Тайна янтарной комнаты

ПРОЛОГ

Ленинград, февраль 1942 года



Он умирал не в первый раз.



Первая смерть пришла к нему под Вязьмой, когда осколок мины вспорол живот замполиту, и тот полз два километра по снегу, таща за спиной ящик с дисками, а потом умер у него на руках, успев сказать: «Держись, лейтенант». Вторая смерть накрыла его в болотах под Старой Руссой, когда он тонул в ледяной жиже и уже прощался с жизнью, но санитары вытащили, откачали, отправили в тыл.



Третья смерть была здесь, в промерзшем Ленинграде, в квартире на канале Грибоедова, где пахло коптилками и трупным холодом, а за окнами выли метели и немецкие снаряды.



Он лежал на полу, привалясь спиной к обледенелой стене. Дыхание вырывалось белым паром. Китель на груди взмок от крови — той, что успела вытечь, и той, что еще оставалась внутри, но уже не грела. Рядом сидела женщина. Не жена — жена осталась в эвакуации, он давно потерял ее след. Не медсестра — те, кто мог помочь, остались в госпиталях, заваленные ранеными под завязку. Просто соседка, тетя Паша, которая пустила его переночевать в пустующую комнату, потому что у него не было сил идти дальше.



— Ты помрешь, парень, — сказала она просто, без жалости. Жалость в блокаду отмерла первой.



— Знаю, — ответил он.



Он знал это уже три дня, с того момента, как осколок достал его при разгрузке баржи на Неве. Рана была пустяковой, но заражение пришло быстро — голодный организм не боролся, он сдавался. И сейчас, на полу чужой квартиры, он чувствовал, как уходит тепло, как немеют пальцы, как сердце бьется все реже, словно часы с заведенным на сутки механизмом.



— Дай бумагу, — попросил он.



Тетя Паша молча принесла клочок газеты, огрызок карандаша. Он писал долго, криво, буквы расползались, как тараканы по стене, но он очень хотел успеть. Должен был оставить это тому, кто придет следом.



Список.



Он перечислял имена тех, кто не умер. Тех, кто выжил, потому что помогал немцам. Тех, кто указывал дорогу к тайникам с музейными ценностями, кто грузил ящики с янтарными панно в эшелоны, отправляющиеся в Кенигсберг. Тех, кто получал за это паек и право ходить по улицам, не опуская глаз. И тех, кто сидел сейчас в штабах, писал доносы на соседей и ждал, когда Красная армия освободит город, чтобы снова стать «своими».



Он написал сорок семь фамилий. Некоторых он знал лично. Некоторых только видел в лицо. Но каждую фамилию он проверил, каждый факт подтвердил ценой чужой крови и собственной жизни.



— Спрячь, — прошептал он, протягивая бумагу тете Паше. — Спрячь глубоко. Никому не говори. Когда наши придут — отдай тому, кто спросит «Где икона?».



— Где? — переспросила женщина.



— Скажи… во дворце. В кабинете. Под полом. Пусть найдут. Там все.



Она взяла бумагу, сунула за пазуху. В глазах у нее не было слез — они высохли еще в декабре, когда она хоронила мужа в братской могиле на Пискаревке.



— Как тебя звать-то? — спросила она.



— Не важно, — ответил он.



Это была неправда. Важно. Все имена важны. Но он уже не мог говорить — дыхание остановилось, перехватило горло ледяным спазмом. Он смотрел в потолок, где плясали тени от коптилки, и видел не черные балки, а янтарное солнце. Огромное, теплое, живое, которое он видел ребенком в Екатерининском дворце, когда мать водила его смотреть на диковинную комнату, где стены светились медом и золотом.



Солнце погасло.



Тетя Паша просидела рядом до утра, держа его за остывающую руку. Потом завернула тело в простыню, стащила вниз по лестнице, положила в штабель таких же тел у парадной. Их вывозили раз в неделю, когда собиралось достаточно.



Никто не спросил, кто он и откуда. В блокаде не спрашивали.



Список остался лежать у нее за пазухой, прижатый к сердцу, которое еще билось.



И пролежал там почти два года.



Октябрь 1944 года. Карельский перешеек



Анна не знала, что везет страшный список в кармане телогрейки тети Паши, когда перевязывала легкораненого лейтенанта с серыми от усталости глазами. Не знала, что этот клочок бумаги свяжет её и лейтенанта крепче любых уз. Не знала, что через неделю она передаст его этому лейтенанту, а через месяц поедет за ним в Ленинград, где их будут ждать пули, предательство и любовь, которая выживает только в аду.



Она просто делала свою работу.



В кармане телогрейки у нее лежал список.



Список тех, кто продал Янтарную комнату.



Из донесения СМЕРШа, март 1945 года:



«…в ходе розыскных мероприятий установлено, что в период оккупации г. Пушкина группа лиц из числа местных жителей и музейных работников оказывала содействие немецко-фашистским захватчикам в демонтаже и вывозе культурных ценностей Екатерининского дворца, включая Янтарную комнату. Полный список предателей, составленный агентом „Скиф“, погибшим в феврале 1942 года, до настоящего времени не найден. Предположительно, он находится на территории г. Ленинграда или его пригородов. Розыск продолжается…»

ГЛАВА 1. НОЧНАЯ СМЕНА

Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, неподалеку от Выборга



Холод просыпался раньше нее.



Анна открыла глаза за минуту до того, как дребезжащий звонок штабного телефона разорвал тишину сестринской. Так бывало всегда — словно внутри поселился какой-то чуткий зверек, который знал войну лучше любых часов. Она не стала ждать второго звонка. Скинула с себя тяжелое солдатское одеяло, нашарила ногами кирзовые сапоги — за ночь они промерзли насквозь, и ступать в них было все равно что в ледяную воду.



— Встаю, — сказала она в пустоту.



Никто не ответил. Вторая сестра, Зина, спала на соседней койке, уткнувшись носом в подушку и поджав ноги к животу — даже во сне она пыталась сохранить тепло. Зине было девятнадцать, и она все еще верила, что война кончится завтра. Анна в свои двадцать два такой глупостью уже не страдала.



За окном сестринской было черно, хоть глаз выколи. Октябрь на Карельском перешейке выдался ранним и злым — снег выпал еще в конце сентября, потом растаял, потом выпал снова и теперь лежал намертво, перемешанный с грязью и ржавой хвоей. Где-то далеко, за лесом, глухо ухали пушки. Наши били. Или финны. Анна давно перестала различать — звук был одинаковым, и одинаково хотелось, чтобы он замолчал навсегда.



Она натянула поверх гимнастерки застиранный халат, застегнула пуговицы непослушными пальцами. В сестринской было градусов пять, не больше — финская печь-голландка, которую топили чем попало, грела ровно до тех пор, пока не прогорали дрова.



Звонок повторился. Анна вышла в коридор.



Бывшая финская школа, в которой развернули медсанбат, была построена основательно — стены толстые, потолки высокие, окна-бойницы. Финны знали толк в том, чтобы выживать в холоде. Теперь здесь выживали мы. В классах стояли койки, в учительской оперировали, в спортзале разместили самых тяжелых. Пахло йодом, карболкой, щами из концентратов и еще чем-то сладковато-тошнотворным, к чему Анна так и не смогла привыкнуть за два года — гниющей плотью.



Телефон висел на стене в конце коридора. Анна сняла трубку:



— Медсанбат, дежурная сестра.



— Три машины через двадцать минут, — голос из трубки был прокуренным и равнодушным, такие голоса бывают только у штабных писарей, которые сами никогда не видят крови. — Восемнадцать человек. Семеро тяжелых.



— Поняла.



Она положила трубку и на минуту прижалась лбом к холодной стене. Восемнадцать человек. Семеро тяжелых. Это значит — снова резать, снова зашивать, снова вытаскивать с того света тех, кого уже через месяц пошлют обратно в мясорубку. Или не вытаскивать. И смотреть, как они угасают на твоих руках, хватая ртом воздух и глядя куда-то внутрь себя, туда, где уже нет боли.



«Не думай, — приказала она себе. — Работай».



Она прошла в операционную — бывший кабинет директора, где все еще висела финская карта с непонятными надписями и портрет какого-то президента в смешной шапочке. Хирург Кравцов уже был здесь. Он всегда был здесь, словно вообще не спал. Сидел на табурете, курил в форточку и смотрел в темноту.



— Слышали, Иван Сергеевич? — спросила Анна, зажигая спиртовку. Спички в коробке были сырыми, пришлось чиркать три раза.



— Слышал. — Кравцов не обернулся. — Готовьте стол.



Ему было тридцать два, и все сестры в медсанбате были в него влюблены по уши. Высокий, худой, с длинными пальцами музыканта и глазами человека, который видел слишком много, чтобы улыбаться просто так. Зина говорила: «Он как артист из кино, только наш». Анна не спорила. Кравцов и правда был красив той особой, выжженной красотой, которая появляется у людей, ежедневно смотрящих смерти в лицо. Но сама Анна к этой влюбленности не присоединялась. Она давно поняла: на войне нельзя привязываться к тем, кто может не дожить до утра. А хирурги не доживали чаще других — их берегли, но осколок или шальная пуля не спрашивают, кто ты.



Зашла тетя Паша, старшая медсестра. Пятьдесят лет, из них тридцать в медицине. Маленькая, сухая, с руками, которые знали наощупь каждую мышцу, каждую кость. Она глянула на Анну цепким взглядом:



— Опять не спала?



— Высплюсь после войны.



— Все так говорят, а после войны седые ходим. — Тетя Паша подошла к шкафу с инструментами, начала перебирать — чего хватит, чего нет. — Иглы есть? Кетгута сколько?



— Две упаковки, — Анна знала это наизусть. — Игл пять, три уже тупые.



— М-да. — Тетя Паша покачала головой. — Ладно, Кравцов у нас виртуоз, он и тупой иглой пришьет. Главное, чтобы нитки были.



Анна кивнула. Она давно привыкла к этому страшному цинизму — без него было не выжить. На гражданке тетя Паша была заведующей отделением в обычной больнице, писала научные статьи и, наверное, носила белые кружевные воротнички. Всю блокаду она провела в своей больнице, вытаскивая с того света тех, кого было можно. А теперь продолжала свое дело здесь, на Северном фронте. Здесь она материлась как сапожник, курила махорку и могла переругаться с любым начальником, если дело касалось раненых.



— Я пойду встречу, — сказала Анна.



— Иди. — Тетя Паша уже раскладывала инструменты. — Зину буди.



Зина спала так крепко, что пришлось трясти за плечо минуты две. Открыла глаза, испуганно заморгала:



— Что? Уже? Сколько?



— Четыре утра. Машины идут.



Зина села, провела ладонью по лицу, разгоняя сон. Она была хорошенькой — круглое лицо, ямочки на щеках, светлые кудряшки, выбивающиеся из-под косынки. Таких девчонок война должна была обходить стороной, но не обходила.



— Опять тяжелые? — спросила Зина, натягивая халат.



— Семеро.



— Господи…



— Бога оставь, — оборвала Анна, но без злости. — Работать надо.



Они вышли на улицу. Мороз щипал щеки, под ногами хрустел наст. Небо было черным, звездным, равнодушным. Где-то далеко полыхали зарницы — там тоже стреляли, там тоже умирали. Анна подумала: интересно, видят ли эти звезды, что мы тут делаем? Или им все равно?



