может найти?



Он подошел к окну, разгреб рукой лед на стекле. Рассветало. Серое небо, белые поля, темная полоса леса вдалеке. И вдруг он увидел — на опушке леса мелькнуло что-то темное. Всадник? Показалось? Он вгляделся — нет, не показалось. Из леса выезжали один за другим всадники. Много. С десяток, а то и больше.



— Вставайте! — крикнул он, бросаясь к Александру Христофоровичу. — Казаки!



Тот вскочил, схватился за пистолет. Возница зашевелился, забормотал спросонья.



— Сколько их? — спросил молодой человек, выглядывая в окно.



— Человек десять-двенадцать. Едут прямо к мельнице.



— Может, проезжие?



— Нет. Слишком ровно едут, строем. Это за нами.



Никодим лихорадочно соображал. Бежать? Но куда? Кругом снег, лошадей у них нет — возница распряг и отправил лошадей в закуток за мельницей, но запрягать — время нужно. А казаки уже близко.



— Книгу, — сказал он. — Надо спрятать книгу.



Он выхватил сверток из-за пазухи и заметался по мельнице. Куда? Под пол? Но доски гнилые, заметят. В печь? Сгорит. И тут взгляд его упал на старое дупло в бревенчатой стене — видно, когда-то здесь был сучок, который выпал, и образовалось углубление. Он сунул руку — дупло было глубокое, уходило внутрь бревна. Идеальное место.



Он засунул книгу в дупло, прикрыл трухой и пылью, которая там была. Потом отошел, оглядел — незаметно. Только если специально искать.



— Готово, — сказал он.



— Они уже здесь, — ответил Александр Христофорович, глядя в окно.



Казаки окружили мельницу. Десятка два, с ружьями, в папахах, с суровыми обветренными лицами. Вперед выехал офицер — молодой, с белыми усами, в шинели с бобровым воротником.



— Эй, на мельнице! — крикнул он. — Выходи по одному! Руки вверх!



Никодим перекрестился и вышел первым. Александр Христофорович за ним, возница — последним, трясясь от страха.



— Кто такие? — спросил офицер, подъезжая.



— Монах Никодим из Юрьева монастыря, — ответил Никодим. — Еду по делам.



— По делам? — усмехнулся офицер. — Знаем мы ваши дела. Приказано вас задержать и доставить в Оренбург к губернатору.



— За что?



— А это не моего ума дело. Мое дело — доставить. Обыскать!



Казаки спешились, ворвались в мельницу. Никодим стоял, не двигаясь, и молился, чтобы книга не нашлась. Обыск длился недолго — мельница была пуста. Казаки перевернули все, заглянули под пол, в печь, даже в сено, где спал возница. Книги не нашли.



— Ничего, ваше благородие, — доложил урядник.



Офицер нахмурился.



— А где книга? — спросил он прямо. — Говорите, батюшка. Книга, которую вы везете. Она нужна губернатору.



— Нет у меня никакой книги, — твердо сказал Никодим. — Обыскали — не нашли. Значит, нет.



Офицер посмотрел на него с подозрением, но спорить не стал.



— Обыскать их самих! — приказал он.



Казаки обыскали Никодима, Александра Христофоровича, возницу. Ничего.



— Странно, — пробормотал офицер. — А донос был точный. Ладно, везите всех в Оренбург. Там разберутся.



Никодима и его спутников связали, посадили в сани и повезли. Отъезжая, Никодим оглянулся на мельницу. Она стояла среди белого поля, маленькая, одинокая, и никто бы не догадался, что в ее стене, в старом дупле, спрятана книга, способная изменить судьбу России.



— —



В Оренбурге их продержали в остроге три дня. Никодима допрашивали — сначала мелкий чиновник, потом сам губернатор, толстый, важный, с орденами на груди.



— Где книга? — спрашивал он снова и снова. — Мы знаем, что она у вас. Доносчик видел, как вы ее на кладбище доставали.



— Нет у меня книги, — отвечал Никодим. — Ошиблись вы, ваше превосходительство. И доносчик ваш ошибся.



— А зачем вы на кладбище ходили?



— По душам усопших помолиться. Старец Алексий мне духовным отцом приходился.



Губернатор плевался, кричал, но Никодим стоял на своем. Александр Христофорович тоже молчал — он предъявил бумагу Бенкендорфа, и его допрашивали осторожнее, но все равно не верили.



На четвертый день пришел приказ из Петербурга: монаха Никодима отправить этапом в Юрьев монастырь под надзор, а чиновника Александра Христофоровича доставить в столицу для разбирательства.



Их разлучили. Никодима заковали в кандалы и повезли по зимнему тракту на север. Всю дорогу он молчал, глядя на бесконечные снега, и думал о книге. Она осталась в дупле, в заброшенной мельнице под Оренбургом. Дождется ли она своего часа?



Александр Христофорович уехал в Петербург. Перед расставанием он успел шепнуть:



— Я все расскажу генералу. Он поможет. Держитесь.



Никодим кивнул. Но в душе его не было надежды. Слишком сильны были те, кто охотился за книгой. Император, Братство, Сипягин… Удастся ли ему выжить?



Сани тронулись. Оренбург исчез за горизонтом. Впереди была бесконечная дорога и неизвестность.

ГЛАВА 17. Крепость

Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, март 1826 года

Дорога от Оренбурга до Петербурга заняла сорок семь дней. Сорок семь дней в кандалах, в тряских санях, на ночлегах в холодных этапных избах, среди воров, убийц и беглых. Никодим не жаловался. Он молился, молчал и думал о книге. О том, как она лежит в дупле старой мельницы, завернутая в тряпицу, ждет своего часа. О том, успеет ли он когда-нибудь вернуться за ней. И о том, что будет, если ее найдут раньше.



Конвойные менялись на каждой станции. Смотрели на него с любопытством — монах в кандалах, дело необычное. Иногда спрашивали, за что. Никодим отвечал: «За правду». Больше ничего не говорил.



В Петербург въехали в середине марта. Снег еще лежал, но уже начал подтаивать, с крыш капало, воздух пах весной. Никодим смотрел на знакомые улицы, на прохожих, на экипажи — и чувствовал себя чужим в этом мире. Четыре месяца назад он уезжал отсюда, полный надежд. Возвращался — арестантом.



Петропавловская крепость встретила его сыростью и холодом. Его провели через ворота, по длинному коридору, в маленькую камеру с зарешеченным окном, выходящим во внутренний двор. Стены были каменные, пол каменный, нары деревянные, в углу — ведро. Ничего лишнего. Только тяжелая дверь с глазком и лязг замка, от которого замирало сердце.



Первую неделю его не допрашивали. Только раз в день приносили баланду — жидкий суп с кусками хлеба, и раз в три дня — кружку кипятку, который здесь называли чаем. Никодим молился, читал псалмы по памяти, старался не думать о книге. Но мысли все время возвращались к ней. К императрице, писавшей тайные строки. К Буслаеву, убитому за эту тайну. К старцу Алексию, в чей гроб они влезли. И к тому неизвестному, кто оставил записку в книге.



Кто он? Почему помог? И что с ним стало?



На восьмой день за ним пришли. Двое солдат с ружьями повели его по длинным коридорам в Трубецкой бастион, где помещались следственные камеры. Там, в небольшой комнате с одним окном, за столом, крытым зеленым сукном, сидел человек в мундире с генеральскими эполетами.



— Садитесь, — сказал он, указывая на стул перед столом.



Никодим сел. Генерал был немолод, лет пятидесяти, с усталым лицом и умными, цепкими глазами. На столе перед ним лежала папка с бумагами.



— Меня зовут генерал-адъютант Василий Васильевич Левашов, — представился он. — Я член Следственного комитета по делу о злоумышленных обществах. Вы, я вижу, удивлены? Думали, вас будут судить за побег из монастыря?



Никодим молчал.



— Нет, батюшка, — продолжал Левашов. — Ваше дело гораздо серьезнее. Вы обвиняетесь в том, что, будучи монахом, самовольно покинули монастырь, вступили в сношения с государственными преступниками, участвовали в похищении важных документов и скрывали их от властей. Что скажете?



— Скажу, что ничего не скрывал, — ответил Никодим. — И ни с какими преступниками не вступал в сношения.



— А с декабристами? — Левашов поднял бровь. — Разве не вы подобрали на Сенатской площади раненого курьера с документами?



— Я подобрал раненого, — спокойно сказал Никодим. — Человека, истекавшего кровью. Я не знал, кто он. Я пытался ему помочь. Он умер у меня на руках.



— А документы, которые были при нем? Вы их взяли.



— Они были в портфеле. Я передал их куда следует.



— Куда следует? — усмехнулся Левашов. — Это куда?



— Человеку, который представился чиновником Тайной канцелярии.



— А имя этого человека?



— Александр Христофорович… фамилии не знаю.



Левашов усмехнулся еще шире.



— Александр Христофорович Бенкендорф? Племянник генерала?



— Не знаю, родственник или нет. Он так представился.



— Интересно, — Левашов сделал пометку в бумагах. — А где сейчас эти документы?



— Не знаю. Я отдал их и больше не видел.



— А книга? — Левашов посмотрел прямо в глаза Никодиму. — Кормчая книга 1787 года с пометами императрицы Екатерины? Где она?



Никодим почувствовал, как внутри все сжалось. Вот оно, главное. Но он заставил себя остаться спокойным.



— Не знаю, о чем вы говорите, — сказал он.



— Знаете, батюшка, очень даже знаете. Мы имеем показания, что вы нашли эту книгу на кладбище под Самарой, достали ее из гроба и скрыли. Где она?



— Не было этого, — твердо сказал Никодим. — Клевета.



Левашов вздохнул, откинулся на спинку стула.



— Послушайте, отец Никодим, — сказал он устало. — Я понимаю ваше положение. Вы монах, человек верующий, не привыкли лгать. Но дело серьезное. Эта книга — государственная тайна. В ней содержатся мысли, которые могут навредить государству. Мы должны ее найти и уничтожить. Вы же понимаете, что это необходимо?



Никодим молчал.



— Если вы скажете, где книга, вам будет смягчено наказание. Возможно, даже полное помилование. Вы вернетесь в монастырь, будете жить спокойно, молиться. Никто вас не тронет.



— Я не знаю, где книга, — повторил Никодим.



Левашов помолчал, потом кивнул солдатам:



— Уведите.



Никодима отвели назад в камеру. Весь остаток дня он думал о разговоре. Они знают много. Но не все. Если бы они знали точно, что книга у него, не спрашивали бы — нашли бы сами. Значит, доносчик не видел, куда он ее спрятал. Или видел, но не успел сообщить.



Он молился, чтобы мельницу никто не нашел до весны. А весной… Что будет весной, он не знал.



— —



Допросы продолжались. Каждые три-четыре дня его водили к Левашову или к другим следователям. Они меняли тактику: то угрожали, то обещали, то пытались запутать, то предлагали сделку. Однажды привели священника — благообразного протоиерея в рясе, с крестом на груди, который уговаривал его покаяться и открыть правду ради спасения души.



— Сын мой, — говорил он вкрадчиво. — Ты же монах, ты давал обеты. Неужели ты хочешь погубить свою душу ложью?



— Я не лгу, отче, — отвечал Никодим. — Я говорю правду. Нет у меня книги.



— Но тебя видели на кладбище. Ты доставал что-то из гроба.



— Я молился у гроба старца. Это не запрещено.



Священник ушел ни с чем.



Приходили и другие — чиновники помельче, следователи, которые кричали, стучали кулаками по столу, обещали каторгу, плети, вечное заточение. Никодим молчал или повторял одно и то же.



Самым страшным был допрос, на котором ему показали Александра Христофоровича. Молодой человек сидел в углу, бледный, осунувшийся, с затравленным взглядом. Левашов сказал:



— Вот ваш сообщник. Он уже дал показания. Рассказал все. Так что запираться бесполезно.



Никодим посмотрел на Александра Христофоровича. Тот отвел глаза. Сердце Никодима сжалось. Неужели предал?



— Что он рассказал? — спросил он спокойно.



— Что вы нашли книгу. Что вы ее спрятали. Что он не знает где, но знает, что она существует. Так что признавайтесь.



Никодим перевел дух. Не предал. Значит, держится.



— Я не знаю, где книга, — сказал он. — Если бы знал, сказал бы.



Левашов махнул рукой. Александра Христофоровича увели. Больше Никодим его не видел.



— —



Шли недели. Весна вступила в свои права — за окном закапало, снег почернел, в форточку потянуло сыростью и запахом оттепели. Никодим считал дни по молитвам, по утренним и вечерним правилам, которые читал наизусть. Иногда к нему в камеру заглядывал тюремный священник, приносил просфоры и вино для причастия. Никодим исповедовался, причащался и снова оставался один.



Он похудел, оброс бородой, щеки ввалились. Но дух его был крепок. Он знал, что книга в безопасности, и это придавало сил.



В конце апреля его снова вызвали на допрос. На этот раз в кабинете был не Левашов, а другой человек — пожилой, важный, с орденами на груди. Никодим сразу узнал его — по портретам, которые видел в столице. Это был сам граф Аракчеев.



— Садитесь, — сказал Аракчеев, не поднимая головы. — Долго же вы заставляете себя ждать.



Никодим сел. Аракчеев поднял глаза — маленькие, колючие, злые.



— Вы знаете, кто я?



— Знаю.



— И что же вы знаете?



— Что вы были всесильным временщиком при покойном императоре. Что вы создали военные поселения. Что вас ненавидит пол-России.



Аракчеев усмехнулся:



— Смелый вы, батюшка. Но смелость вами плохо кончится. Я здесь по особому поручению. Сам государь велел мне заняться вашим делом. И знаете что? Мне плевать на ваши книги, на ваши тайны. Я хочу знать одно: где она?



— Я уже говорил сто раз. Не знаю.



— Врете, — спокойно сказал Аракчеев. — Я таких, как вы, насквозь вижу. Вы знаете. И скажете. Вопрос только — когда.



Он встал, подошел к окну, постоял, глядя на Неву.



— Мне предлагали пытать вас, — сказал он не оборачиваясь. — Я отказался. Не потому, что жалею. А потому, что бесполезно. Вы из тех, кто скорее умрет, чем скажет. Но есть другие способы.



Он повернулся и посмотрел на Никодима в упор.



— Ваш друг, Александр Христофорович, сидит в соседней камере. Его будут судить военным судом. За пособничество государственным преступникам. Ему грозит каторга. На всю жизнь. Молодой, красивый, вся жизнь впереди — и каторга. Из-за вас.



Никодим молчал.



— А вы будете гнить здесь, в крепости, до конца дней. Ни молитв, ни книг, ни общения. Только стены, баланда и крысы. И никто не узнает, где ваша драгоценная книга. Она сгниет в лесу, или ее найдут охотники и сожгут на костре. И все ваши страдания будут напрасны.



Аракчеев говорил тихо, почти ласково, и от этого становилось еще страшнее.



— Подумайте, батюшка. Я даю вам неделю. Если скажете — вас помилуют, отпустят в монастырь. Друга вашего тоже. Если нет — пеняйте на себя.



Он вышел, не прощаясь. Никодим остался сидеть, глядя на пустой стол. Мысли его метались. Он думал об Александре Христофоровиче, о его молодости, о его семье, о том, что он из-за него пострадал. Он думал о книге, о том, что она действительно может сгнить в дупле, если ее не найдут. И о том, что, если он скажет, книга будет уничтожена, а с ней — мечты Екатерины о лучшей России.



Что важнее? Человеческая жизнь или идея? Имеет ли он право жертвовать другими ради того, что, может быть, никогда не сбудется?



Он молился всю ночь. И к утру принял решение.



— —



Через неделю его снова привели к Аракчееву.



— Ну? — спросил тот.



— Я скажу, — тихо ответил Никодим. — Но не здесь. Только самому государю.



Аракчеев усмехнулся:



— Думаете, император станет с вами разговаривать?



— Тогда не скажу ничего.



Аракчеев помолчал, потом кивнул:



— Хорошо. Я доложу.



Еще через два дня, глубокой ночью, Никодима вывели из камеры, посадили в закрытую карету и повезли. Куда — он не знал. Карета долго петляла по пустынным улицам, потом въехала в какие-то ворота, остановилась. Его вывели, повели по лестнице, по коридорам, остановились перед высокой дверью.



— Войдите, — сказал конвойный, открывая дверь.



Никодим вошел. Это был кабинет — большой, с высокими окнами, с портретами на стенах. За столом, заваленным бумагами, сидел человек в мундире. Он поднял голову — и Никодим узнал императора Николая Павловича.



Вблизи он оказался не таким, как на портретах. Высокий, статный, с правильными чертами лица, но глаза — холодные, усталые, с синевой под ними. Человек, который всего четыре месяца назад взошел на престол, подавил восстание и теперь пытался удержать власть в руках.



— Садитесь, — сказал император, указывая на стул.



Никодим сел.



— Граф Аракчеев доложил, что вы хотите говорить со мной лично. Я слушаю.



Никодим набрал воздуха в грудь и начал говорить. Он рассказал все — о Буслаеве, о книге, о духовнике Павла, о Нелидовой, о Сипягине, о поисках, о кладбище, о расшифровке. Он не скрывал ничего, кроме одного — где спрятана книга.



— Я скажу вам, государь, — закончил он, — но с одним условием. Книга не будет уничтожена. Она будет передана на хранение в Синодальную библиотеку, под замок, на сто лет. Через сто лет, когда Россия изменится, ее можно будет открыть и прочесть.



Николай слушал, не перебивая. Когда Никодим замолчал, он долго смотрел на него, потом сказал:



— Вы смелый человек, отец Никодим. И честный. Я ценю это. Но вы ошибаетесь, если думаете, что можете ставить условия.



— Я не ставлю условия, государь. Я прошу.



Николай встал, подошел к окну.



— Я знаю, что в этой книге, — сказал он. — Мне доложили. Мысли моей бабки о федерации, о свободе крестьян, об ограничении самодержавия. Она была умной женщиной, но жила в другое время. Сейчас эти мысли опасны. Если они станут известны, начнется смута. Крестьяне поднимутся, дворяне заспорят, церковь расколется. Этого нельзя допустить.



— Но уничтожить мысль нельзя, государь, — тихо сказал Никодим. — Она все равно будет жить. В других книгах, в других головах. И через сто лет окажется, что ее уже не надо прятать.



Николай усмехнулся.



— Через сто лет меня не будет. И вас не будет. Пусть тогда и разбираются. А сейчас — где книга?



Никодим молчал.



— Где книга? — повторил император.



— Я скажу, — ответил Никодим. — Но только если вы дадите слово, что она не будет уничтожена.



Николай посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул:



— Хорошо. Даю слово. Книга будет храниться в Синодальной библиотеке, в тайном отделе. Никто не будет ее читать без моего разрешения. А через сто лет… через сто лет пусть решают потомки.



Никодим перекрестился.



— Книга в Оренбургской губернии, в заброшенной мельнице на реке Сакмара, в дупле стены, с восточной стороны.



Николай записал на листе бумаги, позвонил в колокольчик. Вошел адъютант.



— Немедленно отправить надежного человека в Оренбургскую губернию, — приказал император. — Найти заброшенную мельницу на реке Сакмара. В дупле стены с восточной стороны будет книга. Доставить ее сюда, лично в руки. Сопровождение — десять казаков. Исполнять.



Адъютант вышел. Николай повернулся к Никодиму.