Дорога, ведущая к медсанбату, была разбита вдрызг — гусеницы, колеса, взрывы. Машины шли по ней, переваливаясь с боку на бок, и каждый раз, слыша далекий гул мотора, Анна внутренне сжималась. Кого привезут сегодня? Молодого или старого? Сознательного или без сознания? Кто умрет у нее на руках?



Первая машина показалась через десять минут. Полуторка с потушенными фарами, на подножках висят санитары. Подъехала к самому крыльцу, затормозила с визгом. Из кузова понеслись стоны — глухие, сдавленные, страшные.



— Носилки! — крикнула Анна.



Дальше была работа, которую она ненавидела и без которой уже не могла жить. Носилки, лица, руки, бинты, кровь. Кровь везде — на шинелях, на лицах, на носилках, на снегу, который тут же таял от тепла. Анна пробегала мимо, оценивала взглядом, сортировала: этого в операционную, этого в перевязочную, этого — в коридор, подождет, этот — уже не дождался, этот — еще успеем, если поторопиться.



Она запомнила их всех. Не имена — их сообщат потом, из документов. Лица. Молодое, без усов, парнишка лет восемнадцати, сжимает окровавленный бинт на животе и шепчет: «Сестричка, не дай помереть, мамка одна, я у нее один…» Другой — пожилой, с седыми висками, молчит, только смотрит в небо остановившимися глазами, и Анна знает этот взгляд — контузия, человек сейчас не здесь, он где-то далеко, и хорошо, если вернется. Третий — в бреду, мечется, кричит: «В атаку, братцы, за мной!» — и санитары еле держат носилки.



Семеро тяжелых. Восемнадцать всего. Она считала автоматически, как кассир в магазине считает сдачу. Пятеро — сразу на стол. Двое — в очередь, подождут, пока Кравцов освободится. Остальные — в палаты, перевязки, уколы, и чтобы к утру все было готово к отправке в тыл.



— Анна! — крикнул кто-то. — Помоги здесь!



Она побежала на голос.



В операционной горел яркий свет — единственная лампочка под потолком и две керосиновые лампы на всякий случай, если свет погаснет. Кравцов уже стоял у стола, над первым раненым. Тот самый молодой парнишка. В животе у него зияла рваная рана, и Анна, взглянув, поняла: не жилец. Осколок прошел навылет, зацепил все, что мог зацепить.



— Что стоишь? — Кравцов не повышал голоса, но от этого его слова звучали еще страшнее. — Инструмент!



Анна подала. И пошло: зажимы, тампоны, салфетки, снова зажимы. Кровь хлестала так, что не успевали убирать, руки скользили, тетя Паша подавала иглу за иглой, Зина держала лампу, и лицо у нее было белое, как мел.



— Держится? — спросил Кравцов у кого-то невидимого. Анна поняла: у себя самого.



— Давление падает, — сказала она, глядя на то, как медленно, слишком медленно поднимается ртутный столбик тонометра.



— Вижу.



Он работал молча, сосредоточенно, и Анна смотрела на его руки — длинные пальцы двигались быстро и точно, словно не в человеческом нутре копались, а часы чинили. Она видела таких хирургов только в кино. В жизни были другие — уставшие, дерганые, которые срывались на сестер, если что-то шло не так. Кравцов не срывался никогда. Он просто делал свое дело, и делал его так, будто от этого зависела судьба всего мира.



Парнишка умер через сорок минут.



Кравцов выпрямился, отбросил окровавленные перчатки в таз. Посмотрел на Анну — устало, без выражения:



— Следующий.



— Иван Сергеевич, — начала тетя Паша, — может, передохнете?



— Следующий, — повторил он, и голос его не дрогнул.



Второй был пожилой. Тоже тяжелый, но с другими шансами — осколок засел в бедре, не задев артерию. Кравцов работал еще час, потом вышел покурить. Анна осталась обрабатывать рану, накладывать повязку. Раненый — его звали Егор Кузьмич, он успел сказать, когда пришел в себя — смотрел на нее благодарными глазами:



— Спасибо, дочка. Спасибо.



— Не за что, — ответила Анна. — Лежите спокойно.



— А тот паренек… молодой… который первый был… выжил?



Анна покачала головой. Егор Кузьмич закрыл глаза, и по щеке у него потекла слеза. Он не всхлипывал, не жаловался — просто плакал молча, и Анна поняла: наверное, у него у самого сын где-то воюет.



Она вышла в коридор в седьмом часу утра. За окнами все еще было темно, но где-то уже намечался рассвет — небо на востоке чуть посерело. Анна присела на подоконник, достала кисет с махоркой, свернула цигарку. Курить она научилась здесь, в медсанбате, — чтобы не засыпать на ходу, чтобы убить запах крови, чтобы просто занять руки.



Закурила, закашлялась. Махорка была дрянная, жгла горло. Но после второго или третьего раза становилось легче.



В коридоре было тихо — только где-то стонал раненый, да санитары перетаскивали носилки. Анна смотрела в окно на серый, неверный рассвет и думала. Думала всегда в такие минуты — когда работа заканчивалась и наступала короткая передышка перед новой.



Она вспоминала, какой была два года назад.



Тогда, летом сорок второго, она пришла в военкомат проситься на фронт. Ей было двадцать, она только что закончила курсы медсестер в Саратове, куда эвакуировалась с заводом. Дома — под Псковом — остались мать, отец, младший брат. От них давно не было писем, и Анна знала, что не будет, но гнала эту мысль прочь.



В военкомате на нее посмотрели, вздохнули: «Девушка, война — это не шутки». Она настояла. И через месяц уже была под Сталинградом, в медсанбате, где сутки не вылезали из операционных и где немцы были так близко, что слышно было, как они переговариваются.



Она помнила свое первое дежурство. Помнила, как впервые увидела разорванного снарядом человека — он был еще жив, и она должна была ему помочь, но руки тряслись, а в голове была одна мысль: «Господи, как же так, ведь он только что ходил, дышал, говорил…» Помнила, как потом рыдала в углу, забившись между ящиками с медикаментами, чтобы никто не видел. Помнила, как старшая сестра — не тетя Паша, другая, погибшая под бомбежкой через месяц — сказала ей тогда: «Запомни, девонька. У тебя есть сердце. Но здесь оно тебе мешать будет. Научись его выключать. Не насовсем, а на время. Иначе сойдешь с ума».



Анна научилась.



Теперь она могла смотреть на раны, от которых у нормального человека потемнело бы в глазах. Могла держать за руку умирающего и говорить ему что-то спокойное, ободряющее, хотя внутри была пустота. Могла перешагнуть через только что умершего и идти к следующему — потому что следующий еще жив и ему нужна помощь.



Она очерствела. Она знала это и не жалела. Война не просила у нее разрешения — она просто брала, и Анна отдавала все, что могла. Душу, сердце, нервы. Отдавала и не ждала назад.



Но иногда, как сейчас, в эти короткие минуты покоя, что-то прорывалось.



Она вспоминала отца — высокого, сутулого, с вечно перепачканными машинным маслом руками. Он работал механиком в МТС и мог починить любой трактор, даже если тот рассыпался на части. Вспоминала, как он учил ее ездить на велосипеде: «Не бойся, Аня, не бойся, я держу!» — а сам давно отпустил, и она ехала сама, и ветер бил в лицо, и было так радостно, что хотелось кричать.



Вспоминала мать — тихую, улыбчивую, с мягкими руками, которые пахли хлебом и молоком. Мать пекла пироги по воскресеньям, и весь дом наполнялся таким запахом, что соседи завидовали.



Вспоминала брата Ваньку — сорванца, который вечно лазил по деревьям и приходил домой в рваных штанах. Он мечтал стать летчиком и рисовал самолеты на всех тетрадках.



Их не было. Анна знала это, но не позволяла себе думать. Потому что если начать думать — все, конец. Не будет ни сил, ни желания работать. А работать надо. Работать, пока руки держат иглу, пока ноги носят, пока глаза видят.



Она затушила окурок о подоконник, спрятала в карман — здесь, в госпитале, с порядком было строго, за окурки тетя Паша гоняла как заразных.



В коридоре показалась Зина. Лицо у нее было серое, под глазами круги.



— Ань, — позвала она тихо, — иди поешь. Там каша осталась.



— А ты?



— Я уже. Давай, а то свалишься.



Анна кивнула, пошла за ней в столовую — бывшую учительскую, где теперь стояли длинные столы, сколоченные из фанеры. Каша была — перловка с тушенкой, разогретая на печке. Анна наложила себе полную миску, села в углу, принялась есть медленно, тщательно пережевывая. На войне еда была святым делом — никогда не знаешь, когда доведется поесть в следующий раз.



— Ты как? — спросила Зина, присаживаясь рядом.



— Нормально.



— Врешь. У тебя глаза как у покойника.



Анна усмехнулась. Зина была единственной, кто мог ей такое сказать. С остальными Анна держала дистанцию — вежливую, ровную, непроницаемую. А Зина как-то пробилась, прикипела. Может, потому что сама была такой же — только еще не научилась прятать глаза.



— А у тебя? — спросила Анна в ответ. — Тот парень, что бредил, очнулся?



Зина покачала головой:



— Нет. Я ему укол сделала, он уснул. Тетя Паша сказала, может, к утру придет в себя. А может, и нет.



— Придет, — сказала Анна уверенно. Она не знала, придет или нет, но говорить надо было уверенно — Зине это было нужно.



— Ань, — Зина помялась, — а ты никогда не думала… ну… уйти? В тыл, в нормальный госпиталь?



— Думала.



— И?



— И не ушла.



Зина вздохнула:



— Я вот думаю. Иногда так страшно становится, что хоть в петлю. А потом смотрю на них — на раненых — и понимаю: им страшнее. Им завтра опять в бой. Или смерть. А я всего лишь здесь, в тепле, под крышей. Стыдно жаловаться.



— Не стыдно, — Анна отложила ложку. — Страх — он не стыдный. Он человеческий. Ты же человек, Зина.



— А ты? Ты тоже боишься?



Анна помолчала. Потом сказала тихо:



— Боюсь. Только не смерти. Боюсь не выдержать. Сломаться. Перестать видеть в них людей — и видеть только мясо. Знаешь, бывают такие санитары… насмотрятся, наработаются — и все, пустота. Глаза пустые, руки делают, а внутри ни черта. Я боюсь такой стать.



Зина посмотрела на нее с удивлением:



— Ты? Да ты же… Ты же с каждым разговариваешь, каждого по имени называешь, если успеваешь узнать. Ты не такая.



— Стараюсь не быть, — поправила Анна. — Это каждый день работа. Не дать себе окаменеть.



Они посидели еще немного, допили чай — жидкий, коричневый, пахнущий веником. Чай был не чай, а какая-то трава, заваренная кипятком, но пить хотелось, и пили.



В столовую заглянул санитар дядя Вася — пожилой мужик с перебитой рукой, который остался при медсанбате после ранения, потому что ехать ему было некуда:



— Девоньки, там новенькие очухались. Просят покурить.



— Сейчас, — Анна поднялась. — Я схожу.



Курево было дефицитом, но для раненых не жалели. Анна собрала со стола остатки махорки, ссыпала в кисет, пошла в палату.



Палата — бывший класс, где еще висела финская доска с непонятными надписями — была заставлена койками вплотную. На койках лежали люди. Кто-то спал, кто-то смотрел в потолок, кто-то тихо переговаривался. В углу горела коптилка — электричество экономили.



— Кто просил покурить? — спросила Анна.



Руки поднялись сразу несколько. Она подошла к ближайшему — молодому сержанту с забинтованной головой, одни глаза видны.



— Тебе можно?



— А чего нельзя? — голос у него был сиплый, простуженный. — Голова не отвалится.



Анна свернула цигарку, прикурила от коптилки, дала ему. Сержант затянулся глубоко, с наслаждением, закашлялся — и засмеялся:



— Хороша! Спасибо, сестричка. А то наши уехали, а курево с собой забрали, черти.



— Кто уехал? — спросила Анна, раздавая цигарки остальным.



— Да взвод наш. Они легко отделались, их обратно. А меня вот… — Он дотронулся до бинтов. — Надолго здесь?



— Не знаю. Как врач скажет.



Сержант вздохнул:



— Эх, пролежишь тут все, а там без тебя повоюют. Я ж командир отделения, мужики без меня как без рук.



— Ничего, — Анна присела на край койки. — Навоеваться еще успеешь. Война долгая.



— Это да. — Он помолчал, глядя на огонек цигарки. — Слышь, сестричка, а ты откуда сама?



— Саратовская, — соврала Анна. Она всегда так говорила — проще было, чем объяснять про оккупированную деревню и проверки СМЕРШа.



— А я с Урала. Челябинск знаешь? Там заводы, танки делают. Я до войны на заводе работал, токарем. А как война — так сразу в училище, и на фронт. — Он говорил и говорил, словно боялся, что Анна уйдет и он останется один. Анна слушала, кивала, изредка вставляла слова. Она умела слушать — это было частью работы.



Так прошел час. Потом второй. Анна обошла палаты, проверила, кому нужна помощь, кому укол, кому просто воды подать. Руки делали свое дело привычно, почти автоматически. Мысли текли где-то отдельно.



К восьми утра пришло пополнение — две девчонки из эвакогоспиталя, совсем зеленые, с круглыми от страха глазами. Тетя Паша взяла их в оборот сразу — показала, рассказала, приставила к опытным. Одна досталась Анне.



— Лена, — представилась девчонка, теребя косынку. — Я первый раз… ну, на передовой.



— Здесь не передовая, — ответила Анна. — Здесь медсанбат. Работа та же, что в тылу, только раненых больше и лекарств меньше. Научишься.



Лена смотрела на нее с уважением и ужасом одновременно. Анна знала этот взгляд — так смотрят на бывалых, на тех, кто прошел. Она сама так смотрела когда-то.



— Пойдем, — сказала она. — Покажу, где что лежит.



Они пошли по коридору, и Анна объясняла: здесь перевязочная, здесь операционная, здесь тяжелые, здесь легкие, здесь столовая, здесь сестринская, здесь склад, сюда без тети Паши не суйся. Лена кивала, стараясь запомнить.



В палате тяжелых было тихо. Те, кто выжил после операции, спали или лежали с закрытыми глазами. Тот, кто не выжил — молодой парнишка с животом — уже уехал. Анна подошла к пожилому, Егору Кузьмичу, проверила повязку. Держалась.



— Как вы? — спросила тихо.



— Живой, — ответил он. — Спасибо тебе, дочка. Век не забуду.



— Не надо век помнить. Выздоравливайте скорее — и домой.



— Домой… — Он вздохнул. — А где он, дом-то? Деревню нашу немцы сожгли еще в сорок первом. Жена с детьми в эвакуации, где-то под Ташкентом. Письма редко приходят. Так и живем — кто где.



Анна промолчала. Что тут скажешь?



Она отошла от него, подошла к другому. Тот, что бредил ночью, спал — лицо спокойное, дыхание ровное. Значит, отошел. Значит, будет жить. Анна отметила это про себя — маленькая победа, из таких складывается день.



К полудню подвезли обед. Анна с Леной носили миски, кормили тех, кто сам не мог, помогали тем, кто мог. Раненые шутили, благодарили, некоторые смотрели на Лену с интересом — свежая девчонка, не то что мы, старые клячи. Лена краснела, смущалась, но дело делала.



— Ничего, — сказала Анна, когда они вышли в коридор. — Привыкнешь. Они хорошие. Просто мужики.



— Я понимаю, — Лена кивнула. — У меня брат на фронте. Тоже, наверное, так же лежит где-нибудь, и какая-нибудь сестра ему помогает.



— Может быть, — согласилась Анна.



Она не стала говорить, что видела тысячи таких братьев, и что многие из них не дожили до помощи. Нечего девчонку пугать раньше времени. Сама узнает.



День тянулся медленно. После обеда пришло еще две машины — не такие тяжелые, как ночью, но работы хватило. Анна перевязывала, колола, ставила капельницы, успокаивала, уговаривала, ругалась, когда надо было. Тетя Паша наблюдала за ней со стороны и, кажется, была довольна — по крайней мере, не ругалась.



К вечеру Анна села на койку в сестринской без задних ног. Зина уже спала, свернувшись калачиком. Лена сидела на табурете, читала какую-то книжку при свете коптилки.



— Ты чего не спишь? — спросила Анна.



— Не могу. В голове все крутится.



— Пройдет. Ложись, завтра рано вставать.



— А вы?



— Я еще посижу.



Анна вышла в коридор, села на подоконник. За окнами снова было темно, снова ухали пушки, снова где-то умирали люди. Она смотрела в эту темноту и думала: сколько еще? Сколько ночей, сколько раненых, сколько смертей? И будет ли после всего этого что-то, кроме пустоты?



Она не знала ответа. Никто не знал.



Но одно она знала точно: завтра она снова встанет, наденет халат, пойдет в палаты. Будет делать свое дело. Потому что если не она — то кто?



Потому что война не спрашивает, устала ты или нет.



Потому что люди умирают, а ты должен их спасать.



Потому что по-другому нельзя.



Она закурила последнюю цигарку, глядя на звезды, которым не было никакого дела до маленького медсанбата на Карельском перешейке, до восемнадцати раненых, привезенных ночью, до умершего парнишки, который так и не увидит свою маму.



— Прости, — сказала она кому-то невидимому. — Мы старались.



Звезды молчали.



Анна докурила, спрятала окурок, пошла в сестринскую. Легла на койку, закрыла глаза. Сон пришел сразу — тяжелый, без сновидений, как всегда после работы.



А через четыре часа ее разбудит новый звонок, и все повторится сначала.



Но это будет завтра.



А пока была ночь, и тишина, и короткий покой перед новой битвой за чужие жизни.

ГЛАВА 2. ЛЕЙТЕНАНТ С «РАЗВЕДКОЙ» В ПЕТЛИЦАХ

Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат



Утро после ночной смены всегда было самым тяжелым.



Уже в семь ее растолкала тетя Паша:



— Вставай, соня. Легкораненых привезли, перевязочная забита. Зина одна не справляется.



Анна открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, собирая себя по частям. Тело ломило, веки слипались, во рту было сухо и горько от ночной махорки. Хотелось одного — закрыть глаза и провалиться обратно в черноту. Но тетя Паша стояла над душой, и спорить с ней было бесполезно.



— Иду, — сказала Анна севшим голосом.



Она натянула халат прямо поверх гимнастерки, в которой спала, пригладила волосы влажной ладонью — зеркала в сестринской не было, да и нужды в нем никакой — и поплелась в перевязочную.



Коридор уже гудел. Раненые сидели на скамейках, стояли у стен, курили в форточку, переговаривались. Легкораненые — особый народ. Они еще помнили себя людьми, еще шутили, еще смотрели на сестер не как на ангелов-спасителей, а как на обычных девчонок. Анна любила их больше, чем тяжелых. С ними можно было разговаривать, не боясь, что они умрут посреди фразы.



— Сестричка, а мне когда? — крикнул кто-то из очереди.



— Сестричка, у меня палец отрезать будут? — спросил другой, показывая замотанную кровавой тряпкой руку.



— Сестричка, а покурить есть?



Анна отмахивалась на ходу, привычно, почти автоматически:



— Всем будет. Ждите. Не курить в коридоре, начальство увидит — всыплет.



Она нырнула в перевязочную — тесную комнатушку с одним окном, за которым виднелись голые октябрьские деревья. Зина уже металась между двумя столами, успевая обрабатывать сразу троих. Лицо у нее было красное, косынка съехала набок.



— Анька, слава богу! — выдохнула она. — Зашиваюсь совсем. Тут этот… — она кивнула на парня с разодранной бровью, — талдычит, что ему в бой надо, а у него швы разойдутся, если он сейчас дергаться начнет. А этот, — кивок на другого, с замотанной кистью, — вообще сбежать пытался, я еле поймала.



— Успеешь в свой бой, — Анна подошла к парню с бровью, взяла его за подбородок, повернула к свету. — Сиди смирно. Я тебя сейчас так зашью, что мама родная не узнает. Будешь в тылу до самой Победы прохлаждаться.



Парень хотел возразить, но Анна уже воткнула иглу, и он только охнул.



Работа закипела.



Анна шила, перевязывала, мазала йодом, накладывала повязки, и в голове у нее было пусто и спокойно, как всегда во время дела. Мысли уходили, оставались только руки и глаза. Так было легче.



Очередь таяла медленно. Кто-то матерился, кто-то благодарил, кто-то пытался шутить. Анна отвечала односложно, не поднимая глаз. Она заметила, что за два года войны разучилась улыбаться просто так, без повода. Улыбка стала дефицитом, как сахар или чистые бинты. Ее берегли для особых случаев.



— Крайний, — сказала Зина, когда последний из очереди вышел в коридор.



Анна подняла голову.



В дверях стоял лейтенант.



Она отметила это сразу — как отметила бы любой предмет обмундирования: петлицы с двумя кубиками, род войск — разведка. Потом подняла глаза выше и… замерла на секунду.



У него было лицо, которое она уже где-то видела. Не в жизни — в довоенных книжках, на плакатах, в тех редких фильмах, что показывали в клубах перед войной. Лицо человека, который умеет смотреть и видеть. Серые глаза, темные брови вразлет, тонкий нос с горбинкой, плотно сжатые губы. И усталость. Глубокая, въевшаяся в кожу усталость, которую не спрятать ни за какой улыбкой.



Он улыбнулся. И усталость никуда не делась — просто стала другой, освещенной изнутри.



— Принимайте пополнение, сестрички, — сказал он. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, с ленинградским говорком — растянутыми гласными и мягкими согласными. — Рука вот барахлит.



Он подошел к столу, протянул левую руку. На предплечье, чуть выше локтя, красовалась длинная ссадина — не опасная, но грязная, с налипшей землей. Такие ссадины бывают, когда человек падает или ползет по земле.



— Садитесь, — Анна кивнула на табурет.



Он сел. Теперь они были рядом — так близко, что она чувствовала запах махорки, шинельного сукна и еще чего-то неуловимого, мужского, от чего внутри шевельнулось что-то давно забытое.



— Давно? — спросила она, беря его руку.



— Вчера. — Он поморщился, когда она начала счищать грязь. — На учениях. Замаскировались неудачно, пришлось отползать по-пластунски. Ну и напоролся на какой-то корень.



— На учениях, — повторила Анна без выражения. — А на фронте, значит, не были?



— Были. — В его голосе мелькнула усмешка. — Три месяца под Нарвой. Потом часть отвели на переформирование. Вот теперь грызем гранит науки в полевых условиях.