— Вы свое слово сдержали. Теперь я сдержу свое. Вы будете помилованы и возвращены в монастырь. Но помните: если вы кому-нибудь расскажете о том, что видели в этой книге, — пеняйте на себя.



— Я понимаю, государь.



— Ступайте.



Никодима вывели. Он шел по коридорам дворца и чувствовал, как силы оставляют его. Он сделал то, что должен был. Книга будет сохранена. А через сто лет… Через сто лет Россия узнает правду.



— —



Через месяц Никодим был в Юрьевом монастыре. Его встретили с почетом — императорское помилование значило много. Отец Фотий, однако, смотрел на него с подозрением.



— Вернулся? — спросил он.



— Вернулся, отче.



— И что теперь?



— Молиться. И ждать.



— Чего ждать?



— Сто лет, отче. Сто лет.



Фотий покачал головой и ушел.



А Никодим стоял на паперти, смотрел на золотые купола и думал о книге. Скоро ее привезут в Петербург, положат в тайный отдел Синодальной библиотеки, и она будет лежать там, пылиться, ждать. А он будет ждать здесь, в монастыре. И никто не узнает, что он — один из немногих, кто читал тайные мысли императрицы, кто знает, какой могла бы быть Россия, если бы история пошла по-другому.



Тридцать шестая буква замолчала, но не исчезла. Она ждала.

ГЛАВА 18. Визит митрополита

Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, май 1826 года

После разговора с императором Никодима вернули в крепость. Прошло уже три недели, а его всё не выпускали. Он сидел в той же камере, ел ту же баланду, смотрел в то же зарешеченное окно на клочок неба, который то затягивало тучами, то прояснялось до бледно-голубого. Весна вступала в свои права — за стенами крепости таял лёд на Неве, кричали чайки, и даже в камеру иногда проникал свежий ветер с реки.



Никодим не роптал. Он понимал, что император сдержал слово — его не пытали, не допрашивали, кормили сносно. Но выпускать, видно, не торопились. Может быть, ждали, пока книга будет доставлена в Петербург. А может, просто забыли о нём в суете государственных дел.



Он молился. Читал псалмы, которые помнил наизусть. Иногда разговаривал сам с собой — чтобы не отвыкнуть от речи. Иногда просто сидел, глядя на стену, и думал о книге. О том, как она лежала в его руках, как проступали на ней бледные строки. О том, что теперь она, наверное, уже в пути, едет в Петербург, чтобы на сто лет лечь в тайный отдел Синодальной библиотеки.



И о том, что будет через сто лет. Никодим усмехался этой мысли. Через сто лет его уже не будет. И никого из тех, кто знал эту тайну, не останется. Книга достанется другим людям, которые, может быть, увидят в ней то, что не увидели современники. А может быть, и нет.



В конце мая, когда дни стали длинными и светлыми, в камере Никодима произошло событие, которое он запомнил на всю жизнь.



Днём, после обеда, за ним пришли. Не солдаты с ружьями, а тюремный смотритель, человек пожилой и незлой, который иногда приносил ему просфоры от священника.



— Собирайтесь, батюшка, — сказал он. — К вам гость.



— Гость? — удивился Никодим. — Кто?



— Высокий гость. Сам митрополит.



Никодим похолодел. Митрополит? Зачем ему, простому монаху, митрополит? Неужели опять допрос, только теперь духовный?



Смотритель провёл его по коридорам не в следственную камеру, а в другую часть крепости, где, видимо, были помещения для важных посетителей. Там, в небольшой комнате с окном, выходившим во двор, за простым деревянным столом сидел человек в чёрной рясе, с белым клобуком на голове.



Никодим сразу узнал его. Это был митрополит Московский Филарет (в миру Василий Михайлович Дроздов) — один из самых влиятельных иерархов Русской церкви, известный своей учёностью, твёрдостью в вере и близостью ко двору. О нём ходили легенды. Говорили, что он единственный, кто мог спорить с императором, что его проповеди собирали тысячи людей, что он был духовником многих великих князей.



Филарет поднял голову. Лицо у него было бледное, с тонкими чертами, умными глазами и длинной, чуть тронутой сединой бородой. Взгляд его пронизывал насквозь, но не был злым — скорее испытующим.



— Садитесь, отец Никодим, — сказал он тихим, но отчётливым голосом. — Благословите.



Никодим опешил. Митрополит просит благословения у него, простого монаха? Но потом понял: таков обычай — меньший по чину благословляет большего? Нет, наоборот. Но Филарет, видимо, хотел подчеркнуть, что они оба — священнослужители, и чины мирские здесь не важны.



— Благослови вас Господь, владыко, — сказал Никодим, осеняя его крестным знамением.



Филарет кивнул, указал на стул.



— Садитесь. Нам надо поговорить.



Никодим сел. Митрополит помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил:



— Я знаю о вас многое, отец Никодим. Знаю о вашем прошлом, о вашей ссылке, о вашем деле. Знаю, что вы нашли книгу, которую искали многие. И знаю, что вы отдали её государю.



Никодим молчал, но сердце его забилось чаще.



— Я пришёл не как следователь и не как начальник, — продолжал Филарет. — Я пришёл как пастырь. И как человек, который понимает цену этой книги.



— Что вы хотите, владыко? — спросил Никодим.



— Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что там было. Не где книга — это я знаю. А что в ней написано. Какие мысли оставила императрица.



Никодим колебался. Слишком многие хотели это узнать. Император, Аракчеев, теперь митрополит. Кому можно верить?



— Я дал слово государю молчать, — сказал он.



— Государю вы дали слово не разглашать тайну, — спокойно ответил Филарет. — Но я не прошу разглашать. Я прошу рассказать мне, как духовнику. То, что вы скажете, останется между нами. И я обещаю употребить это знание во благо, а не во зло.



Никодим посмотрел в глаза митрополиту. В них не было хитрости, не было желания уловить или перехитрить. Была глубокая, искренняя тревога.



— Вы думаете, что Церковь хочет уничтожить книгу? — спросил Филарет, словно читая его мысли. — Ошибаетесь. Церковь хочет сохранить её. Но сохранить так, чтобы она не стала орудием смуты.



— Тогда зачем вам знать содержание?



— Чтобы понять, что там — от Бога, а что от лукавого. Чтобы отделить зёрна от плевел. Екатерина была женщиной умной, но не всегда благочестивой. Её мысли могли быть и вредными для души.



Никодим задумался. В словах митрополита был резон. И если кто и мог правильно распорядиться знанием, то именно такой человек, как Филарет.



— Хорошо, владыко, — сказал он. — Я расскажу.



И он рассказал. Всё, что прочёл на страницах Кормчей. О федеративном устройстве, о свободе крестьян, об ограничении самодержавия церковным собором. О мыслях, которые Екатерина писала для потомков.



Филарет слушал, не перебивая, лишь изредка кивая. Когда Никодим закончил, он долго молчал, потом вздохнул.



— Великая женщина, — сказал он тихо. — Великая и несчастная. Она видела дальше других, но не могла осуществить. И теперь эти мысли, как огонь, могут спалить Россию.



— Или согреть, — возразил Никодим.



— Или согреть, — согласился Филарет. — Всё зависит от того, в чьих руках огонь.



Он встал, прошёлся по комнате.



— Вы думаете, что я пришёл отобрать у вас книгу? — спросил он. — Нет. Книга уже не у вас. Она у императора. И он, скорее всего, уничтожит её. Я знаю Николая Павловича — он человек военный, прямой. Для него такие мысли — крамола. Он не станет хранить то, что может подорвать его власть.



Никодим похолодел.



— Но он обещал! — воскликнул он. — Он дал слово сохранить книгу в библиотеке!



— Слово, данное монаху… — Филарет усмехнулся. — Простите, отец Никодим, но политика есть политика. Император может передумать. Или его убедят передумать. Аракчеев, например, или другие. И книга сгорит в печи, как и многие другие книги до неё.



— Зачем же вы мне это говорите? — спросил Никодим.



— Затем, что есть способ спасти книгу. Не физически — её, может быть, уже не спасти. Но спасти мысли. Сохранить их в другом месте, в другом виде. Чтобы они не исчезли бесследно.



Филарет остановился перед ним.



— Я предлагаю вам сделку, отец Никодим. Вы поможете мне восстановить текст по памяти. Напишете всё, что запомнили. А я спрячу этот список там, где его никто не найдёт, пока не придёт время. Через сто, двести лет — когда Россия будет готова.



Никодим смотрел на него с изумлением. Митрополит, глава Церкви, предлагает сохранить крамольные мысли императрицы? митрополит, которого считали оплотом самодержавия?



— Вы… вы не боитесь? — спросил он. — Ведь если узнают…



— Если узнают, меня лишат сана, сошлют в монастырь, может быть, убьют, — спокойно сказал Филарет. — Но я не боюсь. Потому что знаю: в этих мыслях есть зерно истины. Истины о том, что Церковь должна быть свободна от государства, что соборность — наша древняя традиция, которую растоптал Пётр, а Екатерина хотела возродить. Да, она была императрицей, самодержицей, но она понимала то, что не понимают нынешние: власть без правды — мертва.



Никодим молчал, переваривая услышанное.



— Но ведь вы — один из тех, кто создал «Братство Златоуста»? — спросил он вдруг. — Я слышал о нём. Тайная организация церковных иерархов, которые хотят подчинить церковь государству?



Филарет усмехнулся.



— «Братство Златоуста» — это выдумка, — сказал он. — Вернее, полуправда. Да, есть люди, которые хотят использовать церковь в своих целях. Но они не братство, они просто честолюбцы. Я не с ними. Я с теми, кто хочет, чтобы Церковь была Церковью, а не придатком к трону.



Он помолчал, потом добавил:



— Но если вы хотите знать правду, то «Братство» действительно существовало. При Павле. И при Александре. Но это были не церковные люди, а политики, которые прикрывались церковными ризами. Они охотились за книгой, чтобы использовать её в своих интересах. Сипягин — их человек. И Аракчеев тоже был с ними связан. Но я — нет. Я всегда был против.



— Тогда почему вы не остановили их?



— Потому что не мог, — просто ответил Филарет. — Потому что моя власть — духовная, а не светская. Я могу убеждать, но не могу приказывать. И я убеждал — императора, синод, губернаторов. Но они не слушали.



Никодим смотрел на него и верил. В этом человеке не было фальши. Была боль за Церковь, за Россию, за правду.



— Я помогу вам, владыко, — сказал он. — Я запишу всё, что помню. Но где вы спрячете список?



— Есть место, — уклончиво ответил Филарет. — В Москве, в Чудовом монастыре, есть тайник. Я положу туда. А ключ передам надёжному человеку. Через сто лет его потомки смогут открыть и прочесть.



— А если найдут раньше?



— Не найдут. Тайник известен только мне и ещё одному человеку, который давно умер.



Филарет вынул из-под рясы небольшую тетрадь в кожаном переплёте и положил на стол.



— Пишите, — сказал он. — Я подожду.



Никодим взял перо, обмакнул в чернила и начал писать. Он писал долго, час за часом, восстанавливая по памяти строки императрицы. О федерации, о крестьянах, о соборности. О том, какой она видела Россию.



Филарет сидел неподвижно, глядя в окно. Иногда он крестился, иногда вздыхал. Но не мешал.



Когда Никодим закончил, было уже темно. Он протянул тетрадь митрополиту.



— Всё, что запомнил, владыко. Может быть, не дословно, но смысл тот.



Филарет взял тетрадь, перелистал, спрятал за пазуху.



— Спасибо, отец Никодим. Вы сделали великое дело. Больше, чем думаете.



— А что теперь будет со мной?



— Вас выпустят. Я говорил с государем. Он согласился вернуть вас в монастырь. Но с одним условием: вы никогда не покинете его стен. До конца дней.



Никодим кивнул.



— Я готов.



— И ещё, — Филарет помедлил. — Книгу, которую вы нашли, император всё-таки сожжёт. Я пытался убедить его сохранить, но он непреклонен. Для него она — опасность.



Никодим почувствовал, как сердце сжалось. Всё было напрасно? Но потом он посмотрел на тетрадь, спрятанную у митрополита, и понял: не напрасно. Мысли останутся. Живые, настоящие, они будут ждать своего часа.



— Прощайте, отец Никодим, — сказал Филарет, поднимаясь. — Да хранит вас Господь. Молитесь за Россию.



Он благословил Никодима и вышел. А Никодим остался сидеть, глядя на пустой стол. За окном светало. Начинался новый день.



— —



Через три дня Никодима выпустили из крепости. Он шёл по набережной, щурясь от солнца, и думал о том, что всё кончено. Книга сожжена, тайна спрятана в тетради, которая лежит в тайнике Чудова монастыря. А он возвращается в Юрьев монастырь, доживать свой век в молитвах и тишине.



Но в глубине души теплилась надежда: когда-нибудь, через сто лет, кто-то найдёт эту тетрадь, прочтёт мысли Екатерины и поймёт, что Россия могла быть другой. И, может быть, сделает её такой.



Тридцать шестая буква замолчала, но не исчезла. Она ждала.

ГЛАВА 19. Бегство

Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, июнь 1826 года

После визита митрополита Филарета Никодим пробыл в крепости еще две недели. Император сдержал слово — его не трогали, не допрашивали, даже обращались с ним лучше, чем с прочими заключенными. Но выпускать не торопились. То ли забыли, то ли ждали чего-то. Никодим не роптал. Он молился, читал псалмы, которые помнил наизусть, и думал о том, что теперь будет. Книга, которую он нашел, наверное, уже сожжена. Но список, сделанный для митрополита, лежит в тайнике Чудова монастыря. Может быть, через сто лет его найдут. А может быть, и никогда.



Июнь в тот год выдался теплым. Даже в каменном мешке Петропавловской крепости чувствовалось дыхание лета — сквозь зарешеченное окно доносились крики чаек, запах воды, иногда — звуки музыки с набережной, где гуляла публика. Никодим смотрел на узкую полоску неба, видневшуюся в окне, и вспоминал свою прошлую жизнь. Юрьев монастырь, Новгород, Волхов. Тишина, молитва, покой. Вернется ли он туда? Или останется здесь, в этой камере, до конца дней?



В середине июня с ним случилось то, чего он не ожидал. Утром, после завтрака (баланда и кусок хлеба), в камеру вошел не обычный тюремщик, а человек в штатском — немолодой, с усталым лицом и добрыми глазами. В руках он держал кожаную сумку.



— Здравствуйте, батюшка, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Я новый тюремный врач, Иван Иванович. Велено осмотреть вас — нет ли болезней.



Никодим удивился. За четыре месяца в крепости его ни разу не осматривал врач. Но виду не подал.



— Здравствуйте, Иван Иванович. Жалоб не имею. Слава Богу, здоров.



— А все же осмотрим, — врач подошел ближе, пощупал пульс, посмотрел язык, приложил ухо к груди. — Дышите. Так. Сердце бьется ровно. Легкие чистые. Хорошо.



Он сел на табурет, достал из сумки какую-то бумагу и начал писать. Никодим смотрел на него и чувствовал что-то странное. Что-то в этом человеке было необычное. Может быть, взгляд? Слишком внимательный, слишком изучающий для простого тюремного врача.



— Вы давно здесь, батюшка? — спросил Иван Иванович, не поднимая головы.



— Четыре месяца.



— Тяжело?



— Воля Божья.



Врач кивнул, дописал, спрятал бумагу в сумку. Потом, взглянув на дверь, понизил голос:



— Слушайте меня внимательно, отец Никодим. То, что я скажу, может стоить жизни нам обоим. Но вы должны знать.



Никодим насторожился.



— Я знаю, кто вы, — продолжал врач. — Знаю о ваших поисках, о книге, о том, что вы нашли. И знаю, что книгу сожгли. Но я знаю и другое: вы передали список митрополиту Филарету. Это хорошо. Но этого мало.



— Откуда вы знаете? — прошептал Никодим.



— Неважно. Важно то, что вы в опасности. Император обещал отпустить вас, но Аракчеев и его люди не дремлют. Они знают, что вы многое видели и слышали. И они не хотят, чтобы вы вышли отсюда живым.



Никодим похолодел.



— Что вы предлагаете?



— Бежать, — просто сказал врач. — Сегодня ночью. Я помогу.



— Но как? Крепость, охрана, стены…



— Я все продумал. Слушайте.



Иван Иванович пододвинулся ближе и заговорил совсем тихо:



— Я служу здесь десять лет. Знаю каждый угол. Знаю, когда смена караула, когда обход, когда можно пройти незамеченным. Но нужен предлог. Вы должны «умереть».



— Умереть?



— Да. Сегодня вечером вы внезапно заболеете. Сильная боль в животе, рвота, жар. Я объявлю, что это холера. Очень заразно. Вас положат в лазарет, а оттуда, когда станет совсем плохо, переведут в мертвецкую — дожидаться погребения. Там вы будете одни. Я приду за вами и выведу.



Никодим смотрел на него с изумлением.



— Но зачем вам это? — спросил он. — Вы рискуете жизнью, карьерой… За что?



Врач усмехнулся.



— За правду, батюшка. За ту самую правду, которую вы искали. Я тоже ищу ее всю жизнь. Я был масоном, в молодости. Мы верили, что можно сделать мир лучше. Потом масонство запретили, многих сослали. Я остался, но веры не потерял. И когда узнал, что вы нашли книгу императрицы, понял: это то, ради чего стоит рисковать.



— Вы были масоном?



— Был. И остался в душе. Не в том смысле, в каком говорят сейчас — заговорщики, враги престола. Мы просто хотели света. Хотели, чтобы Россия стала просвещенной, свободной. Но нас раздавили. А вы — вы нашли то, о чем мы мечтали. Мысли императрицы о свободе, о справедливости. Это бесценно.



Иван Иванович встал.



— Я помогу вам бежать не ради себя. Ради того, чтобы вы могли продолжить дело. Чтобы вы могли рассказать правду, когда придет время. А сейчас — готовьтесь. Вечером начнется представление.



Он ушел, оставив Никодима в смятении. Масон? Тюремный врач — масон? Никодим слышал о масонах много разного — и хорошего, и плохого. Церковь их не одобряла, но многие умные люди были в их рядах. И если этот человек рискует жизнью ради него, значит, верит во что-то важное.



Остаток дня Никодим провел в молитве. Он просил Бога дать ему сил и укрепить в вере. Если побег удастся, он сможет сделать многое. Если нет — значит, такова воля Божья.



К вечеру он начал представление. Сначала тихо застонал, потом громче. Когда тюремщик заглянул в глазок, Никодим корчился на нарах, держась за живот.



— Что с тобой? — крикнул тюремщик.



— Живот… больно… умираю… — простонал Никодим.



Тюремщик убежал. Через полчаса пришел Иван Иванович с помощником. Он пощупал пульс, посмотрел зрачки, покачал головой.



— Плохо, — сказал он громко. — Похоже на холеру. Надо в лазарет.



Никодима подняли, повели по коридорам. Он еле передвигал ноги, стонал, но внутренне молился, чтобы никто не заметил подвоха.



В лазарете его положили на койку. Иван Иванович дал какое-то лекарство, велел помощнику уйти. Когда они остались одни, он шепнул:



— Держитесь. Через час скажу, что вам хуже. Переведем в мертвецкую.



Никодим кивнул.



Час тянулся бесконечно. За окном стемнело, в лазарете горела одна свеча. Слышны были шаги караульных, лязг оружия, далекие крики. Никодим лежал, стараясь не двигаться, и думал о том, что сейчас решится его судьба.



Наконец, дверь открылась. Вошел Иван Иванович с двумя санитарами.