Она молча обрабатывала ссадину. Ранка была пустяковая, но землю надо было вычистить всю, до последней песчинки, чтобы не пошло заражение. Анна работала аккуратно, стараясь не делать больно, хотя понимала: больно все равно будет. Он молчал, только смотрел, как она возится с его рукой, и от этого взгляда у нее начинали гореть кончики ушей.



— Вы местная? — спросил он вдруг.



— Нет, — ответила Анна коротко.



— А по говору показалось. У вас выговор северный. Вологодский? Или архангельский?



— Псковская я, — вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать.



Она прикусила губу. Глупо. Нельзя было говорить, откуда она на самом деле. Псковская область — оккупация, фильтрация, проверки. Сразу вопросы пойдут. Но почему-то этому лейтенанту она сказала правду. Легко, просто, как будто так и надо.



— А я ленинградский, — сказал он. — Коренной. До войны на Васильевском жил, в Девятой линии. Знаете такую?



— Нет, — Анна покачала головой. — Я в Ленинграде не была.



— Город красивый. — В его голосе появилась мягкость. — Я вас обязательно свожу, когда война кончится. Покажу Дворцовую набережную, Эрмитаж… Хотя Эрмитаж сейчас пустой, все вывезли. Но стены остались. Стены — это главное.



Анна подняла глаза и встретила его взгляд. Он смотрел на нее серьезно, без тени кокетства, и от этого серьезного обещания показать несуществующий город у нее сжалось сердце.



— Вы всем медсестрам экскурсии обещаете? — спросила она, чтобы скрыть смущение.



— Только тем, у кого руки добрые, — ответил он.



Она фыркнула, но внутри что-то оттаяло. Давно ей никто не говорил таких слов. Да и говорили ли вообще?



Обработка подходила к концу. Анна накладывала повязку, стараясь, чтобы бинт лег ровно и не слишком туго. Он следил за ее пальцами, и она чувствовала это каждой клеточкой.



— Готово, — сказала она, отстраняясь. — Через три дня на перевязку. Если покраснеет или стрелять начнет — приходите сразу.



Он встал, одернул гимнастерку. Улыбнулся снова — и усталость на его лице словно рассеялась на миг:



— Спасибо, сестричка. Золотые у вас руки.



— Руки как руки, — буркнула Анна, начиная собирать использованные бинты.



Он не уходил. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на нее. Потом кашлянул:



— А как вас зовут?



— Анна.



— А меня Марк. — Он протянул руку, и Анна машинально пожала ее. Ладонь у него была теплая, сухая, с твердыми мозолями на пальцах. — Очень приятно, Анна.



— Взаимно, — ответила она, высвобождая руку.



— Слушайте, Анна, — он понизил голос, — я понимаю, что навязываюсь, но… у вас вид такой, будто вы сутки не спали. Давайте я вам помогу с чем-нибудь. Воды принести? Дров наколоть? Я в медсанбатах бывал, знаю, какая тут работа.



Анна хотела отказаться. Это было неправильно, не по уставу — брать помощь от раненого, да еще такого… Но сил действительно не было. Руки гудели, ноги подкашивались, а впереди был еще целый день.



— Воды? — переспросила она. — Воды надо бы. У нас колодец во дворе, а таскать тяжело.



— Так я мигом! — Он прямо засветился. — Где ведра?



— Да погодите, — попыталась остановить его Анна. — Вы же раненый.



— Ерунда, — отмахнулся Марк. — Царапина. А вода нужна всем. Где ведра, говорите?



Анна сдалась. Вышла с ним в коридор, показала, где стоят пустые ведра — большие, цинковые, на двадцать литров каждое. Марк подхватил их и решительно направился к выходу.



— Я провожу, — сказала Анна. — А то заблудитесь.



— Не заблужусь, я разведчик, — усмехнулся он. — Но от компании не откажусь.



Они вышли на улицу. Утро было серым, холодным, но безветренным. Небо нависало низко, обещая снег. Двор медсанбата — бывший школьный двор — был утоптан до состояния асфальта. У колодца, старого, финского, с высоким воротом, уже толпились бойцы. Кто-то мылся, кто-то просто болтал, кто-то курил, глядя на лес.



Когда они подошли, разговоры стихли. Все взгляды устремились на Анну и Марка.



— Ого, — протянул кто-то из бойцов. — Лейтенант, вы это… с ведрами-то зачем? Тяжело небось?



— А я сестре помогаю, — спокойно ответил Марк, ставя ведра на сруб колодца. — У нее дел много, а вода сама не придет.



— Помогает он, — хмыкнул другой боец, постарше, с нашивкой за ранение. — Ты глянь, мужики, лейтенант наш в разведку ходил, а теперь в подсобные рабочие записался. Не иначе, сестричка приворожила.



Анна почувствовала, как краснеет. Она вообще не привыкла быть в центре внимания, а тут еще эти шуточки…



Марк, однако, не смутился. Он ловко крутанул ворот, опуская ведро в колодец, и обернулся к шутникам:



— А вы бы, товарищи бойцы, лучше пример брали. Война войной, а женщинам помогать надо. Особенно таким, которые нас с того света вытаскивают.



— Ой, слышь, какой правильный! — заржал молоденький сержант с замотанной щекой. — Товарищ лейтенант, а вы, случаем, жениться на ней не надумали? Так мы и свадьбу сыграем, у нас гармонь есть!



— А что, — Марк вытащил полное ведро, поставил на сруб, — мысль неплохая. Только невесту спросить надо. Анна, выходите за меня?



Он сказал это так легко, с такой дурашливой улыбкой, что Анна сначала опешила, а потом не выдержала — рассмеялась. Смех вышел хриплым, непривычным — она и забыла, когда смеялась в последний раз.



— Лейтенант, вы с ума сошли, — сказала она, качая головой. — Ведра давайте, и пошли.



— Не-не-не, — зашумели бойцы. — Сестричка, не гони его! Пусть старается! Давай, лейтенант, второе ведро! Покажи класс!



Марк с готовностью принялся за второе ведро. Крутил ворот с преувеличенным старанием, изображая, что ему тяжело, хотя видно было — справляется легко. Анна стояла рядом, пряча улыбку в воротник шинели, и чувствовала себя… живой. Впервые за долгое время — просто живой.



— А правда, сестричка, — подошел поближе пожилой боец с нашивками, — откуда вы родом? Не из наших мест?



— Из Псковской, — ответила Анна, решив, что скрывать уже бесполезно. — Деревня Ключевое, под Опочкой.



— Оккупация была? — спросил боец серьезно.



— Была.



— Прорвались к своим?



— Прорвалась. С частью вышла.



Боец кивнул, не задавая больше вопросов. Он понимал — такие вещи не обсуждают при всех.



Марк тем временем наполнил оба ведра, ловко подхватил их и вопросительно посмотрел на Анну:



— Куда нести?



— В столовую, — ответила она. — За мной.



Они пошли через двор, и вслед им неслись шуточки и свист. Анна чувствовала, как горят щеки, но почему-то не злилась. Давно уже на нее никто так не смотрел — с интересом, с теплотой, с дурашливым восхищением.



— Вы не обращайте внимания, — сказал Марк, шагая рядом. — Они от души. Просто соскучились по нормальной жизни.



— А вы не соскучились?



Он помолчал, потом ответил тихо:



— Соскучился. Только у меня нормальной жизни и не было, считай. Война началась, когда я только институт окончил. Вместо диплома — повестка. Вместо первой любви — первые потери.



— Какой институт?



— Ленинградский университет, исторический факультет. — Он усмехнулся. — Представляете? Историк в разведке. Изучаю не древние манускрипты, а расположение огневых точек.



— Историк… — повторила Анна. — Это хорошо. Это значит, вы понимаете, за что воюете.



— А вы понимаете?



Вопрос прозвучал неожиданно серьезно. Анна остановилась, посмотрела на него:



— Я понимаю, что надо выжить. И другим помочь выжить. Это и есть моя война.



Марк кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — уважение, кажется.



— Тогда мы с вами коллеги, Анна. Вы спасаете тела, а я пытаюсь спасти память. Чтобы после войны было что вспоминать.



Они вошли в здание. В коридоре было людно — раненые сновали туда-сюда, санитары тащили носилки, тетя Паша кого-то отчитывала за разбросанные бинты. Марк донес ведра до столовой, поставил у плиты, выпрямился:



— Принимайте работу.



— Спасибо, — сказала Анна. И добавила, чуть помедлив: — Правда, спасибо. Вы не обязаны были.



— Я хотел, — ответил он просто. — Можно, я еще зайду? Воды принести или еще чего? Мне все равно в санчасть через три дня на перевязку.



— Можно, — сказала Анна. И сама удивилась тому, как легко это сказала.



Марк улыбнулся — светло, открыто, совсем по-мальчишески:



— Тогда до встречи, Анна.



Он вышел, а она осталась стоять посреди столовой, глядя на закрывшуюся дверь. Подошла Зина, толкнула в бок локтем:



— Ты чего? Уставилась как на привидение.



— Да так… — Анна тряхнула головой, прогоняя наваждение. — Пойдем работать.



— Ой, Анька, — Зина хитро прищурилась. — Я все видела. Ты на него смотрела так, как на Кравцова ни разу не смотрела.



— На Кравцова все смотрят, — отрезала Анна. — А этот… просто лейтенант. Легкораненый.



— Легкораненый, ага. — Зина засмеялась. — Ну-ну.



Анна отмахнулась и пошла в перевязочную. Но весь день, среди бинтов и йода, среди стонов и просьб, она нет-нет да ловила себя на том, что думает о нем. О его глазах, о его голосе, о том, как он крутил ворот у колодца, ничуть не смущаясь подшучиваний бойцов.



К вечеру, когда смена наконец закончилась, Анна вышла на крыльцо покурить. Уже стемнело, небо затянуло тучами, с леса тянуло сыростью и прелой листвой. Она курила, глядя на огонек цигарки, и думала.



Война — странное время. Здесь все спрессовано, ускорено, здесь люди сходятся за дни так, как в мирной жизни не сходились за годы. Здесь смерть ходит рядом, и от этого жизнь становится острее, горячее, словно последняя спичка в промерзших пальцах.



Она вспомнила его слова: «Я вас обязательно свожу в Ленинград». Глупость, конечно. Какая экскурсия, какой Ленинград? Завтра его часть уйдет на переформирование, послезавтра — обратно на фронт, и через месяц он будет лежать где-нибудь под Нарвой или под Таллинном, и кто-то другой — или она сама — будет перевязывать его уже по-настоящему. Или не перевязывать.



Такова война. Здесь не строят планов.



Но почему-то сегодня Анна позволила себе маленькую слабость — представила, как идет по набережной, а рядом этот лейтенант с серыми глазами, и показывает ей город, которого она никогда не видела.



Глупости, конечно.



Она затушила окурок, пошла в сестринскую.



Зина уже спала, свернувшись калачиком. Анна легла, укрылась шинелью, закрыла глаза. Заснула быстро — усталость брала свое. Но перед сном, уже на грани забытья, она улыбнулась.



Впервые за долгое время — просто улыбнулась.



…На следующее утро она проснулась с мыслью о нем.



Это было непривычно и даже немного пугало. Анна привыкла просыпаться с мыслями о делах: кому укол, кому перевязку, сколько бинтов осталось, хватит ли морфия. А тут — какое-то лицо, какие-то глаза, и глупый вопрос: придет ли он сегодня?