— Кончается, — сказал он, наклоняясь над Никодимом. — Несите в мертвецкую. Завтра похоронят.



Санитары подняли его, понесли. Никодим закрыл глаза, расслабил тело — играть мертвого было нетрудно. Его несли по коридорам, вниз по лестнице, куда-то в подвал. Там было холодно, пахло сыростью и формалином.



— Клади сюда, — сказал голос.



Никодима положили на что-то твердое. Дверь захлопнулась, ключ повернулся. Он остался один.



Он полежал минуту, прислушиваясь. Тишина. Только где-то капала вода. Он открыл глаза — вокруг было темно, хоть глаз выколи. Пошарил рукой — под ним каменный стол, рядом еще какие-то столы, пустые. Мертвецкая.



Он сел. Сердце колотилось. Что дальше? Иван Иванович обещал прийти, но когда?



Прошло, может быть, полчаса. Никодим начал замерзать — в одной рясе, на холодном камне. Он встал, прошелся вдоль стены, нащупал дверь. Заперта.



Вдруг снаружи послышались шаги. Кто-то остановился, звякнул ключами. Дверь открылась. В свете фонаря стоял Иван Иванович.



— Живы? — шепнул он. — Слава Богу. Идемте.



Он протянул Никодиму сверток.



— Вот, наденьте. Это одежда мастерового. Фуражка, армяк, сапоги. Быстро.



Никодим переоделся. Рясу спрятал под камень.



— Теперь слушайте, — сказал врач. — Идите за мной молча. Если окликнут — я отвечу. Вы мой помощник, несете инструменты.



Он сунул Никодиму в руки кожаную сумку.



— Пошли.



Они вышли в коридор. Иван Иванович шел быстро, уверенно, Никодим за ним. Несколько раз встречались солдаты, но врач кивал им, и они проходили мимо. Один раз окликнули:



— Кого несете, Иван Иванович?



— Инструменты, — ответил врач, не останавливаясь. — В лазарет надо.



Солдат козырнул и пропустил.



Они прошли через несколько дверей, поднялись по лестнице. Вдруг Иван Иванович остановился, прислушался.



— Там, за углом, караулка, — шепнул он. — Надо пройти тихо. Если что — я заговорю их, а вы бегите к воротам. Там, справа, калитка. Ключ у меня.



Они крались вдоль стены. Вот и караулка — дверь открыта, внутри слышны голоса, смех. Иван Иванович махнул рукой — быстрее.



Никодим почти пробежал мимо. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю крепость. Но никто не вышел.



Вот и ворота. Маленькая калитка, обитая железом. Иван Иванович вставил ключ, повернул — замок щелкнул, калитка открылась. За ней — темнота, набережная, Нева.



— Ступайте, — шепнул врач. — Идите вдоль реки до Троицкого моста. Там наймете извозчика. Деньги есть?



— Есть, — Никодим нащупал за пазухой мешочек, который дал ему Филарет.



— Прощайте, отец Никодим. Да хранит вас Бог.



— А вы? — спросил Никодим. — Вас же хватятся?



— Я все устроил. Скажу, что вы умерли от холеры и тело убрали. Поверят. Я здесь десять лет, мне верят.



— Спасибо вам, Иван Иванович. Спасибо за все.



— Не меня благодарите. Правду ищите. Только правда спасет Россию.



Они обнялись на прощание, и Никодим шагнул в темноту.



— —



Он шел вдоль Невы, стараясь держаться в тени. Ночь была светлая, белая, петербургская. На том берегу горели огни, слышалась музыка. Гуляли где-то. А здесь, у крепости, было пустынно и тихо.



Он дошел до Троицкого моста, нанял извозчика.



— Куда, барин?



— В Москву, — сказал Никодим. — На заставу.



Извозчик удивился, но повез. Всю дорогу Никодим молчал, глядя на город, в котором он столько пережил. Прощай, Петербург. Может быть, навсегда.



На заставе он отпустил извозчика и пошел пешком. У него был план: добраться до Москвы, найти митрополита Филарета, спросить его совета. А потом — может быть, в Сибирь, в ссылку, в монастырь. Куда угодно, лишь бы подальше от этой крепости.



Утро застало его уже далеко за городом. Он шел по тракту, останавливая попутные подводы, иногда шел пешком. Через три дня добрался до Новгорода. Решил зайти в Юрьев монастырь — попрощаться.



Отец Фотий встретил его холодно.



— Вернулся? — спросил он. — А я слышал, ты умер.



— Почти, — усмехнулся Никодим. — Жив пока.



— И что теперь?



— Не знаю, отче. Может, в Сибирь пойду. Может, в Москву. Бог даст, увидимся.



Фотий покачал головой.



— Смутный ты человек, Никодим. Не находишь себе покоя. Ну, иди. Бог простит.



Никодим поклонился, взял благословение и пошел дальше.



Впереди была Москва, а в ней — последняя надежда.

ГЛАВА 20. Тайный архив III Отделения

Москва, июль 1826 года

Никодим добрался до Москвы через две недели после побега из Петропавловской крепости. Дорога была долгой и опасной. Он не пользовался трактами, шёл просёлками, ночевал в придорожных деревнях, иногда в стогах сена, когда не было другой возможности. Деньги, данные Филаретом, кончались, но он экономил, ел только хлеб и воду, пил из ручьёв.



Москва встретила его зноем и пылью. Июль стоял жаркий, даже ночью не было прохлады. Никодим шёл по улицам, стараясь держаться в тени, и думал, где найти приют. В Чудов монастырь идти нельзя — там его могут искать. К Филарету — тоже опасно. Нужен был кто-то надёжный, кто не выдаст.



И он вспомнил о художнике. О том самом, у которого они с Александром Христофоровичем прятались в прошлую бытность в Москве. Звали его Андрей Петрович, фамилии Никодим не знал, но помнил, что это был человек тихий, нелюбопытный, и при этом — талантливый. Он писал иконы для старообрядцев, иногда портреты купцов, жил бедно, но честно.



Квартира Андрея Петровича находилась в Замоскворечье, в деревянном доме с мезонином, выходившем окнами в зелёный сад. Никодим нашёл её без труда. Постучал. Дверь открыла пожилая женщина, кухарка, видно.



— Вам кого?



— Андрея Петровича. Скажите, старый знакомый.



Кухарка ушла, через минуту вернулась и провела его в мастерскую.



Художник стоял у мольберта и писал. Увидев Никодима, он отложил кисть и улыбнулся.



— Батюшка! Живой! А мне говорили, вы в крепости…



— Был, — ответил Никодим. — Вышел. Ненадолго, может быть.



Андрей Петрович понимающе кивнул.



— Опасно? Прячетесь?



— Да.



— Оставайтесь. Место есть. Никто не выдаст.



Так Никодим поселился у художника. Мастерская была просторная, с большими окнами, заставленная холстами, этюдами, иконами. Пахло красками, олифой и скипидаром. Андрей Петрович работал целыми днями, а вечерами они сидели на крыльце, пили чай и разговаривали.



Художник оказался человеком наблюдательным и осведомлённым. Он знал многое о том, что творится в Москве и Петербурге, потому что к нему приходили разные люди — заказчики, знакомые, случайные посетители. Он слушал, запоминал, но никогда не вмешивался.



— Вы, батюшка, не поверите, — сказал он однажды вечером, когда они сидели в саду. — За вашей книгой не только наши охотятся. Есть и другие.



— Другие? — насторожился Никодим.



— А то. Намедни был у меня человек. Иностранец. Заказал портрет, а сам всё выспрашивал: не знаю ли я чего про старую книгу, Кормчую, с пометами. Я говорю: не знаю. А он не унимается. Потом ушёл, а я подумал: не простой это человек.



— Кто он? Откуда?



— Говорил, что из Рима. Католик, видно. По-русски ломано говорит, но понять можно.



Никодим нахмурился. Рим? Ватикан? Зачем католикам русская церковная книга?



— А что ему нужно? — спросил он.



— Не сказал. Но я потом разузнал. Есть такие люди, что собирают сведения о нашей церкви. Говорят, Ватикан хочет подчинить себе православных. Особенно тех, кто на Западе, униатов.



Униаты… Никодим вспомнил. В западных губерниях Российской империи жили миллионы людей, которые признавали власть папы, но сохраняли православные обряды. Церковь давно боролась с унией, а Кормчая книга была главным сводом правил, по которым жили православные. Если Ватикан завладеет ею, он сможет использовать её для давления на униатов, для переговоров с Синодом. Или просто уничтожить, как символ вражеской веры.



— Это не всё, — продолжал художник. — Ещё один был. Англичанин. Тоже спрашивал про книгу. Этот по-русски хорошо говорит, но видно — чужой.



— Англичане? Им-то зачем?



— А им всё нужно, что может Россию ослабить. Они же с нами вечно воюют, то на Кавказе, то в Европе. Книга с крамольными мыслями императрицы — чем не оружие? Опубликуй её в Лондоне — и в России смута. Крестьяне поднимутся, дворяне заспорят, церковь расколется. Англичанам только того и надо.



Никодим похолодел. Тройная игра! Жандармы, ватиканские агенты, английские шпионы — все охотятся за одной книгой. И каждый хочет использовать её в своих целях.



— А откуда они знают о книге? — спросил он.



— Трудно сказать. Может, через тех же декабристов. Многие из них с иностранцами общались. Может, через купцов, через путешественников. Слух-то по России пошёл. А слух, он как вода — везде просочится.



Никодим сидел, обхватив голову руками. Всё оказалось гораздо сложнее, чем он думал. Он искал книгу, чтобы спасти её от уничтожения, а теперь оказывалось, что её хотят использовать как оружие. И если она попадёт к иностранцам, беды не миновать.



— Что делать? — спросил он скорее себя, чем художника.



— Молиться, — ответил Андрей Петрович. — И ждать. Рано или поздно всё откроется.



Но ждать было некогда. На следующий день, когда Никодим сидел в мастерской и читал псалтырь, в дверь постучали. Громко, требовательно. Андрей Петрович пошёл открывать. Никодим спрятался за большой иконой, стоявшей в углу.



Он услышал голоса. Художник с кем-то разговаривал, потом раздался крик, удар, и всё стихло. Никодим выглянул — в мастерской стояли двое. Один — высокий, в сером сюртуке, с рыжими бакенбардами, другой — пониже, в чёрном, похожий на священника, но без креста.



Андрей Петрович лежал на полу. Из-под головы растекалась кровь.



— Где монах? — спросил высокий. — Мы знаем, он у тебя.



Художник молчал. Высокий ударил его ногой. Андрей Петрович застонал, но ничего не сказал.



— Обыщите, — приказал высокий.



Второй начал рыться в мастерской, переворачивать холсты, заглядывать в шкафы. Никодим сжался за иконой, молясь, чтобы его не нашли.



И вдруг икона дрогнула. Второй подошёл к ней, отдёрнул край ткани. Никодим увидел его лицо — молодое, с бегающими глазками, искажённое злобой.



— Здесь! — крикнул он.



Никодим выскочил из-за иконы и бросился к двери, но высокий преградил путь. В руке у него блеснул нож.



— Стой, монах. Не рыпайся.



Никодим замер. Высокий подошёл ближе, усмехнулся.



— Попался. Долго же мы тебя искали. Где книга?



— Нет у меня книги, — ответил Никодим. — Сгорела.



— Врёшь. Мы знаем, что ты список сделал. Для митрополита. Где он?



— Не скажу.



Высокий вздохнул, кивнул своему напарнику.



— Уводим. Здесь не место.



Они схватили Никодима, связали руки и поволокли к выходу. В дверях Никодим оглянулся — Андрей Петрович лежал неподвижно. Кровь заливала пол. Художник был мёртв.



— За что? — крикнул Никодим. — За что вы его?



— За дело, — ответил высокий. — Нечего было укрывать беглых.



Никодима вывели на улицу, посадили в крытую повозку и повезли. Куда — он не знал. Всю дорогу он молчал, только молился про себя за упокой души невинно убиенного Андрея Петровича.



Повозка долго петляла по московским улицам, потом остановилась. Никодима вытащили, ввели в какой-то дом. Лестница, коридор, дверь. Он оказался в кабинете, обставленном богато, но строго. Тяжёлая мебель, портреты на стенах, большой письменный стол.



За столом сидел человек в мундире. Никодим узнал его — это был генерал Бенкендорф,, к которому Александр Христофорович ездил с докладами.



— Садитесь, отец Никодим, — сказал Бенкендорф, указывая на стул. — Давно ждал этой встречи.



Никодим сел, не сводя с него глаз.



— Вы, наверное, удивлены, — продолжал генерал. — Думаете, что вас сейчас пытать будут или в крепость отправят. Нет. Я хочу поговорить.



— О чём?



— О книге. О той самой, которую вы нашли. И о списке, который вы сделали для митрополита Филарета.



Никодим промолчал.



— Я знаю, что книга сожжена, — продолжал Бенкендорф. — Император приказал. Но список, говорят, жив. И он у Филарета. Верно?



— Не знаю.



— Знаете. Но не хотите говорить. Это правильно. Я бы тоже молчал. Но я не враг вам, отец Никодим. Я тот, кто может помочь.



— Помочь? Чем?



— Спрятать список. Сохранить его. Использовать тогда, когда нужно.



Бенкендорф встал, прошёлся по кабинету.



— Вы думаете, я служу императору? Да, служу. Но не слепо. Я вижу, куда идёт Россия. Николай Павлович — человек честный, храбрый, но он солдат. Он думает, что страной можно управлять, как полком. Приказал — выполнили. А жизнь сложнее.



— И при чём здесь книга?



— При том, что в ней — мысли, которые могут стать рычагом. Рычагом давления на императора. Я знаю его слабые места. Он боится, что его сочтут узурпатором. Он боится повторения 14 декабря. Он боится, что церковь выйдет из повиновения. Книга, если её правильно подать, может сыграть на этих страхах.



— Вы хотите шантажировать императора?



— Шантажировать — грубое слово. Я хочу иметь возможность влиять. Чтобы, когда он захочет сделать глупость, можно было сказать: «Государь, а что скажут потомки, когда узнают, что ваша бабка думала иначе?» Иногда одно слово умнее ста пушек.



Никодим смотрел на него и не верил. Генерал, глава Тайной полиции, предлагает ему союз? Или это ловушка?



— Зачем я вам? — спросил он. — Вы можете сами найти список.



— Могу, — согласился Бенкендорф. — Но не хочу. Потому что если я его найду, он станет официальным документом. Его опечатают, положат в архив, и никто никогда не узнает, что в нём. А если список будет у вас, в надёжном месте, я всегда смогу сказать: «Есть люди, которые знают. И если что — они расскажут».



— Вы хотите, чтобы я хранил список и ждал?



— Да. Вы — человек надёжный. Вы доказали это. Вы могли продать книгу, отдать её врагам, но вы спрятали. Вы могли предать митрополита, но молчали. Такие люди нужны.



Никодим молчал, переваривая услышанное.



— А что будет с художником? — спросил он вдруг. — Его убили ваши люди.



— Мои? — Бенкендорф поднял бровь. — Это были не мои люди. Это агенты Ватикана. Те самые, что охотятся за книгой. Мы следили за ними, но не успели. Художника жаль. Хороший был мастер. Но он погиб за правое дело.



Никодим почувствовал, как к горлу подступает комок. Андрей Петрович, тихий, добрый человек, убит ни за что.



— Я отомщу за него, — сказал он твёрдо.



— Не надо мстить, — ответил Бенкендорф. — Надо жить и хранить. Месть ничего не изменит. А правда, сохранённая вовремя, изменит многое.



Он подошёл к столу, вынул из ящика конверт и протянул Никодиму.



— Здесь деньги и документы. Новое имя, паспорт. Вы поедете в Сибирь, в Тобольск. Там есть мужской монастырь, игумен — мой человек. Он примет вас под чужим именем. Будете жить тихо, молиться. А когда придёт время, я дам знать.



Никодим взял конверт.



— А список? — спросил он. — Вы знаете, где он?



— Догадываюсь. У Филарета. Но тревожить его не буду. Он сам решит, когда и кому передать. А вы — вы будете ждать.



— Чего ждать?



— Того момента, когда Россия созреет. Может, через десять лет, может, через пятьдесят. Но он настанет. И тогда вы или ваши потомки откроете список и скажете: «Вот что думала императрица. Вот какой могла быть Россия».



Никодим смотрел на него и видел в глазах генерала что-то, чего раньше не замечал. Усталость? Печаль? Надежду?



— Вы верите в это? — спросил он.



— Я должен верить, — ответил Бенкендорф. — Иначе зачем всё? Зачем эти жертвы, эти смерти? Должен быть смысл.



Он протянул руку. Никодим пожал её.



— Прощайте, отец Никодим. И помните: теперь вы не один. Теперь у вас есть союзники.



Никодима вывели из кабинета, посадили в ту же повозку и повезли на окраину Москвы. Там, на пустынной улице, его высадили и исчезли.



Он стоял один, сжимая в руке конверт, и думал о том, что всё только начинается. Тройная игра продолжалась. И он был в самом её центре.

ГЛАВА 21. Волга. Снова

Москва — Нижний Новгород — Волга, август 1826 года

Конверт, который дал Бенкендорф, оказался полным сюрпризов. Там были не только деньги и паспорт на имя купца второй гильдии Никодима Ивановича Сперанского (почти его настоящая фамилия, но без монашеского звания), но и подорожная до Тобольска, и рекомендательные письма к разным людям — купцам, чиновникам, даже к одному архиерею. Бенкендорф явно готовился к этой встрече давно и тщательно.



Никодим сидел в дешевом номере гостиницы на окраине Москвы и перебирал бумаги. Окно выходило во двор, где бабы развешивали белье, куры копошились в пыли, а пьяный мужик ругался с женой. Жизнь шла своим чередом, и никто не знал, что в этом номере сидит человек, за которым охотятся жандармы, ватиканские агенты и английские шпионы.



Он думал о Бенкендорфе. Странный человек этот генерал. С одной стороны — глава Тайной полиции, правая рука императора, с другой — готовит тайный запасной план, хочет иметь рычаги давления на Николая. И при этом предлагает ему, беглому монаху, стать хранителем этого плана. Доверие? Или ловушка?



Но выбора не было. Оставаться в Москве опасно. Ехать в Сибирь — значит исчезнуть, потеряться в тайге. Но перед этим надо было сделать одно дело. То, о чем Никодим думал все эти дни, лежа в мастерской убитого художника, то, что не давало покоя ни днем ни ночью.



Книга.



Точнее, список, сделанный для Филарета. Он знал, что список у митрополита, и что митрополит спрятал его в Чудовом монастыре. Но Никодим не знал точно где. И не мог спросить — Филарет был слишком осторожен, чтобы говорить об этом даже ему. Но была еще одна книга. Та самая, настоящая, которую он нашел на кладбище под Самарой. Император приказал сжечь ее, но Никодим не верил, что это сделано. Слишком важна была эта книга, слишком многие охотились за ней. Может быть, Николай сохранил ее? Может быть, она лежит где-то в тайном архиве? Или у Бенкендорфа?



Мысли путались. Никодим решил: надо ехать на Волгу. Туда, где он нашел книгу. Туда, где остались следы. Может быть, удастся узнать что-то новое. Может быть, Сипягин или другие охотники оставили какие-то зацепки.



Он спрятал деньги и документы в пояс, надел купеческий кафтан, нанял извозчика и поехал на Нижегородский тракт.