Он не пришел.



Ни сегодня, ни завтра. Анна ловила себя на том, что выглядывает в коридор каждый раз, когда открывается дверь, и тут же злилась на себя за это. Глупо. Мало ли легкораненых прошло через медсанбат? И все они были чужими, проходящими, исчезающими в военной круговерти. И этот будет таким же.



Но через три дня, когда она уже почти перестала ждать, дверь в перевязочную открылась, и на пороге возник Марк.



— Здравия желаю, товарищ медсестра, — сказал он с дурашливой официальностью. — Явился на перевязку согласно предписанию.



Анна почувствовала, как внутри что-то подпрыгнуло и забилось. Она строго свела брови:



— Садитесь. Показывайте.



Он сел, закатал рукав. Повязка была чистой — он явно берег ее. Анна размотала бинт, осмотрела ранку. Заживало хорошо, красноты не было.



— Отлично, — сказала она. — Можно уже не заматывать. Только мазать йодом пару дней.



— Вот и славно, — улыбнулся Марк. — А то я с бинтом как инвалид.



Он помолчал, глядя на нее. Анна собирала использованные бинты, делая вид, что очень занята.



— Анна, — сказал он вдруг тихо, — я тут подумал… Может, сходим куда-нибудь вечером? Ну, не в город, конечно, а так… посидим где-нибудь? Я с собой фляжку привез, трофейную. Коньяк, между прочим. Поделиться хочу.



Анна подняла глаза. Она понимала, что нельзя. Что это неправильно, не по уставу, что связываться с ранеными — себе дороже. Но война уже отняла у нее столько всего, что отказываться от этого маленького, крошечного кусочка тепла было выше ее сил.



— Где? — спросила она коротко.



— А вон там, — он кивнул в сторону окна. — Видите сарайчик? Дровяной склад. Я договорился с санитарами, они ключ дали. Часов в восемь? Темно уже будет.



— А если патруль?



— Не поймают. Я разведчик, — подмигнул он. — Проведу вас по всем тылам.



Анна вздохнула. Потом кивнула:



— Хорошо. В восемь.



Он просиял:



— Я приду. Обязательно.



И ушел, легкий, быстрый, растворился в коридоре, полном раненых. Анна смотрела ему вслед и думала: что она делает? Зачем ей это? Она же не Зина, не влюбчивая девчонка. Она взрослая, опытная, обожженная войной женщина. И вдруг — свидание в дровяном сарае, как в тринадцать лет?



Но внутри было тепло, и это тепло заглушало голос разума.



В восемь, когда стемнело, она выскользнула из сестринской. Зина спала, тетя Паша ушла в операционную — Кравцов делал срочную операцию. Анна накинула шинель поверх халата, вышла во двор.



Было холодно, подмораживало. Луна пряталась за тучами, и Анна почти на ощупь добралась до дровяного сарая. Дверь скрипнула, и чья-то рука втянула ее внутрь.



— Тише, — шепнул Марк. — Я здесь.



В сарае пахло деревом, сухой корой и еще чем-то — наверное, тем самым коньяком. Марк зажег маленький фонарик, поставил его на чурбак. Получилось уютно — свет мягкий, теплый, дрожащий.



— Садитесь, — он указал на перевернутый ящик. — Вот, угощайтесь.



Он протянул ей фляжку. Анна отпила глоток — коньяк обжег горло, разлился теплом в груди. Она закашлялась, и Марк засмеялся:



— Непривычно? Я тоже сначала кашлял. А теперь ничего, привык.



Они сидели в сарае, пили коньяк, говорили. О чем? Обо всем и ни о чем. О довоенной жизни, о книгах, о музыке. Марк рассказывал о Ленинграде, о белых ночах, о том, как они с друзьями гуляли по набережной до утра. Анна слушала и представляла — ярко, красочно, словно сама там была.



— А вы замужем были? — спросил Марк вдруг.



Анна покачала головой:



— Жених был. В сорок первом погиб.



— Простите.



— Ничего. Давно уже.



Она помолчала, потом спросила:



— А у вас?



— Была девушка. — Он усмехнулся горько. — В блокаду осталась в Ленинграде. Писала сначала, а потом письма перестали приходить. Может, уехала, может… — Он не договорил.



— Не надо, — сказала Анна тихо. — Не надо об этом. Здесь и так смерти хватает.



Марк кивнул, налил еще. Они чокнулись фляжкой о кулачок, выпили по очереди.



— Анна, — сказал он, глядя на нее в свете фонаря, — вы необыкновенная. Вы знаете?



— Ничего во мне необыкновенного нет, — ответила она. — Обычная медсестра.



— Обычных медсестер не бывает. Те, кто вытаскивает людей с того света — они все необыкновенные.



Она не ответила. Только посмотрела на него — долго, пристально. И в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны.



Посидели еще немного. Потом Анна встала:



— Мне пора. Если хватятся — неприятностей не оберешься.



— Я провожу.



— Не надо. Сама дойду.



Она уже взялась за дверь, когда он окликнул:

— Анна!



Она обернулась.



— Я приду завтра, — сказал он. — Можно?



Она помедлила секунду. Потом кивнула:

— Приходи.



И вышла в ночь.



А он остался сидеть в сарае, глядя на мерцающий свет фонарика, и улыбался чему-то своему, сокровенному.



На следующее утро тетя Паша поймала Анну в коридоре:



— Ты чего это по ночам шастаешь? — спросила она без злости, скорее для порядка. — Я видела, как ты в сарай шла.



Анна замерла. Но тетя Паша только вздохнула:



— Дура ты, Аня. На войне нельзя к людям привыкать. Убьют его завтра — что делать будешь?



— Не убьют, — сказала Анна твердо.



— Откуда знаешь?



— Знаю.



Тетя Паша покачала головой, но ничего не сказала. Только погрозила пальцем и ушла по своим делам.



А Анна пошла в палаты, и на сердце у нее было легко, почти празднично.



Она знала, что это глупо. Знала, что война не прощает привязанностей. Знала, что каждый день может стать последним.



Но Марк обещал прийти.



И это было важнее всего.

ГЛАВА 3. ТОТ, КТО ПРИШЕЛ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ

Глубокая ночь. Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат



Анна проснулась от гула моторов.



Это был не тот ровный, далекий гул, который сопровождал их дни и ночи, став привычным фоном существования. Это был надрывный, захлебывающийся рев машин, которые шли на пределе возможностей, выжимая из моторов последнее. Так ездят только в одном случае — когда в кузове лежат те, кто может не доехать.



Она села на койке, еще не понимая, где находится. Сердце колотилось где-то в горле, руки уже шарили по полу в поисках сапог. Рядом заворочалась Зина, что-то простонала спросонья.



— Тихо, — бросила Анна. — Спи. Я сама.



Она натянула сапоги на босу ногу, накинула шинель поверх ночной рубашки и выскочила в коридор. Там уже было светло — кто-то зажег все лампы, какие были. Тетя Паша бежала навстречу, на ходу застегивая халат.



— Слышала? — крикнула она.



— Слышала.



— Готовь операционную. Кравцова будить?



— Уже иду.



Анна свернула к комнатушке, где жил хирург. Кравцову выделили бывший кабинет финского завуча — маленькую клетушку с продавленным диваном и письменным столом. Она постучала — раз, другой, третий. Дверь открылась почти мгновенно — Кравцов стоял на пороге уже одетый, с заспанным лицом, но полностью собранным.



— Слышу, — сказал он коротко. — Иду.



Они встретились в операционной. Тетя Паша уже разложила инструменты, зажгла спиртовки, приготовила йод и бинты. Зина прибежала следом, бледная, с мокрым от умывания лицом.



— Сколько? — спросил Кравцов, надевая перчатки.



— Не знаю, — ответила Анна. — Сейчас узнаем.



Машины подъехали через пять минут — три грузовика, одна санитарная летучка. Анна выскочила на крыльцо, и первое, что она увидела, был свет фар, выхватывающий из темноты мокрый снег, лица санитаров и носилки. Много носилок.



— Сколько? — крикнула она подбежавшему старшине.



— Двенадцать. Четверо тяжелых. Один — совсем плох.



— Кто?



— Разведка, — старшина отвел глаза. — С той стороны возвращались. Попали под минометный обстрел уже на нашей территории. Там такое…



Он не договорил, махнул рукой и побежал обратно к машинам.



Анна подошла к носилкам, которые санитары уже выгружали на снег. Четверо тяжелых лежали отдельно. Трое — в обычном нашем обмундировании, залитом кровью. А четвертый…



Она остановилась, вглядываясь.



Человек на носилках был одет в немецкую форму. Мышиного цвета шинель, сапоги с широкими голенищами, пилотка с орлом — все чужое, вражеское, вызывающее мгновенный спазм в горле. Анна шагнула ближе, готовая ко всему. Но в свете фар увидела лицо.



Русское лицо. Своё.



Молодое, лет двадцати пяти, заострившееся от боли и потери крови. Глаза закрыты, губы искусаны в кровь. На груди, поверх немецкой шинели, расплывалось огромное темное пятно.



— Разведчик, — выдохнула подоспевшая Зина. — Смотри, форма немецкая…



— Вижу, — оборвала Анна. — Не стой столбом. Тащите в операционную. Первым его.



Четвертого понесли сразу. Анна шла рядом, держа раненого за руку — пульс был, но слабый. Человек дышал с трудом, со свистом, и каждый выдох сопровождался булькающим звуком.



— Перитонит, — сказал Кравцов, мельком взглянув на носилки. — И осколочные множественные. Готовьте всё. Анна, со мной. Зина, остальных — в палаты, по возможности быстро.



Операционная наполнилась людьми. Анна разрезала на раненом одежду — немецкую шинель, мундир, рубашку. Под всем этим обнаружилось тело, иссеченное осколками. Мелкие ранки покрывали руки, плечи, грудь. Но главное было в животе — огромная рваная рана, из которой тонкой струйкой сочилась сукровица с примесью желчи.



— Глубоко, — констатировал Кравцов, вглядываясь. — Кишечник задет, печень, скорее всего, тоже. Давно?



— Спросить не у кого, — ответила Анна. — Может, час, может, два. Пока довезли…



— Ясно.



Кравцов работал молча, быстро, с той виртуозной точностью, которая отличала его от всех других хирургов, каких Анна видела за войну. Руки его двигались словно сами по себе, отдельно от тела, — зажимы, тампоны, швы, снова зажимы. Анна подавала инструмент, вытирала кровь, следила за пульсом и дыханием.



— Давление падает, — сказала она через полчаса.



— Вижу. Адреналин есть?



— Последняя ампула.



— Давай.



Анна вскрыла ампулу, набрала в шприц, вколола прямо в сердце. Раненый дернулся, выгнулся дугой, но глаз не открыл.



— Держись, парень, — сказал Кравцов негромко. — Ты же с той стороны пришел, значит, живучий. Держись.



Анна смотрела на лицо раненого. Оно было спокойным, даже красивым в своей заостренной мужественности. Высокий лоб, темные брови, резкие складки у губ. Таким лицам место в кинохронике, на плакатах «Родина-мать зовет». А не здесь, на окровавленном столе, с развороченным животом.



— Кто он? — спросила она тихо.



— Не знаю, — ответил Кравцов, не отрываясь от работы. — И не узнаем, пока не очнется. Если очнется.



— Документов нет?