— —



Дорога до Нижнего Новгорода заняла пять дней. Никодим ехал в обозе с купцами, которые везли товар на Макарьевскую ярмарку. Купцы были разные: кто-то вез кожи, кто-то мед, кто-то железо. Разговаривали о ценах, о бабах, о начальстве. Никодим слушал, но в разговоры не вступал. Он был под чужим именем, и боялся проговориться.



Обоз был большой — телег двадцать, с возчиками и охраной. Ехали медленно, с остановками. На ночлег останавливались в придорожных селах, ставили телеги кругом, разводили костры. Никодим сидел у огня, грел руки, слушал, как потрескивают дрова, и думал.



Он заметил слежку на третий день. Сначала показалось, что мерещится. Но когда один и тот же верховой в сером армяке мелькнул за поворотом в третий раз, Никодим понял: за ним следят. Кто? Жандармы? Люди Сипягина? Англичане?



Он не подавал виду. Продолжал ехать, разговаривал с купцами, но краем глаза следил. Верховой держался на расстоянии, не приближался. На ночлег останавливался в той же деревне, но в другом конце. Утром снова появлялся.



На четвертый день Никодим решил действовать. Когда обоз остановился на водопой у небольшой речки, он отстал, якобы по нужде, и зашел в кусты. Верховой, увидев это, тоже остановился, но не спешился. Никодим выждал, потом быстро пошел назад, обошел кусты и вышел прямо к нему.



— Кто ты? — спросил он, глядя в лицо.



Верховой оказался молодым парнем, с простым крестьянским лицом, но глаза были не крестьянские — цепкие, умные.



— Не бойся, батюшка, — сказал он тихо. — Я от генерала Бенкендорфа. Велено охранять тебя. Тут неспокойно.



Никодим вздохнул с облегчением. Свой.



— Давно следишь?



— С самой Москвы. За тобой еще двое следят. Чужие. Я их вижу, они меня нет. Пока.



— Кто они?



— Не знаю. Но похожи на тех, что художника убили.



Никодим почувствовал, как сердце сжалось. Те самые. Ватиканские агенты. Или английские. Или все вместе.



— Что делать? — спросил он.



— Ехать дальше. Я рядом. Если что — свистну. А ты держись обоза. Вместе безопаснее.



Они разошлись. Никодим вернулся к телегам. Верховой исчез, но Никодим знал: он где-то рядом.



— —



В Нижний Новгород въехали на исходе пятого дня. Город поражал размерами и шумом. Кремль на горе, церкви, дома, лавки. А внизу, на стрелке Оки и Волги, раскинулась Макарьевская ярмарка — тысячи лавок, балаганов, караванов. Народу было видимо-невидимо: купцы, покупатели, воры, цыгане, монахи, нищие.



Никодим распрощался с купцами и пошел искать ночлег. Он остановился на постоялом дворе у одного знакомого еще с прошлой поездки. Хозяин, старый раскольник, узнал его, но виду не подал. Дал чистую горницу, велел подать ужин.



Ночью Никодим не спал. Ждал. И не зря. Около полуночи кто-то тихо поскребся в дверь. Он открыл — на пороге стоял верховой.



— Надо уходить, — шепнул он. — Они здесь. Двое. Остановились в той же гостинице, этажом ниже.



— Кто они?



— Похоже, иностранцы. Один высокий, рыжий, второй пониже, черный. Говорят между собой по-французски.



— Что им надо?



— Тебя. И книгу. Они думают, что книга у тебя.



Никодим быстро собрал вещи. Через минуту они уже спускались по черной лестнице во двор. Верховой — его звали Егор — знал дорогу. Они вышли на задворки, перелезли через забор и оказались в переулке.



— Куда теперь? — спросил Никодим.



— На пристань. Там баржи на Саратов грузятся. Утром отплытие. Ты с ними.



— А ты?



— Я останусь. Отвлеку их. Не бойся, я бывалый.



Они дошли до пристани. В темноте громоздились баржи, пахло рыбой, смолой, водой. Егор нашел нужную баржу, переговорил с хозяином — старым татарином в тюбетейке, сунул ему деньги.



— Садись, батюшка. Этот довезет до Саратова. А там — сам.



Никодим пожал ему руку и шагнул на баржу. Его проводили в трюм, где уже спали человек десять — разные люди, купцы, крестьяне, бродяги. Он лег на охапку сена, закрыл глаза и стал ждать.



Баржа отчалила на рассвете. Волга была широкая, спокойная. Солнце вставало над лесом, золотило воду. Никодим стоял на палубе, смотрел, как уплывает Нижний, и думал о том, что впереди. Снова Волга. Снова Иргиз. Снова поиски.



И слежка. Теперь уже не одна.



— —



Плавание длилось десять дней. Баржа шла медленно, останавливалась у каждого села, грузила и выгружала товар. Никодим сидел на палубе, смотрел на берега и вспоминал. Вот здесь, у Костромы, они с Александром Христофоровичем гнались за Сипягиным. Вот здесь, у Молвитина, сгорела баржа с книгой. Вот здесь, у Иргиза, они нашли тайный скит и старца Амфилохия.



Все это было всего полгода назад, а казалось — вечность.



Он думал об Александре Христофоровиче. Что с ним? Сидит ли еще в крепости? Выпустили ли? Бенкендорф обещал помочь, но сдержал ли слово?



Думал о Филарете. Жив ли митрополит? Не тронули ли его за связи с беглым монахом?



Думал о книге. Где она? Сгорела? Или лежит в тайнике, ждет?



На девятый день плавания, когда баржа подходила к Самаре, случилось то, чего Никодим боялся. На палубу поднялись двое. Один — высокий, рыжий, с бакенбардами. Второй — пониже, черный, в рясе без креста. Те самые, из Москвы.



Он узнал их сразу. Сердце упало. Они все-таки нашли его.



— Господин Сперанский? — спросил высокий по-русски с акцентом. — Или как вас теперь зовут?



Никодим молчал.



— Не бойтесь, мы не убийцы. Мы просто хотим поговорить.



— О чем?



— О книге. О той самой, которую вы нашли. Она нам нужна.



— Нет у меня книги.



— Знаем. Но вы знаете, где она. Или где список. Скажите, и мы уйдем. Не скажете — придется убеждать.



Высокий говорил спокойно, но в глазах была сталь.



Никодим оглянулся. Кругом люди, но никто не обращал внимания. Баржа шла своим ходом, пассажиры занимались своими делами.



— Кто вы? — спросил он.



— Мы из Рима, — ответил высокий. — Представляем интересы Святого Престола. Книга, которую вы нашли, имеет большое значение для нашей миссии в России. Мы готовы заплатить. Любые деньги.



— А если я не скажу?



— Тогда пеняйте на себя. В воде много места.



Он усмехнулся. Никодим понял: шутить не будут.



И вдруг с берега раздался свист., условный. Никодим обернулся — на пристани, к которой подходила баржа, стоял Егор. Живой! Он махал рукой и показывал куда-то в сторону.



Агенты тоже обернулись. В этот момент с другой стороны набежали люди — человек пять, в простой одежде, но с дубинками. Они набросились на агентов, завязалась драка. Никодим не стал ждать — спрыгнул с баржи прямо на пристань и побежал к Егору.



— Бегом! — крикнул тот. — Лодка!



Они добежали до лодки, отвязали, оттолкнулись от берега. Агенты остались на пристани, окруженные людьми Егора.



— Это твои? — спросил Никодим, задыхаясь.



— Местные. Я договорился. Задержат их ненадолго. Надо уходить.



Они гребли к другому берегу. Самара оставалась позади. Впереди был лес, а за лесом — Иргиз.



— Спасибо, Егор, — сказал Никодим. — Дважды спас.



— Служба, — ответил тот. — Генерал велел беречь. А генерал слов на ветер не бросает.



Они пристали к берегу, вытащили лодку, замаскировали в кустах. Егор огляделся.



— Теперь пешком. Верст тридцать до скитов. К ночи дойдем, если не заплутаем.



— А они?



— Они на том берегу. Пока переправятся, пока найдут — мы уже будем далеко.



Они пошли лесом. Солнце клонилось к закату, тени стали длинными. Никодим шел и думал: сколько еще можно бегать? Когда кончится эта гонка?



Но ответа не было.

ГЛАВА 22. Дубль

Самарская губерния, лес на берегу Волги, август 1826 года

Лес встретил их прохладой и тишиной. После душной, пропахшей рыбой и смолой баржи, после бешеной гонки по пристани, после всего пережитого за последние дни Никодим с наслаждением вдыхал запах сосновой хвои, прелой листвы и влажной земли. Здесь, в лесу, было спокойно. Только птицы перекликались, только ветер шумел в вершинах, только где-то далеко стучал дятел.



Егор шёл впереди, уверенно прокладывая путь. Он оказался не просто верховым, а настоящим следопытом — знал лес, умел читать следы, находить дорогу без компаса. Никодим шёл за ним, стараясь не отставать, и думал о том, что этот парень — настоящий подарок судьбы. Или Бенкендорфа.



— Далеко ещё? — спросил он, когда солнце уже начало клониться к закату.



— Версты четыре, — ответил Егор, не оборачиваясь. — К ночи дойдём. Там, за этим оврагом, будет старая мельница. Та самая?



— Та самая.



Никодим вспомнил ту мельницу. Заброшенная, полуразвалившаяся, стоявшая на краю леса, у небольшой речки. Тогда, в феврале, они прятались там от метели, и он спрятал книгу в дупле стены. Шесть месяцев прошло. Шесть месяцев книга лежала там, в сырости, в холоде, во тьме. Что с ней стало? Сохранилась ли? Или сгнила, истлела, исчезла?



Он гнал от себя эти мысли, но они возвращались снова и снова.



Овраг оказался глубоким, с крутыми склонами, поросшими орешником. Они спустились, цепляясь за ветки, перебрались через ручей и стали подниматься на другую сторону. Егор шёл легко, Никодим задыхался — годы в монастыре и месяцы в крепости давали о себе знать.



— Передохни, — сказал Егор, заметив его состояние. — Я пока схожу, посмотрю.



Никодим сел на поваленное дерево, закрыл глаза. Перед ним стояла мельница. Она была там, за этим подъёмом. Через полчаса он узнает, жива ли книга.



Егор вернулся быстро.



— Чисто, — сказал он. — Никого. Мельница на месте. Можно идти.



Они поднялись наверх. Лес расступился, и Никодим увидел её. Мельница стояла всё там же — старая, серая, с провалившейся крышей и заколоченными окнами. Вокруг неё разросся бурьян, но тропинка, протоптанная ими в феврале, ещё угадывалась.



— Где тайник? — спросил Егор.



— С восточной стороны. Там, где стена.



Они подошли. Никодим провёл рукой по бревнам. Вот это место. Он нащупал дупло — оно было там же, но затянулось паутиной, внутри темнела пустота.



Он сунул руку. Пальцы коснулись чего-то мягкого, влажного. Тряпица! Он вытащил свёрток. Руки дрожали.



— Есть, — прошептал он.



— Открывай, — нетерпеливо сказал Егор. — Что там?



Никодим развернул тряпицу. И замер.



Книга была перед ним. Та самая. Кормчая, в тёмно-вишнёвом переплёте, с золотым тиснением. Но что с ней стало! Переплёт вздулся, покоробился от сырости. Страницы, выглядывавшие из-под обложки, были покрыты плесенью — зеленовато-серым налётом, который расползался по краям. Книга пахла гнилью, сыростью, смертью.



— Господи, — выдохнул Никодим. — Что же это…



Он осторожно открыл книгу. Страницы слиплись. Некоторые рассыпались прямо под пальцами, превращаясь в труху. Плесень проела бумагу насквозь, оставляя дыры. Текст, который он с таким трудом расшифровывал на мельнице полгода назад, исчез, стёрся, сгнил.



Он перелистывал страницу за страницей, и с каждой сердце его обрывалось. Пусто. Пусто. Дыры. Плесень. Ничего не осталось.



— Вся сгнила, — тихо сказал Егор, заглядывая через плечо. — Пропала книга.



Никодим не отвечал. Он сидел, держа в руках останки того, что искал столько месяцев, за что умирали люди, ради чего он бежал из крепости. Всё напрасно. Всё погибло.



Слёзы потекли по щекам. Он не стыдился их — перед Егором, перед лесом, перед Богом. Он плакал о книге, о Буслаеве, о священнике, о художнике, о всех, кто погиб из-за этой тайны. Он плакал о России, которая могла быть другой, но не стала. Он плакал о себе, о своей жизни, которая пошла под откос.



— Батюшка, не убивайся, — тронул его за плечо Егор. — Может, не всё пропало? Может, что-то осталось?



Никодим вытер слёзы, кивнул. Надо проверить до конца. Он перевернул ещё несколько страниц — труха, плесень, пустота. И вдруг…



Страница, которую он открыл, была чистой. Почти. На ней, в самом центре, виднелся текст. Не весь лист, только половина, но текст был! Буквы, проступавшие бледно-коричневым, ещё можно было прочесть.



Никодим поднёс книгу к свету заходящего солнца. Текст был слабый, но разборчивый. Это был тот самый лист — о судьбе крестьянства и об ограничении власти. Он узнал его сразу. Те самые строки, которые он читал тогда, на мельнице, и которые поразили его больше всего.



«Крепостное право — язва, которая сгноит Россию изнутри… Должно дать им свободу постепенно, с землёй, за выкуп… Власть государя не от Бога прямо, а от народа, ибо народ, призывая князя, вручает ему власть свою…»



Никодим перечитал несколько раз. Глаза его снова наполнились слезами, но теперь это были слёзы благодарности. Самое главное сохранилось. Самое важное уцелело. Книга погибла, но сердце её — этот лист — осталось жить.



— Есть, — сказал он, поворачиваясь к Егору. — Вот оно. То, ради чего всё было.



Егор посмотрел на лист, почесал затылок.



— А что там написано? Про волю?



— Про волю, Егор. Про волю для таких, как ты. Про то, что государь должен служить народу, а не народ государю. Про то, что крестьяне должны быть свободны.



Егор присвистнул.



— Вот это да. А я думал, сказки всё это. А оно вон как — правда была.



— Правда, — подтвердил Никодим. — Императрица Екатерина писала это сто лет назад. Писала для потомков. Для нас с тобой.



Он бережно закрыл книгу, прижал к груди. Остальное — труха, плесень, смерть. Но этот лист — жизнь. Этого достаточно.



Они стояли на поляне, и солнце уже почти село, когда сзади раздался хруст веток.



— Руки вверх! — крикнул грубый голос. — Не двигаться!



Никодим обернулся. Из леса выходили люди. Много, человек десять. В рваных армяках, с бородами, с ружьями и топорами. Глаза у них были дикие, злые.



— Беглые, — шепнул Егор, медленно поднимая руки.



Никодим тоже поднял руки, прижимая книгу к груди. Один из беглых, высокий детина с рыжей бородой и шрамом через всю щеку, подошёл ближе, вырвал книгу.



— Это что? — спросил он, вертя её в руках. — Книжка?



— Книга, — ответил Никодим. — Старая.



— А ну, покажь, — другой, поменьше, выхватил книгу, открыл, уставился на страницы. — Буквы, однако. А это что за лист? Чистый вроде, а буквы есть. Колдовство?



— Не колдовство, — сказал Никодим. — Тайнопись. Императрица писала.



Беглые переглянулись. Рыжий подошёл ближе.



— Императрица? Какая?



— Екатерина Великая.



В толпе пронёсся шёпот. Кто-то перекрестился, кто-то выругался.



— А что писала-то? — спросил рыжий. — Читай, монах. Ты же грамотный.



Никодим посмотрел на него. В глазах беглого была не злоба, не ненависть, а жадное любопытство. И надежда.



— Про волю, — сказал он. — Про то, что крестьянам надо дать свободу.



— Врёшь! — крикнул кто-то из толпы. — Не может быть, чтобы царица такое писала. Они всегда против нас.



— Не вру, — Никодим взял книгу, открыл на том самом листе. — Вот, смотрите. Если кто грамотный есть, пусть прочтёт.



Из толпы вышел пожилой мужик с длинной седой бородой. Взял книгу, долго вглядывался, шевелил губами.



— Правду говорит, — сказал он наконец. — Тут про волю. Про то, что баре не должны народ мучить. И про государя — что он не Бог, а слуга.



— Это же… — рыжий выпучил глаза. — Это же Золотая грамота! Та самая, про которую старики сказывали! Есть, значит, правда на свете!



Толпа загудела. Кто-то упал на колени, кто-то заплакал, кто-то закричал:



— Покажь! Дай глянуть!



Книгу передавали из рук в руки, рассматривали, гладили страницы, целовали. Беглые, оборванные, голодные, затравленные, смотрели на неё, как на святыню.



— Теперь мы вольные, — сказал рыжий, вытирая слёзы. — Теперь нас никто не тронет. У нас грамота есть, царицей писанная.



Никодим смотрел на них и не знал, что сказать. Он хотел объяснить, что эта грамота — не указ, не закон, просто мысли, просто мечта. Но разве можно объяснить это людям, которые всю жизнь мечтали о воле, которые бежали от помещиков, прятались в лесах, рисковали жизнью каждый день?



— Это не грамота, — тихо сказал Егор. — Это книга. Просто книга.



— А в книге что? — спросил рыжий. — Правда? Правда про волю?



— Правда, — ответил Никодим. — Чистая правда.



— Значит, грамота. Золотая грамота, как в сказках. Теперь мы её никому не отдадим. Будем хранить, как зеницу ока. А когда придёт время — народу покажем. Пусть все знают: царица за нас была.



Никодим хотел возразить, но передумал. Пусть так. Пусть эта книга, умирающая, полуистлевшая, станет для них символом надежды. Может быть, в этом и есть её настоящее предназначение — давать людям веру в лучшее.



— Пойдём с нами, монах, — сказал рыжий. — Будешь у нас книгу читать. Людям правду сказывать.



— А если откажусь? — спросил Никодим.



— Тогда книгу заберём, а вас, — он кивнул на Егора, — отпустим. Выбирай.



Никодим посмотрел на Егора. Тот пожал плечами.



— Выбирай, батюшка. Я на всё согласный.



Никодим вздохнул.



— Хорошо. Пойду с вами. Но книгу буду беречь. Она не просто так далась.



Рыжий кивнул, и они пошли в лес. Впереди — беглые, сзади — Никодим с книгой, Егор рядом. Солнце село, наступила ночь.



И никто из них не знал, что в лесу, за их спинами, уже началась новая погоня.

ГЛАВА 23. Лесная республика

Самарская губерния, лесной стан беглых, август 1826 года

Ночь опустилась на лес внезапно, как это бывает только в южных краях — только что солнце золотило верхушки сосен, и вот уже тьма обступила со всех сторон, густая, непроницаемая, живая. Беглые шли уверенно, без факелов, словно звери, чувствующие дорогу чутьём. Никодим с Егором брели в середине толпы, окружённые со всех сторон молчаливыми фигурами. Книгу нёс рыжий атаман — бережно, как величайшую драгоценность, прижимая к груди.



— Далеко ещё? — спросил Егор у идущего рядом мужика.



— Не бойсь, — ответил тот. — Придём. Там у нас хорошо. Лес большой, никого нет.



Никодим вслушивался в ночные звуки. Где-то ухала сова, потрескивали ветки под ногами, изредка перекликались птицы. Лес жил своей жизнью, и люди, идущие сквозь него, были частью этой жизни.