— Какие документы в такой форме? Если бы его фрицы поймали — расстрел на месте. Он даже наши документы не мог взять — провалил бы задание.



Анна кивнула. Она знала о работе разведчиков немного, но достаточно, чтобы понимать: этот человек шел на смерть каждый день, каждый час. И сейчас, на операционном столе, он платил по счетам.



Прошел час. Потом второй. Кравцов работал без перерыва, без единой минуты отдыха. Тетя Паша сменила Анну у инструментов, потом Зина. Анна выходила в коридор покурить, глотала холодный воздух, пытаясь унять дрожь в руках, и возвращалась обратно.



Раненый держался. Пульс оставался слабым, но ровным. Дыхание стало глубже. Кравцов зашил кишечник, убрал осколки из печени, перевязал поврежденные сосуды.



— Чудо, — сказал он, когда последний шов был наложен. — Просто чудо. Такую рану редко кто переживает. Если доживет до утра — будет жить.



— Доживет, — сказала Анна с той уверенностью, которой не чувствовала.



Кравцов посмотрел на нее устало, с тенью улыбки:



— Ты всегда так говоришь. И часто угадываешь.



— Потому что хочу угадывать.



Он кивнул, снял перчатки, бросил их в таз. Руки у него дрожали мелкой дрожью — от напряжения, от усталости, от того, что четыре часа подряд он держал человеческую жизнь на кончиках пальцев.



— Анна, побудь с ним, — попросил он. — Первые часы самые важные. Если что — зови.



— Хорошо.



Она осталась одна в операционной. Тяжелый запах крови и йода смешивался с запахом лекарств и еще чем-то неуловимым — может быть, с запахом смерти, который Анна научилась различать за версту. Но здесь смерти пока не было. Здесь была жизнь, цепляющаяся за существование из последних сил.



Она села на табурет рядом с носилками, на которые переложили раненого. Смотрела на его лицо, слушала дыхание, считала пульс. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе.

ГЛАВА 4. ШЕПОТ В БРЕДУ

Глубокая ночь. Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат



Анна осталась одна.



Кравцов ушел, бросив на ходу: «Если что — зови». Тетя Паша увела Зину перевязывать остальных раненых, привезенных с той же партией. В операционной установилась та особенная тишина, которая бывает только после долгой и тяжелой работы, — тишина выдоха, тишина временного перемирия со смертью.



Раненый лежал на столе неподвижно. Анна поправила под ним простыню, подложила под голову свернутую шинель вместо подушки. Лицо его было белым как мел, только под глазами залегли синие тени да губы, искусанные в кровь, выделялись темными пятнами. Она нащупала пульс — слабый, нитевидный, но ровный. Живой пока. Живой.



Села на табурет рядом. Придвинула поближе керосиновую лампу — так, чтобы свет падал на лицо раненого, и можно было заметить малейшее изменение. В руках держала флакон с нашатырем — на всякий случай.



За окнами выл ветер. Где-то далеко ухали пушки — наши били по финским позициям, или финны по нашим, Анна уже не различала. Здесь, в маленькой комнатке с высокими финскими окнами и облупившейся краской на стенах, был свой мир — мир борьбы за одну-единственную жизнь.



Она смотрела на раненого и думала.



Кто он? Откуда? Сколько ему лет? На вид — около двадцати пяти, может, чуть больше. Лицо интеллигентное, тонкое, с правильными чертами. Такие лица бывают у людей, которые до войны учились в университетах, читали книги, спорили о стихах. Может быть, он тоже был историком, как Марк? Или филологом? Или художником?



Немецкая форма на нем была рваная, пропитанная кровью и грязью. Анна машинально отметила про себя: шинель мышиного цвета, мундир с погонами обер-ефрейтора, сапоты с широкими голенищами — хорошие сапоги, добротные. Под мундиром — серая рубашка, тоже немецкая, и нательное белье из тонкого трикотажа, не наше, не грубое.



Он шел с той стороны. Был там, у немцев. Выполнял задание. Рисковал жизнью каждый день, каждый час. И вот теперь лежит здесь, на операционном столе, и неизвестно, увидит ли рассвет.



Анна вздохнула. Сколько их таких прошло через ее руки? Сотни? Тысячи? Она давно сбилась со счета. Каждый был чьим-то сыном, братом, мужем, отцом. Каждого кто-то ждал. И многие не дождались.



Но этот был особенным. Не потому, что красивое лицо или молодая. А потому, что пришел оттуда, из-за линии фронта. Потому, что знал то, чего не знали другие. И уносил это знание с собой.



— Держись, — сказала она ему шепотом. — Ты же разведчик, вы живучие. Держись.



Он не ответил. Только веки чуть дрогнули, словно он слышал ее сквозь беспамятство.



Время тянулось медленно. Анна сидела, считала пульс каждые пять минут, меняла холодные компрессы на лбу, смачивала губы водой. Рана была зашита, но опасность не миновала — перитонит мог вернуться, могло начаться заражение крови, могло случиться все что угодно. Организм боролся сам, и Анна могла только помогать ему этой борьбе — теплом, покоем, вниманием.



Через час раненый забеспокоился.



Сначала чуть заметно задвигались пальцы на руке. Потом дернулась голова, и по лицу пробежала судорога. Анна наклонилась, взяла его за руку:



— Тише, тише. Я здесь. Все хорошо.



Он не слышал. Губы зашевелились, из горла вырвался невнятный звук. Анна придвинулась ближе, пытаясь разобрать слова.



— Нет… — прошептал он. — Не надо… Я сам…



Бред. Обычный бред, какой Анна слышала сотни раз. Раненые в горячке говорили о чем угодно — о доме, о матери, о бое, о том, как бегут по полю под пулями. Но в этом бреде было что-то особенное — напряжение, страх, отчаяние.



— Лида… — выдохнул он вдруг отчетливо. — Лидочка, прости…



Анна вздрогнула. Лида. Женское имя. Жена? Невеста? Сестра?



— Не уходи… — продолжал он. — Не оставляй меня… Я вернусь, я обязательно вернусь…



Он метался, дергал головой, и Анна едва удерживала его, чтобы не дай бог не повредил швы. Сила в нем была нечеловеческая — даже сейчас, на грани смерти, он сопротивлялся, боролся, цеплялся за жизнь.



— Тихо, тихо, — повторяла Анна. — Я здесь. Я никуда не уйду.



Он открыл глаза.



Это было так неожиданно, что Анна отшатнулась. Глаза его — темные, огромные на бледном лице — смотрели на нее с таким напряжением, с такой мукой, что у нее перехватило дыхание.



— Лида… — прошептал он. — Ты пришла… Я знал, что ты придешь…



Анна поняла: он не видит ее. Он видит кого-то другого — ту самую Лиду, которую звал в бреду. Галлюцинация, игра умирающего мозга. Она не стала спорить.



— Да, — сказала она тихо. — Я здесь. Я пришла.



Он улыбнулся. Странная, детская, счастливая улыбка осветила его лицо, сделав его почти прекрасным.



— Я знал… — повторил он. — Я знал, что ты дождешься. Я так боялся, что не успею…



— Ты успел, — сказала Анна. Голос ее звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Ты все успел.



Он сжал ее руку. С такой силой, что Анна едва не вскрикнула — пальцы хрустнули, кости, казалось, сейчас сломаются. Она терпела, не отнимая руки. Понимала: это последнее, за что он цепляется в этом мире.



— Слушай, — сказал он, и голос его стал четким, почти нормальным. — Слушай меня внимательно. У меня мало времени.



— Я слушаю.



— Они не нашли, — выдохнул он. — Все искали, а я спрятал. Так хорошо спрятал, что никто не найдет. Только ты.



— Что спрятал? — спросила Анна, наклоняясь совсем близко.



Он закашлялся. На губах выступила розовая пена. Анна промокнула ее бинтом, приподняла ему голову, чтобы легче было дышать.



— Документы, — прохрипел он. — Список. Там все имена. Все, кто помогал… Кто продал…



— Продал что?



— Янтарную комнату. — Он произнес эти слова с такой ненавистью, что Анна вздрогнула. — Немцам. Когда дворец заняли. Они вывозили, а наши помогали. Указывали, где что лежит. Как выносить. Куда грузить. Получали за это пайки и право жить.



Анна молчала, боясь проронить слово.



— Я все записал, — продолжал он. — Каждую фамилию. Каждое имя. Где кто жил, кем работал, кому помогал. Сорок семь человек. Сорок семь предателей.



— Где это? — спросила Анна. — Где ты спрятал?



Он закрыл глаза. На мгновение Анне показалось, что он уходит, теряет сознание. Но он снова открыл глаза — и взгляд его был ясным, осмысленным, страшным в своей ясности.



— В Пушкине, — сказал он. — Екатерининский дворец. Ты знаешь, где это?



— Нет.



— Под Ленинградом. Царское Село. Там дворец… Большой, красивый. Немцы его разграбили, но стены остались. Личный кабинет директора музея. На втором этаже, окна в парк.



Анна кивала, стараясь запомнить каждое слово.



— Там пол паркетный. Один квадрат отходит. Если нажать — поднимется. Под ним тайник. Неглубоко, просто яма в бетоне. Я туда икону положил. Спаса Нерукотворного. В окладе. А в иконе — список. Вложен между доской и окладом.



— Икона Спаса Нерукотворного, — повторила Анна. — В кабинете директора. Тайник в полу.



— Да. — Он выдохнул с облегчением. — Ты запомнила. Молодец. Я знал, что ты сможешь.



— Но почему я? — вырвалось у Анны. — Почему не своим?



Он усмехнулся. Криво, горько:



— Своим… Свои сейчас кто? Я три года за линией фронта. Не знаю, кто жив, кто мертв, кто предатель. А ты — медсестра. Ты чужая. Ты ни с кем не связана. Тебе можно доверить.



— Но я не смогу… Я здесь, в медсанбате. Я не могу уехать.



— Сможешь, — сказал он твердо. — Когда придет время — сможешь. Ты должна. Ради тех, кто погиб. Ради тех, кто не вернулся. Ради правды.



Он снова закашлялся, и на этот раз кашель был страшным — захлебывающимся, с бульканьем. Анна поняла: начинается агония. Легкие заполнялись кровью, сердце сдавало.



— Лида… — прошептал он, и взгляд его снова стал мутным, блуждающим. — Прости меня… Я не вернусь…



— Ты вернешься, — сказала Анна, хотя знала, что это ложь. — Ты обязательно вернешься.



— Нет… — Он мотал головой, и слезы текли по его щекам — крупные, мужские, страшные слезы. — Я все знаю… Я умираю… Но ты… Ты должна…



Он замолчал. Глаза его смотрели куда-то вдаль, мимо Анны, мимо стен операционной, мимо всего этого мира. Губы шевелились беззвучно.



Анна сжала его руку:



— Я запомню. Я все сделаю. Обещаю тебе.



Он, кажется, услышал. На мгновение взгляд его прояснился, остановился на ее лице. Он улыбнулся — той же детской, счастливой улыбкой, которой улыбался, принимая ее за Лиду.



— Спасибо… — прошептал он. — Ты даже не знаешь… как это важно…



И затих.



Анна сидела, не отпуская его руки. Ждала, когда вернется дыхание, когда дрогнут веки, когда пальцы снова сожмут ее ладонь. Но ничего не происходило.



Он был мертв.



Она не сразу это поняла. Слишком много раз за войну она видела смерть, слишком хорошо знала этот переход — из живого в неживое. Но сейчас, в тишине операционной, при свете керосиновой лампы, смерть пришла так тихо, так незаметно, что потребовалось время, чтобы осознать.



Анна положила его руку на грудь. Закрыла глаза — веки уже начинали холодеть. Перекрестилась.



— Прости, — сказала она. — Мы сделали все, что могли.



Слова были пустыми, формальными. Она произносила их сотни раз, и каждый раз они значили одно и то же: мы проиграли. Смерть выиграла этот бой.



Она посидела еще минуту, глядя на его лицо. Теперь, когда боль ушла, оно было спокойным и красивым. Молодое лицо человека, который не дожил до тридцати. Который три года ходил за линию фронта, рисковал, убивал, выживал — и погиб от случайного осколка уже на своей земле.



В кармане ее халата лежал огрызок химического карандаша. Анна достала его, поискала глазами бумагу. Ничего не было — только старые бинты, только вата, только перевязочный материал.



Она оторвала кусок чистого бинта, разгладила на колене. И записала.



Крупными, неровными буквами, чтобы не забыть, чтобы не перепутать:



Пушкин. Екатерининский дворец. Кабинет директора. 2 этаж. Окна в парк. Тайник в полу (паркет отходит). Икона Спаса Нерукотворного. В окладе — список предателей. Янтарная комната.



Она перечитала, свернула бинт в крошечный квадратик. Спрятала в самый потайной карман телогрейки — тот, что был зашит с внутренней стороны, где хранила материнскую иконку и фотографию брата.



Потом встала, подошла к двери, открыла.



В коридоре было пусто. Только в конце, у палат, маячила фигура санитара. Анна позвала:



— Дядя Вася! Помогите.



Санитар подошел быстро, глянул на стол, на мертвого, крякнул:



— Готов?



— Готов.



— Царство ему небесное. — Дядя Вася перекрестился широко, размашисто, как деревенские. — Красивый парень. Жалко.



— Отнесите в морг, — сказала Анна. — Я потом оформлю.



— Сделаем.



Он взялся за носилки, ловко переложил тело. Анна помогла придержать, поправила простыню, которой прикрыли лицо. Когда носилки двинулись к выходу, она отвернулась.



Не могла смотреть.



Она вышла на крыльцо.



Ночь была холодной, звездной. Мороз щипал щеки, забирался под воротник шинели. Анна достала кисет, свернула цигарку. Руки дрожали, табак сыпался мимо, пришлось делать три попытки, прежде чем получилось закурить.



Глубоко затянулась. Выдохнула дым в черное небо.



В голове крутились его слова. «Сорок семь человек. Сорок семь предателей». Целая армия предателей. Люди, которые жили рядом, улыбались, ходили на работу, а сами помогали врагу вывозить национальное достояние.



Янтарная комната. Анна слышала это название, но смутно. Какая-то диковина из дворцов, о которых писали в газетах. Но для него это было важно. Важнее жизни.



Почему он доверился ей? Почему решил, что именно она, случайная медсестра, должна выполнить его последнюю волю?



Может быть, потому что у нее были глаза, которые смотрели на него не как на «немецкую форму», а как на человека? Может быть, потому что она держала его за руку и не отпускала, когда он умирал?



Она не знала. Но знала другое: теперь это ее тайна. Ее ответственность. И она должна сделать так, чтобы список попал в надежные руки.



Вопрос только — в чьи?



Кравцов? Хороший хирург, хороший человек, но он военный, он обязан доложить начальству.



Тетя Паша? Старая, опытная, прошедшая блокаду. Ей можно верить. Но она тоже подчиняется приказам.



Анна докурила, затушила окурок о перила, спрятала в карман.



И вдруг подумала о Марке.



Марк. Лейтенант из разведки. Ленинградец, историк, человек, который понимает ценность таких вещей. Ему можно довериться. Он не из СМЕРШа, он не обязан никому докладывать. Он просто человек, который…



Который ей нравится.



Анна усмехнулась своим мыслям. До романов ли сейчас? До симпатий ли? Война, смерть, предатели, тайники — и вдруг какое-то глупое, девчоночье «нравится».



Но внутри уже зрело решение. Марк уедет через несколько дней в Ленинград. У него отпуск после ранения. Он сможет проверить. Он сможет найти.



А она даст ему адрес.



Она вернулась в сестринскую. Зина спала, уткнувшись носом в подушку. Тихо похрапывала. Анна разделась, легла на свою койку, укрылась шинелью.



Сон не шел.



Она машинально потянулась к карману, где лежал заветный квадратик бинта. На месте.



Она достала квадратик бинта, развернула, перечитала еще раз. Потом спрятала обратно.



Вечером придет Марк. Возможно, она отдаст ему этот список. Или хотя бы расскажет, где искать.



А пока — работа. Работа, которая не ждет. Раненые, перевязки, уколы, стоны, смерть. Обычный день войны.



Вечером, когда стемнело, Марк пришел.



Они сидели на том же бревне у забора, курили, молчали. Анна чувствовала его тепло плечом, и это тепло согревало лучше любой печки.



— Я уезжаю послезавтра, — сказал Марк. — В Ленинград. На месяц.



— Я знаю.



Они сидели еще долго, глядя на звезды. Где-то ухали пушки, где-то умирали люди, где-то предатели прятали концы в воду. А здесь, в этом маленьком уголке войны, двое людей держались за руки и верили, что правда победит.



Потому что иначе нельзя.



Иначе все, что они делали — операции, перевязки, разведка, риск, — теряло смысл.



И пошла в палаты.



Война продолжалась.

ГЛАВА 5. «ОСОБИСТ» ИЗ НИОТКУДА

Утро. Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат



Утро после бессонной ночи всегда наступало слишком рано.



Анна только прикрыла глаза, когда по коридору загрохотали сапоги и раздался голос тети Паши — громкий, официальный, каким она говорила только с большим начальством:



— Сюда, товарищ капитан. Операционная у нас здесь, морг в подвале, документы в штабе.



Анна села на койке, прислушалась. Сердце забилось быстрее — тот самый внутренний зверек, который не раз спасал ей жизнь, заскребся изнутри. Капитан. Утром. Слишком быстро.



Она натянула сапоги, накинула халат поверх гимнастерки, в которой спала, и вышла в коридор. И сразу увидела его.



Он стоял у входа в операционную — высокий, подтянутый, с идеально выбритым лицом и холодными глазами, которые, казалось, видели всё и ничему не удивлялись. Форма сидела на нем как влитая — ни складочки, ни пылинки. Сапоги начищены до зеркального блеска. Ремень туго затянут, портупея скрипит при каждом движении.



Капитан Григорий Луговой.



Анна сразу отметила про себя: таких, как он, она встречала в фильтрационном лагере, когда выходила из окружения. Они смотрели на людей не как на людей, а как на материал для допросов. Они умели задавать вопросы и умели ждать ответов. Они были опасны.



— Это наша медсестра, Анна Ветрова, — представила ее тетя Паша. — Она дежурила ночью, была при смерти раненого.



Луговой повернулся к Анне. Взгляд его скользнул по лицу, задержался на секунду, словно сканируя, запоминая. Потом он кивнул — вежливо, даже учтиво:



— Здравствуйте, Анна. Капитан Луговой, особый отдел. Мне нужно задать вам несколько вопросов.



— Здравствуйте, — ответила Анна. Голос ее звучал ровно, хотя внутри все дрожало.



— Пройдемте куда-нибудь, где можно поговорить без лишних ушей.



— В сестринскую, — предложила тетя Паша. — Там Зина спит, но мы ее разбудим.



— Не надо никого будить, — остановил Луговой. — Нам достаточно коридора. Анна, пройдемте.



Они отошли к окну в конце коридора. Здесь было относительно тихо — только редкие шаги санитаров да стоны раненых из палат. Луговой остановился, облокотился о подоконник, глядя на Анну сверху вниз.



— Расскажите, что произошло ночью, — сказал он. Голос у него был спокойный, даже мягкий, но в этой мягкости чувствовалась сталь.



— Привезли раненых, — начала Анна. — Двенадцать человек. Четверо тяжелых. Один — в немецкой форме. Его оперировал Кравцов, наш хирург. Операция длилась около четырех часов.



— Исход?



— Умер. Через час после операции.



— Вы были рядом?



— Да. Кравцов попросил меня остаться с ним. Следить за состоянием.



Луговой кивнул, достал папиросу, закурил. Дым поплыл к окну, тая в утреннем свете.



— Он говорил что-нибудь? — спросил он как бы между прочим.



Анна помедлила секунду. Эту секунду надо было выдержать ровно столько, чтобы не показаться ни слишком быстрой, ни слишком задумчивой.



— Говорил, — ответила она. — Бредил.



— Что именно?



— Звал кого-то. Лиду. Просил прощения. Говорил, что не вернется.



Луговой выпустил дым, прищурился:



— И всё?



— Всё. Он был очень слаб. Я едва слышала.



— Странно, — сказал Луговой задумчиво. — Обычно в бреду люди проговаривают многое. Явки, пароли, имена связных. Вы уверены, что не слышали ничего подобного?



— Я уверена, что слышала только то, что сказала, — ответила Анна твердо.



Луговой посмотрел на нее долгим взглядом. Анна выдержала этот взгляд, не отвела глаз. Она знала: если сейчас дрогнет, если покажет хоть тень страха или вины — пропала. Такие, как Луговой, чувствуют ложь за версту.



— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим. А другие? Кто еще был рядом?



— Кравцов. Тетя Паша. Зина, вторая медсестра. Но они ушли сразу после операции.



— Кравцов — это хирург?



— Да. Иван Сергеевич Кравцов.



— Я поговорю с ним. — Луговой затушил папиросу о подоконник, спрятал окурок в спичечный коробок — привычка человека, который не оставляет следов. — А теперь скажите, Анна, вы обратили внимание на его вещи? На форму, на обмундирование?



— Он был в немецкой форме, — ответила Анна. — Шинель, мундир, сапоги. Все проколото осколками, в крови.



— Документов при нем не было?



— Не заметила. Когда резали одежду, ничего не выпало.



— Обычно разведчики имеют при себе фальшивые документы, — заметил Луговой. — Но этот, видимо, шел налегке. Или успел уничтожить.



Он помолчал, глядя в окно на серое октябрьское небо. Потом повернулся к Анне:



— Вы знаете, кто он был?



— Нет.



— Это был наш человек. Разведчик, заброшенный в немецкий тыл. Три года работал под прикрытием. Три года, — повторил он с нажимом. — И погиб в двадцати километрах от своих. У него могла быть информация. Важная информация. Вы понимаете?



— Понимаю, — ответила Анна.



— Если он что-то сказал — даже обрывок фразы, даже одно слово — вы обязаны сообщить. Это не просто долг. Это дело государственной важности.



— Я понимаю, товарищ капитан. Но он не сказал ничего, кроме бреда про Лиду.



Луговой снова посмотрел на нее. На этот раз взгляд его был тяжелым, давящим, словно он пытался пробуравить ее насквозь.



— Хорошо, — сказал он наконец. — Я проверю. Если выяснится, что вы что-то скрываете… Сами понимаете, чем это грозит.



— Понимаю.



— Вот и славно. — Он вдруг улыбнулся — холодной, официальной улыбкой, которая не коснулась глаз. — Вы свободны, Анна. Если вспомните что-то еще — немедленно свяжитесь со мной. Я буду в соседней деревне, у коменданта.