Через час, а может, и два, лес расступился. Перед ними открылась поляна, на которой горели костры. Вокруг костров сидели люди — десятка три, не меньше. Женщины, дети, старики. Несколько шалашей из ветвей и коры, две землянки, врытые в склон холма, навес, под которым стояли бочки и мешки.



— Стойте тут, — велел рыжий. — Я схожу, скажу старшим.



Он ушёл вглубь поляны, к самому большому костру, где сидели несколько человек. Никодим разглядел их — суровые лица, бороды, у одного на поясе сабля, у другого — пистоль за поясом.



— Кто у них главный? — тихо спросил он у соседа.



— Атаман, — ответил тот. — Прокопий Петрович. Бывший унтер-офицер. Из военных поселений бежал. Его тут все слушают.



Никодим кивнул. Военные поселения — страшное изобретение Аракчеева, где крестьяне были одновременно и солдатами, и пахарями, истязаемые муштрой и палочной дисциплиной. Неудивительно, что оттуда бежали.



Рыжий вернулся быстро.



— Идём, — сказал он. — Атаман зовёт.



Никодим и Егор подошли к костру. Прокопий Петрович оказался мужчиной лет сорока, с жёстким, изрубленным морщинами лицом и умными, цепкими глазами. Он сидел на пне, положив руки на колени, и смотрел на пришельцев без злобы, но с пристальным вниманием.



— Кто таковы? — спросил он. — Говорите правду, не то — сами знаете.



— Монах Никодим, — ответил тот. — Бежал из Петропавловской крепости. А это Егор, человек генерала Бенкендорфа, но сейчас — со мной.



— Из крепости? — удивился атаман. — За что?



— За книгу, — Никодим показал на Кормчую, которую рыжий всё ещё держал в руках. — Вот за эту.



Прокопий взял книгу, повертел, открыл, посмотрел на плесневелые страницы.



— И что в ней такого, что из-за неё в крепость сажают?



— Мысли императрицы Екатерины. О том, что крестьянам надо дать волю. О том, что власть должна служить народу, а не наоборот.



Вокруг костра наступила тишина. Люди перестали жевать, разговаривать, замерли. Даже костёр, казалось, притих.



— Врёшь, — сказал кто-то из темноты.



— Не вру, — твёрдо ответил Никодим. — Вот, смотрите.



Он взял книгу, открыл на уцелевшем листе и начал читать вслух, медленно, отчётливо:



— «Крепостное право — язва, которая сгноит Россию изнутри. Но отпускать рабов без земли и без закона — значит породить смуту. Должно дать им свободу постепенно, с землёй, за выкуп, и чтобы суд защищал их от господского произвола. Я замышляла это, но не успела. Боюсь, что наследники мои не посмеют».



Тишина стала ещё глубже. Потом кто-то всхлипнул. Женщина, сидевшая у костра, закрыла лицо руками и зарыдала в голос.



— Матушка… — прошептал кто-то. — Царица-матушка…



Прокопий Петрович встал, подошёл к Никодиму, взял книгу, поднёс к огню, вгляделся в буквы.



— Грамотный я, — сказал он тихо. — Унтером был, учили нас. Сам прочту.



Он читал долго, водя пальцем по строкам. Губы его шевелились, лицо менялось — суровость уходила, уступая место чему-то новому, чему-то, чему Никодим не мог найти названия. Может быть, надежде.



— Правда, — сказал он наконец. — Всё правда. Сама императрица писала. Про волю, про землю, про суд. Значит, не врали старики. Была такая грамота.



— Золотая грамота! — закричал кто-то в толпе. — Сбылось!



Люди повскакивали с мест, бросились к Никодиму. Кто-то обнимал его, кто-то целовал руки, кто-то упал на колени и молился на книгу. Дети, разбуженные шумом, выглядывали из шалашей, женщины плакали и смеялись одновременно.



— Тише! — рявкнул Прокопий. — Перебудите всех. Садитесь, слушать будем.



Люди расселись вокруг костра. Костра зажгли ещё два, стало светло, почти как днём. Никодим сидел у огня, и перед ним были десятки глаз — молодых и старых, мужских и женских, но все они смотрели на него с одним и тем же выражением: жадным, молящим, надеющимся.



— Читай, батюшка, — сказал атаман. — Всё читай, что там есть. Мы слушать будем.



Никодим открыл книгу. Уцелел только один лист, но на нём было много. Он начал читать:



— «Власть государя не от Бога прямо, а от народа, ибо народ, призывая князя, вручает ему власть свою. И если князь творит беззаконие, народ вправе судить его и изгнать…»



— Судить! — выдохнул кто-то. — Государя судить!



— Тише, дай послушать.



Никодим читал дальше. О том, что все люди равны перед законом, что вельможа и крестьянин должны отвечать одинаково за преступления. О том, что церковь не должна быть служанкой государства, что у неё должен быть свой голос. О том, что Россия велика и разнообразна, и управлять ею надо, давая губерниям права самим решать свои дела.



Когда он закончил, на поляне стояла мёртвая тишина. Потом Прокопий Петрович встал, снял шапку и поклонился книге до земли.



— Святыня, — сказал он. — Святыня великая. Сто лет лежала, ждала своего часа. А теперь нам явилась. Нам, беглым, разбойникам, отребью. Значит, мы и есть те, кто правду сохранит.



— Сохраним! — закричали вокруг. — Не отдадим!



Рыжий, который привёл их, выступил вперёд.



— Атаман, — сказал он. — Я за эту книгу жизни не пожалею. И за монаха этого тоже. Он правду нам принёс. Пусть с нами живёт. Будет нам вместо попа, книгу читать, правду сказывать.



Прокопий посмотрел на Никодима.



— Оставайся, батюшка. Место есть. Люди у нас хорошие, хоть и беглые. Кормить будем, поить, не обидим. А если кто тронет — зарежем.



Никодим оглянулся на Егора. Тот пожал плечами — дело твоё.



— Останусь, — сказал Никодим. — Но с условием: книгу беречь, как зеницу ока. И когда придёт время — отдать тем, кому положено.



— А кому положено? — спросил атаман.



— Не знаю. Может, через сто лет. Может, внукам нашим. Но не сейчас. Сейчас её могут уничтожить. Власти боятся этой правды.



— Знаем, — усмехнулся Прокопий. — Мы сами от властей бегаем. Ладно, договорились. Живи.



— —



Так Никодим стал лесным жителем. Община беглых оказалась большим и сложным организмом. Здесь были крестьяне, бежавшие от помещиков, солдаты, дезертировавшие из армии, каторжники, ушедшие с этапов, даже несколько дворовых, сбежавших от жестоких господ. Всех их объединяло одно — они были вне закона, за их головы была назначена награда, и каждый день они рисковали жизнью.



Но внутри общины царил строгий порядок. Прокопий Петрович, бывший унтер, установил военную дисциплину. Каждый знал своё место и свои обязанности. Мужчины ходили на разведку, охотились, рыбачили, иногда нападали на обозы — не ради грабежа, а чтобы добыть пропитание и порох. Женщины готовили, стирали, растили детей. Старики учили молодых, лечили травами, рассказывали сказки.



Никодиму выделили отдельный шалаш, рядом с землянкой атамана. Егор поселился с ним. По вечерам, когда работа была сделана, люди собирались у большого костра, и Никодим читал им книгу.



Он читал снова и снова один и тот же уцелевший лист. Люди слушали, затаив дыхание, и каждый раз находили в нём что-то новое.



— Вот тут сказано: «суд защищал их от господского произвола», — говорил старик Никодим, бывший крепостной из-под Тулы. — У меня барин такую волю творил, что не приведи Господь. Дочку мою… того… а суд за него был, за барина. А тут, значит, по правде судить должны?



— По правде, — отвечал Никодим. — Чтобы все равны были.



— Доживём ли?



— Не знаю. Но книга говорит — доживём.



Молодой парень, беглый солдат, однажды спросил:



— А про войну там ничего нет? Что солдат не должны мучить?



— Есть, — Никодим нашёл строки: «Солдат — не раб, а защитник. Должно чтить его, а не гонять на муштре и палках».



— Эх, — вздохнул парень. — Меня за пять лет так замуштровали, что до сих пор спина болит. А сбежал — и вот, в лесу живу.



Женщины особенно любили одно место: «Бабы и девки не должны быть в обиде. Кто силой возьмёт — тому суд вдвойне». Они плакали, слушая это. Многие из них испытали насилие от господ или приказчиков.



Однажды к Никодиму подошла молодая женщина с ребёнком на руках. Мальчику было года три, он смотрел на мир большими, испуганными глазами.



— Батюшка, — сказала она. — Окрести младенца. В лесу живём, церкви нет. А он некрещёный.



Никодим задумался. Он был монахом, но не священником, не имел права совершать таинства. Но здесь, в лесу, где не было ни церкви, ни попа, кто мог окрестить?



— Крещу, — решил он. — Бог простит.



Он окрестил мальчика водой из ручья, прочитал молитвы. Женщина плакала от счастья. А Никодим подумал, что, может быть, это и есть его настоящее призвание — быть священником для тех, кто отлучён от церкви.



Прошла неделя, другая. Никодим привык к лесной жизни. Вставал с рассветом, молился, помогал по хозяйству. Иногда ходил с мужиками на охоту — не стрелять, а так, за компанию. Вечерами читал книгу и разговаривал с людьми.



Он узнал их истории. Иван, бывший солдат, бежал после того, как офицер избил его до полусмерти. Марфа, крестьянка, чей барин убил её мужа и хотел сделать наложницей — она ударила его вилами и бежала в лес. Старик Тихон, который тридцать лет прожил в лесу, ещё с пугачёвских времён — он помнил самого Пугачёва, рассказывал, как тот обещал волю.



— Пугачёв тоже про волю говорил, — сказал он однажды. — Да только его поймали и казнили. А потом ещё хуже стало.



— Эта книга не от Пугачёва, — отвечал Никодим. — От самой императрицы. Она понимала, что без воли Россия погибнет.



— И что ж она сама волю не дала?



— Не успела. Или не решилась. Боялась, что смута будет.



— А сейчас не боялась бы?



Никодим задумался. Хороший вопрос. Что изменилось сейчас? Те же бояре, тот же царь, те же крепостные. Только книгу эту ищут, чтобы уничтожить.



— Не знаю, — честно сказал он. — Но мы её сохраним. Может, когда-нибудь пригодится.



Тихон кивнул.



— Сохраним. Я тут тридцать лет прячусь — и книгу спрячем.



— —



В начале сентября, когда ночи стали холоднее, а дни короче, в лагерь пришли тревожные вести. Разведчики, ходившие в ближайшие деревни, вернулись с новостями: в Самару прибыл военный отряд, ищут беглых. Говорят, кто-то донёс, что в лесах скрывается большая шайка.



— Это по нашу душу, — сказал Прокопий, собрав совет. — Надо уходить дальше, в глухие места.



— Куда? — спросил рыжий.



— За Иргиз, в Заволжье. Там леса дремучие, степь рядом. Если что — в степь уйдём, там нас не найдут.



Решили сниматься через три дня. Собирали пожитки, закапывали то, что нельзя было взять. Женщины плакали — жалко бросать обжитое место.



Никодим спрятал книгу за пазуху, в холщовый мешок, пропитанный воском — чтобы не отсырела. Егор ходил мрачный, всё оглядывался.



— Что с тобой? — спросил Никодим.



— Чую, не уйдём, — ответил он. — Кто-то предал. Слишком быстро отряд пришёл. Кто-то из наших указал дорогу.



— Думаешь, есть предатель?



— Всегда есть.



На второй день сборов, когда уже почти всё было готово к выходу, случилось то, чего боялись. На опушке леса показались солдаты. Много, с офицерами, с ружьями.



— Казаки! — закричал дозорный. — Казаки!



Лагерь взорвался криками. Люди хватали детей, оружие, мешки. Кто-то бежал в лес, кто-то готовился к обороне. Прокопий выхватил саблю.



— В круг! — закричал он. — Женщин и детей в лес! Мужики — к оружию!



Никодим схватил книгу и побежал к землянке, чтобы спрятать её. Но навстречу уже бежали солдаты. Один из них, верховой, налетел на него, сбил с ног. Книга вылетела из рук и упала в траву.



— Стоять! — заорал солдат. — Не двигаться!



Никодим поднял голову и увидел, как к нему подходит офицер. Молодой, с белыми усиками, в щегольском мундире.



— А это кто? — спросил он, глядя на Никодима.



— Монах, ваше благородие, — ответил солдат. — Тут ещё книжка какая-то.



Офицер взял книгу, открыл, поморщился — страницы были гнилые, плесневелые.



— Что за дрянь? — спросил он.



Никодим молчал. Сердце его колотилось. Если офицер поймёт, что это за книга, всё пропало.



— Не знаю, ваше благородие. Нашли в лесу. Думали, может, пригодится.



— Тьфу, — офицер брезгливо отбросил книгу в сторону. — Гниль одна. Эй, взять этого! И всех, кто есть!



Солдаты скрутили Никодима, поволокли к костру. Вокруг уже собирали пленных — человек двадцать, женщин, детей, стариков. Прокопий Петрович лежал на земле, раненый в плечо. Рыжий был убит — его тело валялось у землянки.



— Переписать всех! — командовал офицер. — Утром отправим в Самару. А это барахло — сжечь!



Солдаты начали собирать вещи беглых — мешки, одежду, утварь. Кто-то поднял книгу, хотел бросить в костёр.



— Стой! — крикнул Никодим. — Не смей!



Солдат удивлённо посмотрел на него.



— Тебе чего, монах? Жалко гнильё?



— Книга это! Старая! Не жги!



— А мне всё равно, — солдат размахнулся, чтобы бросить.



И вдруг из темноты вылетел камень. Точно в голову солдату. Тот охнул и упал. Книга выпала из его рук.



— Бегом! — закричал голос.



Никодим узнал Егора. Тот выскочил из кустов, схватил книгу и бросился назад. Солдаты опешили, потом закричали, бросились в погоню. Но Егор уже исчез в лесу.



Никодим смотрел ему вслед и молился. Книга спасена. Хотя бы она.



Офицер подбежал, ругался, приказывал искать. Но в лесу было темно, искать бесполезно.



— Ладно, — сказал он. — С вами разберёмся. А того поймаем потом.



Никодима и других пленных посадили в телеги и повезли. Лес кончился, потянулись поля, дорога. Впереди была Самара, а за ней — снова допросы, тюрьма, может быть, каторга.



Но книгу они не получили. Книга была в лесу, у Егора. И Никодим знал: он её сохранит.

ГЛАВА 24. Каратели

Самарская губерния, лесной стан беглых, сентябрь 1826 года

Никодима и других пленных погрузили в телеги и повезли по лесной дороге. Ночь стояла тёмная, безлунная, только редкие звёзды мерцали сквозь облака. Телеги тряслись на корнях, люди молчали, только иногда всхлипывали дети да стонали раненые. Никодим сидел, привалившись к борту, и смотрел в темноту. Мысли его были далеко — там, в лесу, где Егор убежал с книгой. Успеет ли спрятать? Найдут ли солдаты? И что теперь будет с ним самим?



Рядом сидел Прокопий Петрович, перевязанный окровавленной тряпицей. Лицо атамана было серым от потери крови, но глаза смотрели ясно и зло.



— Думаешь, выживем? — спросил он тихо.



— Не знаю, — ответил Никодим. — На всё воля Божья.



— А я знаю, — усмехнулся Прокопий. — Не выживем. Таких, как мы, не судят — сразу в Сибирь или под расстрел. Мне терять нечего.



— А мне есть что терять, — сказал Никодим. — Книгу. Ту самую, что вы спасли.



— Книга у твоего парня. Если не поймают — сохранит.



— Дай Бог.



Телеги выехали на опушку и остановились. Впереди, на поляне, горели костры — это был временный лагерь карательного отряда. Солдаты суетились вокруг, офицеры отдавали команды. Пленных выгрузили, построили в шеренгу и погнали к большому костру.



— Стоять! — крикнул унтер. — Ждать!



Никодим огляделся. Лагерь был большой — человек сто солдат, казаки, офицеры. Видимо, отряд прибыл не просто для поимки беглых, а для зачистки всех лесов в округе. Это было плохо. Если они решат прочесать лес, Егора найдут.



К костру подошёл офицер,, с белыми усиками. Он оглядел пленных, поморщился.



— Много их, — сказал он кому-то. — Что с ними делать?



— Утром отправим в Самару, — ответил голос из темноты. — Там разберутся.



Никодиму показалось, что голос знаком. Он вгляделся — из темноты выступил человек в генеральском мундире, при орденах. И сердце Никодима ёкнуло. Это был Бенкендорф.



Генерал подошёл ближе, всмотрелся в лица пленных. Его взгляд остановился на Никодиме.



— А вы, батюшка, опять здесь? — спросил он с усмешкой. — Я же велел вам ехать в Сибирь.



— Не доехал, ваше превосходительство, — ответил Никодим. — Обстоятельства помешали.



— Вижу. — Бенкендорф повернулся к офицеру: — Этого ко мне в палатку. Остальных — под охрану.



Никодима вывели из строя и повели к большой офицерской палатке, освещённой изнутри свечами. Бенкендорф вошёл следом, сел за походный столик, кивнул на табурет:



— Садитесь.



Никодим сел. Генерал долго смотрел на него, потом вздохнул.



— Зачем вы вернулись? — спросил он. — Я дал вам шанс. Деньги, документы, дорогу в Сибирь. Всё пропало.



— Книга, — ответил Никодим. — Я не мог её бросить.



— Книгу сожгли. Император приказал.



— Нет, — покачал головой Никодим. — Та, что сожгли, была подделкой. Или другой экземпляр. Настоящая была спрятана в лесу. Я нашёл её.



Бенкендорф подался вперёд.



— Где она?



— У моего человека. Он убежал в лес, когда нас взяли.



— Имя?



— Егор. Ваш же человек, между прочим. Вы его приставили ко мне.



Генерал усмехнулся.



— Егор — мой лучший агент. Если он убежал, книгу не найдут. Но вам это не поможет. Вас отправят в крепость, и на этот раз уже не выпустят.



— Я знаю.



— И всё равно вернулись?



— Всё равно.



Бенкендорф встал, прошёлся по палатке.



— Странный вы человек, отец Никодим. Я таких редко встречаю. Обычно люди думают о своей шкуре, о выгоде. А вы — о книге. О какой-то старой книге с гнилыми страницами.



— Не о книге, — ответил Никодим. — О правде, которая в ней. О том, что императрица думала о свободе. О том, что Россия может быть другой.



— Может, — тихо сказал Бенкендорф. — Когда-нибудь. Но не сейчас. Сейчас за такую правду убивают.



— Я знаю. Но сохранить её надо.



Генерал помолчал, потом сказал:



— Ладно. Я попробую вам помочь. Оставайтесь здесь, в палатке. Утром я отправлю людей на поиски Егора. Если найдут книгу — отдадим вам. А там видно будет.



Никодим не верил своим ушам. Бенкендорф — и помогает? Но виду не подал.



— Спасибо, ваше превосходительство.



— Не благодарите. Ещё неизвестно, чем кончится.



— —



Ночь прошла тревожно. Никодим сидел в палатке, прислушиваясь к звукам лагеря. Солдаты перекликались, кони ржали, где-то лаяли собаки. Иногда слышались крики — видно, допрашивали пленных. Он молился, чтобы Егор не попался.



Под утро он задремал и проснулся от громких голосов. Выглянул из палатки — лагерь ожил. Солдаты строились, офицеры отдавали команды. В центре поляны стоял Бенкендорф на белом коне, в парадном мундире, и что-то приказывал.



Никодим вышел. К нему подбежал вестовой:



— Генерал велел вам быть готовым. Сейчас выступаем в лес.



— Зачем?



— Беглых добивать. Там ещё много в лесу осталось.



Никодим похолодел. Добивать. Значит, тех, кто уцелел после вчерашнего, будут преследовать и убивать. А среди них — Егор с книгой.



Он хотел бежать, предупредить, но солдаты уже окружили его.



— Не дергайся, батюшка, — сказал унтер. — С нами пойдёшь.



Отряд выступил. Человек пятьдесят солдат, два десятка казаков, Бенкендорф впереди. Никодима посадили на лошадь и везли в середине колонны. Лес встретил их утренней прохладой и тишиной. Солдаты шли цепью, прочёсывая каждый куст.



Через час они вышли к тому месту, где вчера был лагерь беглых. Теперь там было пусто, только пепелища, брошенные вещи да следы крови на траве. Отряд остановился. Бенкендорф поднял руку.



— Внимание! — крикнул он. — В лесу могут быть люди. Стрелять при обнаружении.



И вдруг из чащи раздался выстрел. Пуля просвистела над головой генерала. Солдаты залегли, казаки поскакали в лес.



— Окружить! — командовал Бенкендорф. — Никого не выпускать!



Никодим спрыгнул с лошади и побежал в сторону выстрела. Солдаты не успели его остановить. Он бежал между деревьями, спотыкаясь о корни, задыхаясь, и кричал:



— Не стреляйте! Свои!



Из-за деревьев вышли люди. Те самые беглые, что остались в лесу. Их было человек пятнадцать — женщины, дети, несколько мужиков с ружьями. Впереди стоял Прокопий Петрович, бледный, перевязанный, но с пистолетом в руке.



— Стой, монах! — крикнул он. — Куда прёшь? Там солдаты.



— Надо уходить! — закричал Никодим. — Они окружают!



— Знаем. Мы тут засаду сделали. Пусть подойдут поближе — встретим.



— У вас нет шансов! Их пятьдесят, вас пятнадцать.



— Есть шанс, — усмехнулся Прокопий. — Мы умрём, а вы с книгой уйдёте. Где Егор?



— Не знаю. Он с книгой убежал вчера.



— Значит, надо его найти. А мы задержим солдат.



Прокопий повернулся к своим:



— Братцы! Пришёл наш час. За волю, за правду, за книгу! Держитесь, сколько можете. А вы, батюшка, бегите. Найдите Егора и книгу. Сохраните для потомков.



— Я не могу вас бросить! — воскликнул Никодим.



— Можешь и должен. Иди. Бог с тобой.



Он оттолкнул Никодима и поднял пистолет. Из леса уже доносились крики солдат, треск веток, лай собак.



Никодим побежал. Он бежал, не разбирая дороги, падал, поднимался, снова бежал. Сзади загремели выстрелы — сначала редкие, потом частая пальба. Крики, стоны, команды. Бой шёл не на жизнь, а на смерть.



Он бежал долго, пока не выдохся. Остановился, прислушался. Стрельба стихла. Только где-то далеко ещё слышались отдельные выстрелы. Потом и они затихли.



Никодим понял: всё кончено. Беглые погибли. Все, кто был в лесу. Он остался один.



Он пошёл дальше, уже медленнее, вытирая пот с лица. Надо найти Егора. Надо найти книгу.



Через час он вышел к оврагу, тому самому, где они прятались вчера. Внизу, у ручья, он увидел фигуру. Человек лежал ничком, не двигаясь. Никодим спустился, перевернул — Егор.



Он был жив, но тяжело ранен. Пуля пробила плечо, кровь заливала рубаху.



— Егор! — вскрикнул Никодим. — Держись!



— Книга… — прошептал Егор. — Там… в дупле… я спрятал…



Он показал рукой на старую иву, росшую у ручья. Никодим подбежал, сунул руку в дупло — книга была там. Целая, только чуть влажная от утренней росы.



— Нашёл, — сказал он, возвращаясь к Егору. — Теперь надо тебя перевязать.



— Поздно, — Егор улыбнулся. — Ухожу я. Ты бери книгу и уходи. Солдаты близко.



— Не брошу!



— Бросишь. Ради книги. Она важнее.



Егор закрыл глаза и затих. Никодим пощупал пульс — нет. Умер.



Он стоял над телом, сжимая книгу, и слёзы текли по щекам. Ещё одна смерть. Ещё одна жертва.



Сзади послышались голоса. Солдаты. Они шли по следу. Никодим оглянулся — выхода не было. Овраг, ручей, лес кругом. Бежать некуда.



Он прижал книгу к груди и пошёл навстречу.



Солдаты вышли из леса. Увидели его, вскинули ружья.



— Стоять! Бросай оружие!



— Нет у меня оружия, — сказал Никодим. — Только книга.



Солдаты окружили его. Подошёл офицер.



— А, это ты, монах. Где остальные?



— Все мертвы.



— А это что? — он показал на книгу.



— Книга. Старая. Не жгите, прошу.



Офицер хмыкнул, взял книгу, повертел.



— Генералу покажем. Пусть решает.



Никодима повели назад, через лес. Он шёл, спотыкаясь, и видел следы боя. Там, где беглые приняли последний бой, лежали тела. Прокопий Петрович — с простреленной головой. Рядом — женщина с ребёнком на руках. И ещё много, много…



Солдаты сносили тела в кучу, обливали смолой.



— Что вы делаете? — крикнул Никодим.



— Приказ генерала: сжечь, чтоб заразы не было.



Никодим рванулся, но его держали.



На поляне, где вчера был лагерь, горел огромный костёр. В огонь бросали тела. Никодим стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Люди, с которыми он прожил две недели, с которыми делил хлеб и читал книгу, сгорали в огне.



Подъехал Бенкендорф на белом коне. Он был бледен, но спокоен.



— Отец Никодим, — сказал он. — Дайте книгу.



Никодим молча протянул книгу. Генерал взял, открыл, пролистал плесневелые страницы.



— Та самая? — спросил он.



— Та самая.



— Хорошо. — Бенкендорф повернулся к офицеру. — Сжечь. Свидетелей нет.



Офицер, молодой поручик с открытым лицом и грустными глазами, взял книгу. Он подошёл к костру, где ещё догорали тела, размахнулся…



И вдруг остановился. Посмотрел на книгу, на страницы, на полуистлевший лист с текстом. Потом оглянулся на Бенкендорфа, на солдат, на Никодима. И быстро, незаметно сунул книгу под шинель.



— Сожжено, ваше превосходительство, — сказал он громко. — Бросил в огонь.



Бенкендорф кивнул.



— Хорошо. Можете быть свободны.



Поручик отошёл в сторону. Никодим смотрел на него и не верил своим глазам. Книга спасена. Снова.



Генерал подъехал к Никодиму.



— Вас, батюшка, я отправлю в Сибирь. Прямо сейчас. С конвоем. Там и доживёте свой век. Это лучше, чем крепость или каторга.



— Спасибо, ваше превосходительство, — тихо сказал Никодим.



— Не за что. Прощайте.



Он повернул коня и уехал. Солдаты увели Никодима к телегам. Но перед тем как сесть, он оглянулся на поручика. Тот стоял в стороне, прижимая к груди шинель, под которой была спрятана книга. Их взгляды встретились. Поручик чуть заметно кивнул.



Никодим понял: книга не погибнет. Она будет жить. И когда-нибудь, через много лет, её прочтут.



Телега тронулась. Лес оставался позади. Впереди была Сибирь, холод, ссылка. Но в душе Никодима теплилась надежда. Тридцать шестая буква выжила.

ГЛАВА 25. Приговор

Самара, сентябрь 1826 года

Телега, в которой везли Никодима, тряслась по ухабистой дороге, увозя его всё дальше от места последнего боя. Лес кончился, потянулись поля, деревни, перелески. Никодим сидел, привалившись к борту, и смотрел на проплывающие мимо пейзажи, но ничего не видел. Перед глазами стояли лица погибших. Прокопий Петрович, с простреленной головой. Женщина с ребёнком на руках. Егор, умерший у ручья, спасший книгу ценой жизни. И тот поручик, который в последнюю минуту спрятал книгу под шинелью.



Жив ли он? Сохранит ли книгу? Или его найдут и убьют?



Мысли эти терзали Никодима всю дорогу. Он молился за упокой душ убиенных и за спасение книги. Больше он ничем не мог помочь.



Конвой состоял из трёх солдат во главе с унтером. Солдаты были молодые, незлые, смотрели на него без особой враждебности. Унтер, пожилой служака с нашивками за выслугу лет, иногда давал ему воды, даже сухарь один раз сунул — мол, ешь, батюшка, дорога дальняя.



— Куда везёте? — спросил Никодим на второй день.



— В Самару, — ответил унтер. — Там суд будет. А там, может, дальше.



— Суд, — повторил Никодим. — Значит, судить будут.



— А то. Ты ж беглый, да ещё с разбойниками связался. За это по головке не погладят.



— Я не с разбойниками. Я с беглыми. Они тоже люди.



Унтер усмехнулся:



— Для тебя, может, и люди. А по закону — государственные преступники. И ты с ними заодно.



Никодим замолчал. Спорить было бесполезно.



В Самару въехали на пятый день. Город встретил их запахом пыли, дыма и реки. Те же улицы, те же дома, тот же шум. Никодим смотрел на всё это и вспоминал, как всего месяц назад он бежал отсюда с Егором, спасаясь от ватиканских агентов. Теперь он возвращался арестантом.



Его поместили в тюремный замок — двухэтажное здание с решётками на окнах, стоявшее на окраине города. Камера была маленькая, грязная, с земляным полом и деревянными нарами. В углу — параша, воняло нечистотами. Никодим перекрестился на маленькую иконку, прибитую к стене (кто-то из прежних арестантов оставил), и сел на нары.



Ждать пришлось долго. Две недели он просидел в этой камере, выходя только раз в день во двор, под конвоем, на прогулку. Кормили баландой и хлебом, иногда давали кружку кипятка. Никодим молился, читал псалмы по памяти, старался не падать духом.



На пятнадцатый день за ним пришли.



— Собирайся, — сказал конвойный. — На суд.



Никодима вывели во двор, посадили в закрытую повозку и повезли. Дорога была недолгой — вскоре повозка остановилась у здания присутственных мест. Двухэтажное, с колоннами, с гербом над входом. Судилище.



Внутри пахло бумагой, чернилами и потом. Никодима провели по коридорам, ввели в зал заседаний. Зал был большой, с высокими окнами, портретом императора на стене и длинным столом, за которым сидели трое в мундирах. Судьи.



— Подсудимый, встаньте! — крикнул секретарь.



Никодим встал. Сердце его билось ровно, спокойно. Он готов был ко всему.



Судьи были разные. Средний, председательствующий, — пожилой, грузный, с бакенбардами и умными, усталыми глазами. Справа от него — молодой, щеголеватый, с усиками, явно из столичных. Слева — хмурый, с военной выправкой, полковник.



— Подсудимый, назовите себя, — начал секретарь, читая по бумаге.



— Монах Никодим, в миру Николай Александрович Сперанский.



— Обвиняется в побеге из места ссылки, в сношениях с государственными преступниками, в укрывательстве крамольных сочинений и в участии в вооружённом сопротивлении властям. Признаёте ли себя виновным?



Никодим помолчал, потом сказал:



— В побеге — признаю. В сношениях с государственными преступниками — признаю, если вы называете так людей, которые просто хотели жить по-человечески. В укрывательстве крамольных сочинений — не признаю, ибо не считаю мысли императрицы крамольными. В вооружённом сопротивлении — не участвовал, только был рядом.



Судьи переглянулись. Молодой что-то записал.



— Вы утверждаете, что не участвовали в бою? — спросил председательствующий.



— Не участвовал. Я бежал в лес, чтобы спасти книгу.



— Какую книгу?



— Кормчую книгу 1787 года с пометами императрицы Екатерины Алексеевны.



В зале наступила тишина. Судьи переглянулись снова, на этот раз с явным беспокойством.



— Эта книга… она у вас? — спросил председатель.



— Нет. Её сожгли по приказу генерала Бенкендорфа.



— Вы видели, как её жгли?



— Видел.



— И что там было? Какие пометы?



Никодим задумался. Говорить правду или нет? Но потом решил: правду. Всё равно книга спасена, и никто не знает, что она у поручика.



— Мысли императрицы о России. О том, что крестьянам нужна свобода. О том, что власть должна быть ограничена. О том, что суд должен быть равным для всех.



Судьи слушали, затаив дыхание. Молодой даже перестал записывать.



— И вы читали это?



— Читал. И другим читал.



— Кому?



— Беглым. Тем, кого потом убили.



Председательствующий вздохнул, откинулся на спинку кресла.



— Дело ясное, — сказал он. — Подсудимый признаёт побег, признаёт сношения с преступниками. Остальное — дело десятое. Какое будет мнение?



Молодой сказал:



— По совокупности — каторга. Лет десять, не меньше.



Полковник кивнул:



— Поддерживаю. Беглый монах, связавшийся с разбойниками, — это серьёзно.



Председательствующий помолчал, потом сказал:



— А я думаю иначе. Подсудимый — монах, человек верующий, не замечен в насилии. Книгу, о которой идёт речь, уничтожили. Свидетелей нет. Я предлагаю сослать его в Соловецкий монастырь, под строгий надзор. Пожизненно.



Молодой удивился:



— Помилуйте, ваше превосходительство, это слишком мягко!



— А вы думаете, что каторга лучше? — усмехнулся председатель. — Соловки тоже не курорт. Там такие условия, что не всякий выживет. И потом, — он понизил голос, — нам сверху намекнули: не шуметь с этим делом. Книги нет, свидетелей нет. Зачем лишний шум?



Молодой понятливо кивнул. Полковник пожал плечами — его дело маленькое.



— Итак, — председательствующий встал. — Именем Его Императорского Величества, суд постановляет: монаха Никодима, признанного виновным в побеге и сношениях с государственными преступниками, сослать в Соловецкий монастырь под строгий надзор, без права переписки и свиданий, пожизненно. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.



Он посмотрел на Никодима и добавил тихо, почти шёпотом:



— Той книги больше нет, а вы живы. Радуйтесь.



Никодим поклонился.



— Благодарю, ваше превосходительство.



— Не за что. Уведите.



Конвойные подхватили его и повели из зала. В коридоре он столкнулся с тем самым поручиком, который спас книгу. Тот шёл быстро, с бумагами под мышкой. Их взгляды встретились на мгновение. Поручик чуть заметно кивнул — и прошёл мимо.



Никодим понял: книга жива. Всё не зря.



— —



Через три дня его отправили этапом на Север. Дорога предстояла долгая — через всю Россию, от Самары до Архангельска, а оттуда морем на Соловки. Конвой был строгий — четверо солдат с ружьями, унтер и офицер. Но отношение было сносное: не били, кормили, даже позволяли молиться.



Никодим ехал в телеге, закованный в кандалы, и смотрел на проплывающие мимо поля, леса, деревни. Мысли его были далеко — там, в лесу, где остались могилы погибших. И там, в неизвестности, где теперь жила книга.



Кто он, этот поручик? Сохранит ли книгу? Или его найдут и убьют?



Никодим молился за него каждый день.



— —



В Архангельск прибыли через месяц, в конце октября. Здесь уже лежал снег, дули холодные ветры с Белого моря. Никодима поместили в пересыльную тюрьму, где он пробыл две недели, дожидаясь оказии на Соловки.



Соловецкий монастырь он представлял себе по рассказам — крепость на острове, окружённая морем, место суровое, где даже летом холодно. Туда ссылали самых опасных преступников — церковных раскольников, политических, беглых. Теперь он стал одним из них.



В середине ноября, когда море ещё не замёрзло, его погрузили на баржу и повезли. Дорога была тяжёлой — волны били в борта, ветер пронизывал до костей. Никодим сидел на дне, укутанный в рваный тулуп, и смотрел на серое, свинцовое небо.



На горизонте показались очертания острова. Соловки. Крепость с высокими стенами, купола церквей, пристань. Баржа причалила, Никодима вывели на берег.



— Добро пожаловать, — усмехнулся конвойный. — Теперь ты здесь навсегда.



Никодим перекрестился и шагнул в ворота.

ГЛАВА 26. Соловки

Соловецкий монастырь, зима 1826—1827 года

Соловки встретили Никодима молчанием. Молчали высокие стены из валунов, сложенные ещё при игумене Филиппе, молчали купола соборов, почерневшие от северных ветров, молчало море, скованное льдом до самого горизонта. Только ветер выл в щелях да изредка кричали чайки, кружившие над крепостью в поисках пищи.



Никодима провели через Святые ворота, мимо Успенской церкви, мимо трапезной палаты — огромного здания, способного вместить тысячи людей, — и остановились у небольшого каменного строения, прилепившегося к крепостной стене.



— Здесь будешь жить, — сказал конвойный, отпирая тяжёлую дверь. — Келья номер двенадцать. Вещи оставь, сейчас придёт отец эконом, определит на послушание.



Никодим перешагнул порог. Келья оказалась маленькой, но чистой — каменный пол, деревянные нары, стол, табурет, икона в углу. В маленькое оконце, забранное решёткой, лился серый северный свет. Было холодно, но не так, как в тюремной камере — здесь хотя бы топили, и из щелей в стене тянуло теплом.



Он положил убогий узелок на нары и сел. В голове было пусто и тихо. Дорога, допросы, суд — всё осталось позади. Теперь здесь, на краю земли, начиналась новая жизнь. Какая — он ещё не знал.



Дверь отворилась. Вошёл монах в рясе, с ключами на поясе — видимо, эконом. Лет пятидесяти, с окладистой седой бородой и внимательными, чуть прищуренными глазами.



— Здравствуй, брат, — сказал он. — Меня зовут отец Митрофан. Я здесь за хозяйство отвечаю. Будешь у меня на послушании.



— Какое послушание? — спросил Никодим.



— Дрова колоть. У нас здесь топить надо много, зима долгая. А ты, слышал, монах, значит, к труду привычный. Справишься.



— Справлюсь, отче.



— Ну и ладно. Кормить будем три раза в день, в трапезной. В церковь ходить обязательно. С остальными братьями не общаться без надобности. Ты ведь у нас… особый.



Отец Митрофан усмехнулся, но без злобы.



— Особый? — переспросил Никодим.



— А то. Политический. У нас таких мало, но бывают. Из бывших офицеров, из дворян. Ты вот из монахов, но тоже политический. Значит, под надзором. Но не бойся, здесь все под надзором. Главное — работай и молись.



Он ушёл, оставив Никодима одного. Тот встал на колени перед иконой и начал молиться. Впервые за долгие месяцы он чувствовал себя в безопасности. Стены крепкие, море кругом, враги не достанут. И книга… Где она теперь? Жива ли?



— —



Первые недели на Соловках слились в однообразную череду дней. Никодим вставал затемно, шёл в церковь к утрене, потом завтракал в трапезной, потом — на работу. Дрова надо было колоть для всей братии, а братии было много — сотни две монахов, не считая трудников и ссыльных. Работа тяжёлая, но привычная — в Юрьевом монастыре он тоже колол.



Обед, короткий отдых, вечерня, ужин, сон. И снова утро.



Никодим почти ни с кем не разговаривал. Монахи косились на него с подозрением — политический, мало ли что. Ссыльные — их было человек десять — держались особняком. Они жили в отдельном корпусе, работали на самых тяжёлых работах, и с ними старались не связываться даже монахи.



Никодим видел их издалека — измождённые лица, рваные одежды, кандалы на ногах у некоторых. Но близко не подходил.



Однажды, в конце января, когда морозы стояли лютые и даже море дымилось паром от холода, отец Митрофан сказал:



— Сегодня пойдёшь в подвал. Дрова там складывать надо.



— В какой подвал?



— Под Успенским собором. Там у нас хранилища, кладовые. Иди за мной.



Они спустились по каменной лестнице в полутьму подземелья. Здесь было ещё холоднее, чем наверху, пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — старыми книгами? Никодим принюхался. Точно, книгами. Тот особый запах старой бумаги, кожи, чернил, который он помнил ещё по Синодальной библиотеке.



— Здесь у нас книгохранилище, — сказал отец Митрофан, заметив его интерес. — Старые книги, рукописи. Ещё с допетровских времён. Некоторые нигде больше не сыщешь.



— Можно посмотреть? — спросил Никодим.



— Зачем? Ты же дрова пришёл складывать, а не книги читать.



— Просто интересно. Я в миру книги разбирал.



Отец Митрофан посмотрел на него с сомнением, но потом махнул рукой:



— Ладно, после работы. Только быстро.



Никодим работал как заведённый, чтобы поскорее закончить. Дрова летали в поленницу одна за другой. Через час всё было готово.



— Ну, пойдём, — сказал эконом.



Он провёл его в соседнее помещение, где вдоль стен стояли высокие шкафы, полные книг. Тысячи томов! Никодим ахнул. Такого собрания он не видел даже в Иргизских скитах.



— Это что? — спросил он, благоговейно касаясь корешка одной из книг.



— Библиотека Соловецкая. Собирали её пятьсот лет. Тут и греческие, и латинские, и славянские. Есть даже книги, которых в Москве нет.



Никодим медленно прошёл вдоль шкафов, читая названия на корешках. Часословы, Минеи, Триоди, Псалтири, летописи, хронографы, сочинения отцов церкви… И вдруг сердце его замерло. На одной из полок, в самом углу, стояла книга в тёмно-вишнёвом переплёте, с золотым тиснением. Очень похожая на ту самую Кормчую.



Он подошёл ближе, протянул руку…



— Не трогать! — раздался резкий окрик.



Никодим обернулся. В дверях стоял высокий монах в чёрной рясе, с длинной седой бородой и пронзительными глазами. Лицо его было сурово, даже гневно.



— Кто позволил? — спросил он, глядя на отца Митрофана.



— Это новый ссыльный, отец Иринарх, — залепетал эконом. — Я только показать…



— Показать? — перебил его монах. — Здесь не музей. Здесь святыня. Уведите его.



Отец Митрофан схватил Никодима за рукав и потащил к выходу. Никодим оглянулся на книгу. Он должен был узнать, та ли это.



Наверху отец Митрофан отдышался.



— Ты что, с ума сошёл? — зашипел он. — Это же отец Иринарх, главный хранитель библиотеки. Он никого не пускает. А ту книгу, что ты хотел взять, вообще никто не имеет права трогать.



— Почему? — спросил Никодим.



— Потому что это особые книги. Тайные. Только старцы имеют к ним доступ. И то не все.



— А что за книги?



— Не знаю. Говорят, самые древние. Ещё от первых соловецких игуменов. Некоторые с раскола связаны. Отец Иринарх их бережёт пуще глаза.



Никодим кивнул, но в душе его зажглась искра надежды. Если в тайной библиотеке есть такие книги, может быть, там и его Кормчая? Та, которую спас поручик?



Но как проверить? Доступа туда нет.



— —



Прошло ещё два месяца. Никодим работал, молился, молчал. Иногда по ночам он думал о книге, о том, что она, может быть, совсем рядом, в нескольких метрах от него, в этом же подземелье. Но стены, замки и суровый отец Иринарх отделяли его от неё.



В марте, когда начало пригревать солнце и снег на стенах подтаял, случилось событие, которое перевернуло всё.



Никодима послали чистить дорожки в монастырском дворе. Он усердно работал лопатой, скидывая снег в сугробы. Мимо проходили монахи, ссыльные, трудники. Он не обращал на них внимания.



И вдруг он увидел человека, который заставил его замереть. Высокий, худой, в рваной солдатской шинели, с кандалами на ногах. Лицо измождённое, обросшее щетиной, но глаза… Эти глаза он узнал бы из тысячи.



Поручик., что спрятал книгу под шинелью у костра.



Никодим выронил лопату. Поручик прошёл мимо, даже не взглянув на него. Его вели двое конвойных с ружьями. Он шёл, с трудом переставляя ноги, но стараясь держаться прямо.



— Стой! — крикнул Никодим, но конвойные уже увели его за угол.



Он бросился следом, но его остановил окрик:



— Куда? Работай!



Это был отец Митрофан.



— Кто это? — спросил Никодим, задыхаясь. — Кого привезли?



— А, этот, — эконом поморщился. — Новенький. Бывший офицер, говорят. За что-то сюда. Не нашего ума дело. Работай давай.



Никодим не мог работать. Руки тряслись. Поручик здесь! Значит, книга тоже где-то рядом. Или он успел её спрятать? Или её нашли и уничтожили?



Он должен был поговорить с ним.



Но как? Поручик — особо опасный, наверняка под строжайшим надзором. К нему не подойти.



Весь остаток дня Никодим молился. Молился, чтобы Господь дал ему возможность встретиться с тем, кто спас книгу.



— —



Чудо случилось через неделю. Никодима отправили на дровяной склад — перебирать брёвна. Склад находился за монастырскими стенами, у самого берега моря. Туда же пригнали и других ссыльных — чистить снег, таскать дрова.



Среди них был поручик.



Никодим увидел его сразу. Он стоял в стороне, опираясь на лопату, и смотрел на море. Лицо его было спокойно, но в глазах застыла такая тоска, что у Никодима сжалось сердце.



Он подошёл ближе, стараясь не привлекать внимания. Оглянулся — конвойные курили в стороне, не обращая внимания на ссыльных.



— Вы? — тихо спросил он.



Поручик обернулся. В глазах его мелькнуло узнавание, потом удивление, потом радость.



— Батюшка! Живы!



— Тише, — остановил его Никодим. — Не здесь. После работы, в келье. Где вы живёте?



— В седьмом корпусе. Но меня не выпускают.



— Я приду. Ждите.



Он отошёл, делая вид, что просто проходил мимо. Сердце его колотилось.



— —



Пробираться в седьмой корпус было опасно. Там жили самые опасные ссыльные, охрана была строже. Но Никодим знал один ход — через подземный переход, соединявший все корпуса. О нём ему рассказал старый монах, который когда-то сам был ссыльным.



Ночью, когда братия отходила ко сну, Никодим тихо выскользнул из кельи. Луна светила ярко, но в тени стен было темно. Он прошёл к собору, нашёл дверь в подвал — она была не заперта. Спустился, зажёг свечу, которую припас заранее.



Подземелье было огромным. Коридоры разветвлялись, уходили в разные стороны. Никодим шёл по памяти, сверяясь с приметами, которые запомнил со слов старого монаха. Вот поворот налево, вот ниша, вот ещё один коридор. Наконец, лестница вверх. Он поднялся, толкнул дверь — и оказался в тёмном коридоре седьмого корпуса.



Здесь пахло сыростью, нечистотами и страхом. Никодим крался вдоль стен, заглядывая в глазки камер. В одной из них он увидел поручика. Тот сидел на нарах, глядя в темноту.



Никодим тихо постучал в дверь. Поручик вздрогнул, подошёл.



— Это я, — шепнул Никодим. — Откройте.



— Не могу. Заперто.



— Ключ есть?



— Нет.



Никодим оглянулся. В конце коридора висела связка ключей — наверное, надзирателя. Он подкрался, снял связку, вернулся. Перебрал несколько ключей — один подошёл. Дверь открылась.



— Быстрее, — шепнул он. — Идёмте.



Они спустились в подвал, прошли по коридорам, поднялись в келью Никодима. Там, при свете лампады, они наконец могли поговорить.



— Как вы здесь оказались? — спросил Никодим.



Поручик усмехнулся.



— За книгу, батюшка. За ту самую.



— Её нашли?



— Нет. Я спрятал. Но кто-то донёс, что я её не сжёг, а утаил. Началось следствие. Меня арестовали, допрашивали. Я молчал. Тогда сослали сюда, на Соловки. Сказали: «Пока не скажешь, где книга, будешь гнить здесь».



— И вы не сказали?



— Не сказал. И не скажу. Она в надёжном месте.



— Где?



Поручик помолчал, потом посмотрел Никодиму прямо в глаза.



— Здесь, батюшка. На Соловках. В тайной библиотеке.



Никодим почувствовал, как сердце остановилось, а потом забилось с новой силой.



— Здесь? Как?



— Когда меня везли сюда, я сумел спрятать книгу в вещах. Думал, найдут. Но нет. По приезде нас обыскивали, но книгу не нашли — я зашил её в подкладку тулупа. Потом, когда меня поместили в камеру, я стал думать, куда её деть. И однажды меня послали на работу в подвал — чистить книгохранилище. Там, среди книг, я и спрятал её. На самой дальней полке, за другими книгами. Думаю, её не найдут.



— Но как вы попали в книгохранилище? Туда же никого не пускают.



— А меня пустили. Я сказал, что умею переплетать книги. Врал, конечно, но поверили. Дали работу. Я три дня там пробыл, пока не закончил. За это время и спрятал.



Никодим смотрел на него с изумлением.



— И теперь она там?



— Там. В тайной библиотеке, куда доступ имеют только старцы. Но старцы туда заходят редко. Книга в безопасности.



Никодим упал на колени и перекрестился.



— Господи, благодарю тебя! Спасибо тебе, сынок, — сказал он поручику. — Ты спас не просто книгу. Ты спас правду.



— Как вас зовут? — спросил он, поднимаясь.



— Дмитрий Сергеевич, — ответил поручик. — Дмитрий Сергеевич Голицын.



— Вы дворянин?



— Бывший. Теперь просто ссыльный.



— Дмитрий Сергеевич, — повторил Никодим. — Запомню. И всю жизнь буду молиться за вас.



— За меня уже не надо, — усмехнулся поручик. — Я сам за себя молюсь. А книгу надо беречь. Может, когда-нибудь её найдут и прочтут.



— Найдут, — уверенно сказал Никодим. — Обязательно найдут.



Они проговорили до рассвета. Поручик рассказал, как его арестовали, как допрашивали, как везли этапом. Никодим рассказал о своей жизни на Соловках, о работе, о монахах.



На рассвете он проводил поручика назад, в его камеру. Тот пообещал держаться и не выдавать тайну.



— Мы ещё встретимся, — сказал он на прощание. — Здесь, на Соловках, все встречи вечные.



Никодим вернулся в келью и долго стоял на молитве. Книга была здесь, рядом. Спрятанная в тайной библиотеке, доступ к которой имели только старцы. Значит, она в безопасности. Значит, всё не зря.



Теперь оставалось только ждать. Ждать, когда придёт время. Может быть, через год, может быть, через десять лет, может быть, через сто. Но книга дождётся.



Тридцать шестая буква нашла свой последний приют.

ГЛАВА 27. Ложный след истории

Соловецкий монастырь, лето 1856 года

Тридцать лет — срок немалый. Для одних это целая жизнь, для других — лишь эпизод. Для Никодима эти тридцать лет, проведённые на Соловках, стали и тем и другим одновременно. Целой жизнью, вместившей в себя тысячи дней, ночей, молитв, работ, разговоров, мыслей. И в то же время — лишь эпизодом в той великой истории, которая началась с той книги и которая, он знал, ещё не закончилась.



Тридцать лет. Многое изменилось в России за это время. Умер император Николай,, что приказал сжечь книгу. На престол взошёл его сын, Александр II, о котором говорили разное — кто-то называл его либералом, кто-то — нерешительным правителем. Началась Крымская война, Россия потерпела поражение, и это поражение заставило многих задуматься о том, что страна нуждается в переменах. До Соловков доходили слухи, что новый государь собирается дать крестьянам волю. Волю! Ту самую, о которой писала Екатерина в своей книге.



Никодим слушал эти слухи и улыбался. Может быть, время всё-таки пришло? Может быть, книга, спрятанная в тайной библиотеке, скоро понадобится?



Но сам он уже не дождётся этого часа.



Ему было за семьдесят. Тридцать лет каторжного труда на Севере, холод, сырость, скудная еда — всё это подточило его здоровье. Он уже с трудом ходил, ноги опухали, дыхание становилось всё тяжелее. Но дух его оставался крепок. Он по-прежнему молился, по-прежнему думал о книге, по-прежнему надеялся.



Дмитрий Сергеевич, поручик, умер пять лет назад. Они были дружны все эти годы, вместе работали, вместе молились, вместе вспоминали прошлое. Перед смертью Дмитрий позвал Никодима и сказал:



— Батюшка, книга там. Я знаю, вы её не забудете. Когда придёт время, скажите тем, кто должен знать. А я буду молиться за вас там.



Он умер тихо, во сне. Никодим отпел его и похоронил на монастырском кладбище, под высокой сосной. Теперь он остался один — последний, кто помнил всё.



— —



В то лето 1856 года стояла необычная для Севера жара. Солнце пекло немилосердно, море было тихим и синим, как на юге. Никодим сидел на скамейке у стены, грел старые кости и смотрел на чаек, круживших над водой. Рядом с ним присел молодой монах, послушник по имени Алексий — тёзка того, что погиб в Новгороде тридцать лет назад.



Алексий был добрым юношей лет двадцати, с открытым лицом и любопытными глазами. Он приехал на Соловки недавно, из Вологды, и всё расспрашивал старожилов о прошлом. Никодим полюбил его за простоту и искренность. Иногда они разговаривали о вере, о жизни, о Боге.



— Батюшка, — спросил однажды Алексий, — вы здесь давно?



— Тридцать лет, сынок, — ответил Никодим. — Тридцать лет.



— А до того где были?



— Везде, — усмехнулся Никодим. — В Петербурге, в Москве, на Волге, на Иргизе. Много где.



— А за что вас сюда?



Никодим помолчал. Он никогда не рассказывал эту историю. Но сейчас, глядя в глаза юноши, он почувствовал, что время пришло.



— Хочешь узнать правду? — спросил он.



— Хочу.



— Тогда слушай. И запоминай. Может быть, тебе придётся рассказать это другим.



И Никодим начал свой рассказ.



— —



Он говорил долго, весь день. Сначала о Буслаеве, об убийстве, о закладке с ломбардом. Потом о Гатчине, о духовнике Павла, о письме императрицы. Потом о восстании, о декабристах, о книге, украденной из покоев Марии Фёдоровны. Потом о поисках, о Торжке, о старцах, о Волге, о барже, сгоревшей во льдах. Потом о Самаре, о кладбище, о книге, найденной в гробу. Потом о расшифровке, о мыслях Екатерины, о проекте федерации, о свободе крестьян, об ограничении самодержавия. Потом о погоне, о лесной общине, о гибели беглых, о поручике, спасшем книгу. Потом о Соловках, о тайной библиотеке, о книге, которая до сих пор лежит там.



Алексий слушал, затаив дыхание. Глаза его расширялись, лицо бледнело, руки дрожали.



— Батюшка, — прошептал он, когда Никодим закончил. — Это же… Это же невероятно. Книга императрицы… Здесь, на Соловках?



— Здесь, сынок. В тайной библиотеке, куда доступ имеют только старцы. Спрятанная поручиком тридцать лет назад.



— И вы никому не говорили?



— Никому. Только тебе. Потому что чувствую — скоро умру. А правда должна жить.



— Но что мне делать? — в отчаянии спросил Алексий. — Я простой послушник, кто мне поверит?



— А ты не говори никому, — улыбнулся Никодим. — Ты запиши. Запиши всё, что я рассказал. Спрячь запись. И когда придёт время — через десять, двадцать, пятьдесят лет — найди того, кому можно передать. Пусть книга дождётся своего часа.



Алексий кивнул, вытер слёзы.



— Запишу, батюшка. Обязательно запишу.



— —



Прошло ещё две недели. Никодим слабел с каждым днём. Он уже не выходил из кельи, только лежал на нарах и молился. Алексий приходил к нему каждый день, приносил еду, воду, читал псалмы. И записывал. Лист за листом, страница за страницей, он восстанавливал историю, которую рассказал старый монах.



Иногда Никодим бредил. Ему чудились костры, выстрелы, лица погибших. Он звал Егора, Прокопия, Дмитрия. Он кричал: «Берегите книгу!» Алексий успокаивал его, поил святой водой, и Никодим затихал.



В середине августа, когда белые ночи уже кончились и потемнело рано, Никодим позвал Алексия в последний раз.



— Сынок, — сказал он еле слышно. — Подойди ближе.



Алексий подошёл, опустился на колени.



— Я ухожу, — сказал Никодим. — Скоро. Хочу исповедаться тебе. Не как священник, а как человек. Выслушай.



— Слушаю, батюшка.



— Я грешен, — начал Никодим. — Много грешен. Гордыня была во мне. Думал, что я особенный, что мне дано знать то, чего другие не знают. А это не гордыня, это… это правда, но не моя заслуга. Бог дал. И я должен был сохранить. Сохранил ли?



— Сохранили, батюшка, — сказал Алексий. — Книга цела.



— Книга цела, — повторил Никодим. — Это главное. Но я всё равно грешен. Людей не спас. Буслаев, священник, Егор, Прокопий, Дмитрий… Все они погибли. А я живу. Почему?



— Так Богу угодно, — ответил Алексий.



— Угодно, — согласился Никодим. — Но тяжело. Ладно, сынок, прощаю себя? Нет, не могу. Бог простит, может быть. А ты запиши всё. Всё, что я сказал. И передай тем, кто придёт после.



— Запишу, батюшка. Уже записываю.



Никодим закрыл глаза. Дыхание его стало ровным, потом замедлилось, потом остановилось совсем.



Алексий перекрестился, поцеловал его руку и вышел из кельи.



— —



На следующий день монахи похоронили Никодима на старом кладбище, рядом с Дмитрием Сергеевичем, под высокой сосной. Отец Иринарх,, что когда-то не пустил Никодима в библиотеку, отслужил панихиду. Он сам уже был глубоким стариком, но всё ещё хранил ключи от тайного книгохранилища.



Алексий стоял в стороне и смотрел, как гроб опускают в землю. В кармане у него лежала толстая тетрадь, исписанная его рукой. История книги. История тридцать третьей буквы.



Когда могилу засыпали и все разошлись, он подошёл к отцу Иринарху.



— Отче, — сказал он. — Можно мне работать в библиотеке? Я хочу помогать вам.



Отец Иринарх посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом.



— Зачем тебе? — спросил он.



— Хочу знать правду, — просто ответил Алексий.



Старик усмехнулся.



— Правду? Правда в книгах, сынок. Но не во всех. Ладно, приходи завтра. Посмотрю, что ты за человек.



Алексий поклонился и пошёл прочь. Ветер шевелил верхушки сосен, море шумело где-то за стенами. Книга ждала своего часа.

ГЛАВА 28. 1917 год

Соловецкий монастырь, лето 1917 года — Петроград, зима 1918 года

Шестьдесят один год минуло с тех пор, как старый монах Никодим рассказал свою историю молодому послушнику Алексию. Шестьдесят один год, вместивший в себя Великие реформы Александра II, убийство царя-освободителя, контрреформы Александра III, три революции, мировую войну, крушение империи. Россия изменилась до неузнаваемости. И Соловки изменились вместе с ней.



В 1917 году, после Февральской революции, монастырь ещё жил своей жизнью. Братия молилась, работала, ловила рыбу, заготавливала дрова. Но уже чувствовалось приближение перемен. Солдаты, расквартированные на острове, вели себя всё более дерзко, монахов не слушались, грозились разогнать всех «кровопийц». А в октябре пришла весть: большевики взяли власть в Петрограде. Началась новая эпоха.



К лету 1918 года до Соловков добралась и новая власть. На остров прибыл отряд красноармейцев — человек пятьдесят, с пулемётами, с матросами в бушлатах, с комиссаром в кожанке. Монахов согнали на площадь, объявили, что монастырь отныне национализируется, а братия должна освободить помещения для нужд трудового народа.



Игумен, старец лет восьмидесяти, пытался протестовать, но его оттолкнули прикладом. Монахи заплакали, но сопротивляться не смели — сила была на стороне пришельцев.



Началось разграбление. Красноармейцы тащили всё, что могли унести: иконы, утварь, облачения, даже дрова. Комиссар, молодой человек лет двадцати пяти с умным, но жёстким лицом, ходил по монастырю и составлял опись «ценностей, подлежащих учёту и изъятию в пользу государства».



Звали его Иван Петрович Сомов. До революции он был студентом-юристом, потом вступил в партию большевиков, воевал на фронтах гражданской, теперь получил назначение на Соловки — «зачищать» монастырь от церковников. Он был убеждённым коммунистом, в Бога не верил, но к старым книгам и иконам относился с любопытством — как к памятникам прошлого, которое должно быть изучено и, если нужно, сохранено для истории.



— Товарищ комиссар, — доложил ему один из красноармейцев. — Тут в подвалах какие-то тайники. Стены обиты, видно, что за ними пустота. Ломать?



— Ломайте, — махнул рукой Сомов. — Посмотрим, что попы прятали.



Красноармейцы взялись за ломы и кувалды. Застучали по камню, посыпалась штукатурка. Вскоре открылся проход — узкий, тёмный, уходящий куда-то в глубину.



— Фонари давай! — скомандовал Сомов.



Они вошли в подземелье. Это было то самое тайное книгохранилище, куда когда-то не пускали Никодима, где спрятал книгу поручик Дмитрий, где потом работал Алексий. Сейчас здесь было темно, сыро, пахло плесенью и вековой пылью.



Сомов поднял фонарь. Вдоль стен стояли высокие шкафы, полные книг. Тысячи томов! Он присвистнул.



— Ничего себе библиотечка. Это ж сколько тут добра!



Красноармейцы начали вытаскивать книги, складывать в кучи. Летописи, Четьи-Минеи, Псалтири, Евангелия в драгоценных окладах, старопечатные фолианты, рукописи на пергаменте. Глаза у солдат разбегались.



— Товарищ комиссар, это ж золото! — крикнул один, показывая оклад с драгоценными камнями.



— Золото изымем отдельно, — распорядился Сомов. — А книги… книги потом разберут специалисты. Может, есть что ценное для истории.



Он ходил между шкафами, проводил рукой по корешкам. Вдруг его взгляд упал на книгу в тёмно-вишнёвом переплёте, с золотым тиснением, стоявшую на самой дальней полке, за другими фолиантами. Он взял её, открыл. Страницы были старые, пожелтевшие, некоторые испещрены плесенью. Но на одной из них, в самом центре, виднелись бледные строки, написанные от руки.



— Что за чертовщина? — пробормотал он. — Вроде печатная книга, а тут рукопись.



Он всмотрелся. Буквы были едва видны, словно кто-то писал их бледными чернилами. Он поднёс книгу к фонарю, но свет не помог. Тогда он заметил на обложке золотой вензель — «Е» под императорской короной.



— Екатерина? — удивился он. — Императрица?



Книга заинтересовала его. Он сунул её в полевую сумку и пошёл дальше.



Две недели красноармейцы выносили книги из подземелья. Часть сложили в амбары, часть увезли в Архангельск. Драгоценные оклады содрали, камни повыковыривали, золото переплавили. Книги, не представлявшие, по мнению комиссара, ценности, сжигали в печах — чтобы не занимали место.



Но книгу с вензелем Сомов не сжёг. Он привёз её в Петроград, в свой выходной, и пошёл к Анатолию Васильевичу Луначарскому, наркому просвещения, который, как говорили, интересовался стариной.



Луначарский принял его в кабинете, заваленном книгами и бумагами. Это был человек с тонким, интеллигентным лицом, в пенсне, с мягкими манерами, совсем не похожий на тех комиссаров, которых Сомов видел на фронте.



— Что у вас, товарищ Сомов? — спросил он, отрываясь от бумаг.



— Вот, Анатолий Васильевич, нашёл на Соловках. Книга старая, с вензелем Екатерины. Может, ценная?



Он протянул Кормчую. Луначарский взял, повертел, открыл, пролистал.



— Кормчая книга, — сказал он. — Издание 1787 года. Такие не редкость. А вензель… Может, экземпляр из императорской библиотеки. Но что в ней особенного?



— Там на одной странице рукописные строки, — показал Сомов. — Еле видны. Как будто бледными чернилами.



Луначарский поднёс книгу к лампе, долго вглядывался, потом пожал плечами.



— Действительно, что-то есть. Но очень слабо, почти неразборчиво. Может, какие-то пометы владельца. Ничего особенного. Вы бы лучше поискали древние рукописи, летописи. А эта… церковная книга, таких много.



— Так что, не нужно? — разочарованно спросил Сомов.



— Да не то чтобы не нужно, — Луначарский задумался. — Передайте в Антиквариат. Пусть оценят. Может, за границу продать? За валюту. У нас сейчас с валютой туго, а буржуи любят такие штучки.



— Продать? — удивился Сомов. — Но это же историческая ценность.



— Исторических ценностей у нас много, — усмехнулся нарком. — А валюты мало. Если книга не представляет особой научной важности, почему бы и нет? Пусть капиталисты платят.



Сомов пожал плечами, взял книгу и пошёл в Антиквариат — организацию, ведавшую продажей художественных ценностей за границу.



В Антиквариате сидел чиновник с сонным лицом, в потёртом пиджаке. Он взял книгу, повертел, посмотрел в какую-то бумажку.



— Кормчая, 1787 год, — пробормотал он. — Синодальное издание. Такие бывают. Вензель, говорите? Ну, это прибавляет цены. Но вообще-то церковная литература сейчас не в моде. Спрос больше на живопись, фарфор, иконы старые. А книги… Кто их читает?



— Так что, брать будете?



— Берём, отчего ж не взять. Но много не дадим. Фунтов пять-шесть, не больше.



Сомов не знал, что такое «фунты», но понял, что речь о валюте.



— Ладно, — махнул он рукой. — Берите. А деньги в казну.



Чиновник кивнул, сунул книгу в ящик стола и выписал квитанцию.



Так Кормчая книга, ради которой погибло столько людей, которую искали жандармы, ватиканские агенты, английские шпионы, которую прятали в гробах и лесных дуплах, которая тридцать лет лежала в тайной библиотеке Соловков, попала в руки равнодушного чиновника и была продана за несколько фунтов стерлингов какому-то иностранцу.



— —



Прошло ещё несколько месяцев. Книгу купил английский коллекционер, мистер Джонс, приезжавший в Петроград за стариной. Он заплатил за неё десять фунтов (чиновник положил в карман разницу) и увёз в Лондон. Там она попала в частную библиотеку, где и пролежала почти сто лет, никому не нужная, никем не читанная.



Иногда мистер Джонс показывал её гостям:



— Взгляните, русская церковная книга с вензелем Екатерины Великой. Говорят, она была в её личной библиотеке. Какая жалость, что записи почти не видны. Наверное, какая-то ерунда.



Гости вежливо кивали и переводили разговор на другое.



Никто не знал, что в этих бледных строках скрыты мысли, которые могли изменить Россию.

ГЛАВА 29. Аукцион

Лондон, 1930-е годы

Лондон тридцатых годов встретил мир туманами, экономическим кризисом и смутной тревогой, висевшей в воздухе. Империя, над которой некогда не заходило солнце, переживала нелучшие времена, но аукционный дом «Сотбис» на Нью-Бонд-стрит по-прежнему блистал. Сюда стекались сокровища со всего света — из разорённых революциями усадеб, из национализированных дворцов, из коллекций, распроданных обнищавшими аристократами.



В тот день, холодный и дождливый, даже по лондонским меркам, в зале собралось человек пятьдесят — коллекционеры, антиквары, просто любопытствующие. Продавалась библиотека некоего сэра Генри Джонса, скончавшегося полгода назад. Сэр Генри был чудаковатым миллионером, скупавшим по дешёвке русские древности в двадцатые годы, когда большевики распродавали культурное наследие империи за валюту. Теперь его коллекция уходила с молотка.



В третьем ряду, укрывшись за газетой «Times», сидел невысокий господин в хорошо сшитом, но уже поношенном костюме. Звали его князь Андрей Владимирович Волконский, и был он русским эмигрантом. Восемнадцать лет назад, в 1919-м, он бежал из Крыма на последнем пароходе, бросив всё — имение, состояние, могилы предков. Сейчас он жил в Париже, работал таксистом, перебивался случайными заработками, но страсть к старине, привитая с детства, не угасла. Он знал толк в иконах, книгах, фарфоре и иногда посещал аукционы в надежде урвать что-то ценное за бесценок.



На торги он пришёл без особой надежды. Денег было в обрез — несколько фунтов, отложенных на пропитание. Но сегодня продавалось что-то, что заставило его прийти. В каталоге, который он просматривал накануне в дешёвом отеле, значилось: «Лот 147. Русская церковная книга, „Кормчая“, издание Синодальной типографии, 1787 год. С вензелем императрицы Екатерины II на переплёте. Происходит из собрания сэра Генри Джонса».



Сердце Волконского дрогнуло. Вензель Екатерины! Он вспомнил рассказы своей бабушки, княгини Елены Павловны, которую застал ещё ребёнком. Она была фрейлиной при дворе и знала множество историй. Одна из них особенно запала ему в душу.



— Андрюша, — говорила она, — была у императрицы Екатерины книга, Кормчая называлась. И писала она там свои мысли тайными чернилами. Говорили, что про волю крестьянскую, про то, как Россию устроить по справедливости. После её смерти книга пропала. Многие искали, да не нашли. А может, и нашли, да спрятали. Ты запомни, внучек, если когда увидишь Кормчую с вензелем, знай — может, она и есть.



Волконский тогда не придал значения словам бабушки. Мало ли легенд ходит в эмиграции! Но сейчас, листая каталог, он почувствовал странное волнение. А вдруг? Вдруг это та самая книга?



Лот 146 ушёл с молотка. Лот 147 вынесли на трибуну. Это была она — книга в тёмно-вишнёвом переплёте, с золотым тиснением, с вензелем «Е» под короной. Волконский впился в неё глазами. Книга выглядела потрёпанной, страницы пожелтели, на некоторых виднелись следы плесени. Но вензель был настоящий — он узнал бы его из тысячи.



— Лот 147, — объявил аукционист. — Русская церковная книга. Начальная цена — десять фунтов.



В зале зашевелились. Кто-то поднял руку.



— Двенадцать, — сказал толстяк в первом ряду.



— Пятнадцать, — отозвался другой голос.



Волконский замер. У него было только восемнадцать фунтов. Если цена поднимется выше, он не сможет купить.



— Восемнадцать, — выкрикнул он, сам не зная, откуда взялась смелость.



Толстяк оглянулся, поморщился и отвернулся. Других желающих не нашлось.



— Продано господину в третьем ряду, — объявил аукционист. — Восемнадцать фунтов.



Волконский не верил своим ушам. Книга его! Он подошёл к кассе, отсчитал последние деньги, получил свёрток. Руки дрожали.



В отеле, заперев дверь, он развернул книгу. Та самая. Кормчая, часть первая и вторая в одном переплёте. Он осторожно открыл. Страницы шелестели под пальцами. И вдруг он увидел — на одной из страниц, в самом центре, виднелись бледные, почти невидимые строки. Такие же были на других страницах. Он вспомнил рассказ бабушки — тайные чернила, которые проявляются при нагревании.



Он поднёс книгу к газовой лампе. Бумага нагрелась, и буквы начали проступать — медленно, словно нехотя. Он читал:



«Сие пишу не для печати, но для разума потомков. Когда вы прочтете это, меня уже не будет. Не верьте тем, кто скажет, что самодержавие не имеет пределов. Всякая власть имеет предел, положенный ей Богом, совестью и здравым смыслом».



Волконский ахнул. Это была та самая книга! Легенда оказалась правдой.



Он читал всю ночь, прогревая страницы одну за другой. Мысли Екатерины о федерации, о свободе крестьян, об ограничении самодержавия — всё это было здесь. Слишком смело для 1787 года, слишком смело даже для 1930-х. Но какое это имело значение сейчас, когда России больше не существовало, когда она стала Советским Союзом, где царила совсем другая правда?



Волконский закрыл книгу и заплакал. Он плакал о России, которую потерял, о бабушке, которая не дожила до этого дня, о всех, кто искал эту книгу и погиб. Теперь она у него. Теперь он должен сохранить её.



Наутро он собрал вещи и уехал в Париж. Книга лежала в чемодане, завёрнутая в бельё. В Париже он спрячет её там, где никто не найдёт. Может быть, через сто лет, когда Россия снова станет свободной, её прочтут.

ГЛАВА 30. Возвращение

Москва, Российский государственный архив древних актов, наши дни

Москва встретила этот день обычной суетой. Ноябрьское утро было серым и холодным, на дорогах — пробки, в метро — толчея. Старое здание РГАДА на Большой Пироговской стояло, как всегда, солидно и неприступно, храня в своих стенах миллионы документов, писем, рукописей, книг — всю историю России за последние пятьсот лет.



Анна Сергеевна Ветлугина, ведущий научный сотрудник отдела редких книг, вошла в свой кабинет, как обычно, в половине девятого. Сняла пальто, включила компьютер, налила чай из термоса. Работа предстояла обычная: описание новых поступлений, сверка с каталогами, консультации для исследователей.



В отделе она работала уже двадцать лет. Специализировалась на церковных книгах XVIII века, знала о них, кажется, всё. Коллеги шутили, что она может определить издание по одному только запаху бумаги. Анна Сергеевна не обижалась — в этой шутке была большая доля правды.



В десять утра в дверь постучали. Вошёл курьер из отдела комплектования, молодой парень с папкой в руках.



— Анна Сергеевна, тут посылка из Франции. От каких-то потомков эмигрантов. Велено вам отдать — сказали, что там книги старые, вам виднее.



Он протянул небольшую картонную коробку, перевязанную бечёвкой. Анна Сергеевна расписалась в получении и открыла.



Внутри, переложенные пупырчатой плёнкой, лежали книги. Штук пять-шесть. Старые, в потрёпанных переплётах, некоторые с тиснением. Вместе с ними — письмо, написанное от руки по-французски и по-русски.



Она начала читать:



«Уважаемые сотрудники архива! Наш дед, князь Андрей Владимирович Волконский, эмигрант первой волны, завещал передать эти книги на родину, когда Россия станет свободной. Мы сочли, что это время настало. Среди прочего в посылке — книга, которую он особенно ценил. Говорят, в ней есть тайные записи императрицы Екатерины. Мы не проверяли, но надеемся, что специалисты разберутся. С уважением, семья Волконских, Париж».



Анна Сергеевна усмехнулась. Тайные записи императрицы? Сколько таких легенд ходит! Каждый эмигрант считает своим долгом приписать своим семейным реликвиям какую-нибудь тайну. Но разбирать надо.



Она вынула книги одну за другой. Старопечатные Четьи-Минеи, два Евангелия, какой-то часослов… И вот последняя. Тёмно-вишнёвый переплёт, золотое тиснение, вензель «Е» под короной. Анна Сергеевна взяла её в руки и почувствовала что-то странное — дрожь, пробежавшую по позвоночнику. Она открыла титульный лист.



«Кормчая книга. Часть первая и второая в едином преложении. Москва, Синодальная типография, 1787 год».



Сердце её забилось чаще. Кормчая! Она видела такие экземпляры — не редкость, но и не массовое издание. Но вензель… Она провела пальцем по золотому тиснению. Вензель был настоящий, императорский. Такие ставили только на экземплярах из личной библиотеки.



Она открыла книгу, пролистала несколько страниц. Чисто. Ещё страница — чисто. Обычный текст, без помет. И вдруг она заметила — на некоторых страницах, на полях, виднелись какие-то слабые следы. Словно кто-то писал, но чернила выцвели или были почти невидимы.



Анна Сергеевна нахмурилась. Такие следы бывают, если текст написан симпатическими чернилами. Молоком, лимонным соком или специальным составом. Обычно они проявляются при нагревании или при ультрафиолете.



Она поднесла книгу к настольной лампе, но ничего не увидела. Тогда она взяла специальный прибор — спектрограф, который использовали для изучения древних рукописей. Включила, навела на страницу.



На экране компьютера, соединённого со спектрографом, начали проступать буквы. Медленно, словно из тумана, возникали строки:



«Сие пишу не для печати, но для разума потомков…»



Анна Сергеевна ахнула. Она продолжала водить прибором по страницам, и текст проявлялся снова и снова. Мысли о федерации, о свободе крестьян, об ограничении самодержавия. Всё, о чём когда-то писала императрица, всё, ради чего погибали люди, всё, что хранилось почти двести пятьдесят лет, теперь было перед ней.



Она дошла до страницы тридцать третьей (она считала мысленно, и почему-то ей казалось это важным). Навела спектрограф. И на экране проступили последние слова:



«Быть посему. Екатерина. Не для печати, для разума потомков».



Анна Сергеевна откинулась на спинку кресла. Руки её дрожали. Она сидела и смотрела на эти слова, и перед глазами её проносились века: Екатерина, пишущая тайные строки в Царскосельском кабинете; Павел, передающий книгу духовнику; староверы, прячущие её в скитах; Буслаев, убитый за неё; Никодим, бегущий по Волге; поручик, спасающий книгу на Соловках; эмигрант, выкупающий её на аукционе. И вот теперь она, Анна Сергеевна Ветлугина, потомок Никодима по дальней линии (она вдруг вспомнила семейные предания, которые всегда считала легендами), держит в руках эту книгу.



Она долго сидела неподвижно. Потом встала, подошла к окну. За окном шумела Москва — огромный город, страна, прошедшая через революции, войны, перестройки, взлёты и падения. Что теперь делать с этой книгой? Опубликовать? Спрятать? Передать в музей? Или оставить в архиве, для будущих поколений?



Она вспомнила слова Никодима, переданные через Алексия, которые, по семейной легенде, хранились в их роду: «Книга должна дождаться своего часа. Когда Россия созреет». Созрела ли?



Анна Сергеевна не знала ответа. Она знала только одно: книга вернулась. Тайна раскрыта. И теперь решение за ней, за её современниками, за теми, кто прочтёт эти строки и поймёт, что история — не только прошлое, но и будущее.



Она закрыла книгу, бережно положила в сейф. Завтра начнутся исследования, консультации, совещания. Решат, что делать. А сегодня — сегодня она просто сидела и смотрела на ноябрьское небо, и чувствовала, как сквозь столетия ей улыбается старая императрица, чья мечта наконец сбылась.



Тридцать шестая буква заговорила.