— Хорошо.



Она повернулась, чтобы уйти, но он остановил ее:



— Постойте. Еще один вопрос.



Анна обернулась.



— Вы из Псковской области, насколько я знаю?



Внутри у нее все оборвалось. Откуда? Откуда он знает?



— Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Из-под Опочки.



— Оккупация?



— Была.



— Как оказались у своих?



— Вышла с частью. Пробиралась лесами.



— Проверку проходили?



— Да. В фильтрационном лагере под Калинином.



— Чисто?



— Чисто.



Луговой кивнул, словно запоминая. Потом махнул рукой:



— Идите.



Анна пошла по коридору, чувствуя спиной его взгляд. Каждый шаг давался с трудом — ноги стали ватными, в голове шумело. Она заставила себя не ускоряться, не оборачиваться, идти ровно, как ни в чем не бывало.



Только завернув за угол, она прислонилась к стене и перевела дух.



Знал. Он уже знал про нее. Про Псков, про оккупацию, про фильтрационный лагерь. Проверил за ночь. Или у него были люди, которые проверили. Это значило одно: он серьезен. Очень серьезен.



Рука машинально потянулась к карману, где лежал заветный квадратик бинта. На месте. Спрятан глубоко, в потайной карман, зашитый с внутренней стороны телогрейки. Туда, где хранились материнская иконка и фотография брата.



Она пошла дальше, в перевязочную. Надо было работать. Работа — лучшее лекарство от страха.



В перевязочной уже кипела жизнь. Зина металась между двумя столами, успевая обрабатывать сразу троих. Увидев Анну, она выдохнула:



— Анька! Где ты ходишь? Тут зашиваются совсем!



— Иду, — сказала Анна, на ходу закатывая рукава.



Они работали молча, сосредоточенно. Раненые шли один за другим — легкораненые, которых надо было перевязать и отправить обратно в часть, и тяжелые, которых готовили к эвакуации в тыл. Анна шила, мазала йодом, накладывала повязки, и голова постепенно очищалась от страха.



К полудню пришла тетя Паша, отвела Анну в сторону:



— Ну что? Говорил с тобой этот?



— Говорил.



— И чего хотел?



— Спрашивал про того разведчика. Что говорил перед смертью.



— А ты что?



— Что бредил. Звал Лиду.



Тетя Паша покачала головой:



— Правильно. Этим людям лишнего говорить не надо. Они свое дело знают, но… всякие бывают.



— Вы его знаете? — спросила Анна.



— Лугового-то? Слышала. Говорят, крутой. Из молодых, да ранний. В СМЕРШе с сорок второго. Много дел раскрыл. Но и грехов на нем немало.



— Каких грехов?



— А таких. Любит он, говорят, чужими руками жар загребать. Если находит что-то ценное — себе тянет. А если предателя ловит — то не всегда того, кто на самом деле предатель.



Анна помолчала, переваривая услышанное.



— Значит, ему верить нельзя?



— Верить? — Тетя Паша усмехнулась. — Девонька, на войне вообще никому верить нельзя. Кроме себя самой. И еще, может, пары человек, которых судьба проверила.



— А вы? — спросила Анна вдруг. — Вам можно верить?



Тетя Паша посмотрела на нее долгим взглядом. В глазах ее мелькнуло что-то — то ли боль, то ли понимание.



— Мне можно, — сказала она тихо. — Я блокаду пережила. Я таких, как Луговой, насквозь вижу. И я тебе ничего плохого не сделаю. Запомни это.



— Запомню, — сказала Анна.



Они разошлись по своим делам. Но слова тети Паши запали в душу. «Никому нельзя верить». Может, она и права. Может, и ей нельзя верить до конца? Может, и Марку нельзя?



Нет. Марку можно. Анна чувствовала это нутром. Марк — другой. Марк — свой.



Она поймала себя на том, что думает о нем постоянно. О его глазах, о его голосе, о том, как он крутил ворот у колодца, не стесняясь подшучиваний бойцов. О том, как он сказал: «Я вас обязательно свожу в Ленинград».



Глупости. Какие теперь Ленинграды? Война.



Но внутри жила надежда.



После обеда Луговой снова появился в медсанбате.



На этот раз он прошел прямо в палаты, где лежали раненые, привезенные ночью. Анна видела в окошко, как он ходит между койками, останавливается, о чем-то спрашивает. Бойцы отвечали неохотно, отворачивались, прятали глаза. Никто не любил разговоры с особистами.



Потом он зашел к Кравцову. Просидел у него в комнате около часа. О чем они говорили — неизвестно, но когда Кравцов вышел, лицо у него было серое, а руки дрожали — не от усталости, от злости.



— Что он хотел? — спросила Анна, когда они остались вдвоем в операционной.



— Того же, чего и у тебя. — Кравцов закурил, жадно затягиваясь. — Что говорил раненый. Не говорил ли чего важного. Не передавал ли документы.



— И что ты сказал?



— А что я мог сказать? Что он умер на столе, не приходя в сознание. Что я даже не знаю, как его зовут.



— Он поверил?



— Не знаю. — Кравцов покачал головой. — С такими, как Луговой, никогда не знаешь. Он может улыбаться, а сам уже статью на тебя готовить.



— За что? Мы же ничего не сделали.



— За то, что не досмотрели. За то, что дали умереть, не допросив. За то, что вообще живы, — горько усмехнулся Кравцов. — Знаешь, Аня, война — это не только фронт. Это еще и такие, как он. Которые в тылу ловят «врагов народа».



Анна промолчала. Она знала это лучше многих.



Вечером, когда стемнело, пришел Марк.



Они сидели на том же бревне у забора, курили, глядя на звезды. Анна рассказала ему о Луговом.



— Он про меня уже все знает, — сказала она. — Про Псков, про оккупацию, про фильтрационный лагерь. Откуда?



— У них везде глаза и уши, — ответил Марк. — Могут за ночь нарыть. Если он заинтересовался тобой — это плохо.



— Почему?



— Потому что такие не отстают. Если он почувствует, что ты что-то скрываешь, — он будет копать, пока не докопается.



— А если докопается?



Марк помолчал. Потом сказал тихо:



— Тогда тебе будет очень плохо. Ты же из оккупации вышла. Это уже пятно. А если еще и связь с разведчиком, который погиб при невыясненных обстоятельствах… Могут и шпионку пришить.



Анна вздрогнула. Она думала об этом, но когда Марк сказал это вслух, стало по-настоящему страшно.



— Что же делать? — спросила она.



— Ничего, — ответил Марк. — Держаться. Молчать. И если есть что прятать — прятать так, чтоб никто не нашел.



Анна кивнула. Рука машинально коснулась кармана, где лежал квадратик бинта. Марк заметил этот жест.



На следующее утро Луговой уехал.



Анна видела в окно, как его машина — зеленый виллис с красной звездой на капоте — вырулила со двора и скрылась за поворотом. Она выдохнула с облегчением.



Но ненадолго.



Потому что через час пришла телеграмма из штаба: капитану Луговому поручено расследование обстоятельств гибели разведчика. Он будет приезжать в медсанбат регулярно, пока не закончит.



Анна прочитала телеграмму и поняла: это только начало.



Квадратик бинта лежал во внутреннем кармане. И Луговой, если начнет копать, может докопаться до правды.



Она посмотрела на лес, на серое небо, на снег, перемешанный с грязью. Война продолжалась.



Но теперь у нее был враг не только на той стороне фронта. Враг был и здесь, среди своих. И имя ему было — капитан Луговой.

ГЛАВА 6. ВТОРОЕ СВИДАНИЕ

Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат



Утро после отъезда Лугового выдалось серым и ветреным.



Анна вышла из сестринской с тяжелой головой — ночью почти не спала, все думала о капитане, о его холодных глазах, о том, что он вернется. И о Марке. О том, что Марк уезжает послезавтра. И о том, что она отдала ему список, и теперь этот список — его ответственность, его опасность.



В коридоре было людно — как всегда утром. Санитары тащили носилки, сестры сновали с инструментами, раненые ковыляли в столовую, опираясь на палки и костыли. Анна прошла в перевязочную, где уже суетилась Зина.



— Анька, ты чего такая бледная? — спросила Зина, взглянув на нее. — Опять не спала?



— Спала, — соврала Анна. — Просто голова болит.



— От погоды. Барометр скачет. К дождю, что ли?



— Может быть.



Они принялись за работу. Раненые шли один за другим — смена повязок, уколы, перевязки. Анна работала механически, думая о своем, и руки делали дело сами, привычно, как заведенные.



Часа через два дверь приоткрылась, и в проеме показалась знакомая улыбка.



— Здравия желаю, товарищи медсестры! — бодро сказал Марк. — Принимайте легкораненого.



Анна подняла голову и почувствовала, как сердце сделало кульбит. Марк стоял в дверях с заговорщицким видом, и в руках у него была… фляжка. Обычная армейская алюминиевая фляжка, каких тысячи.



— А это что? — спросила Зина, подозрительно косясь.



— Спирт, — ответил Марк торжественно. — Для медицинских нужд. Вот, принес пополнение запасов.



— Откуда? — удивилась Зина.



— Трофейный. У финнов взяли. Чистый, говорят, как слеза. Для операций самое то.



Он подошел к столу, поставил фляжку. И при этом взглянул на Анну так, что она сразу поняла: никакой это не спирт для операций. Вернее, спирт-то, может, и спирт, но принес он его совсем для другого.



— Спасибо, — сказала Анна официальным тоном. — Мы передадим старшей медсестре.



— Передайте обязательно. — Марк кивнул, но с места не сдвинулся. Стоял, переминался с ноги на ногу, явно не зная, как подойти к главному.



Зина, умница, все поняла. Она фыркнула, покачала головой и сказала:



— Ань, я сама тут закончу. Ты иди, проветрись. А то у тебя вид действительно больной.



— Да я… — начала Анна.



— Иди-иди, — махнула рукой Зина. — А фляжку я тете Паше отнесу. Скажу, от щедрот лейтенантских.



Марк просиял:



— Спасибо, Зина. Век не забуду.



— Ладно тебе, — отмахнулась та. — Идите уже, не мозольте глаза.



Они вышли во двор. Утро было прохладным, но безветренным — редкий подарок для октября. Солнце пробивалось сквозь тучи, освещая голые деревья, почерневшую траву, старые финские постройки.



— Ну что, присядем? — предложил Марк, кивая на бревна у забора — их обычное место.



— Присядем.



Они устроились на тех же бревнах, где сидели в прошлый раз. Марк достал кисет, протянул Анне:



— Будешь?



— Не курю я, — призналась Анна. — Только вид делаю, когда надо.



— А зачем делаешь?



— Чтобы не выделяться. У нас в медсанбате все курят. Если не куришь — значит, либо святая, либо больная. А святых тут не любят.



Марк засмеялся:



— Логично. Ну, тогда я покурю, а ты просто посиди.



Он закурил, выпустил дым в серое небо. Анна сидела рядом, чувствуя тепло его плеча, и на душе становилось спокойно. Странное дело — рядом с ним отступали страхи, забывался Луговой, таяла тревога за список.



— Я послезавтра уезжаю, — сказал Марк. — В Ленинград.



— Знаю.



— На месяц. А может, и дольше, если продлят.



— Это хорошо. Отдохнешь от войны.



— От войны не отдыхают, — усмехнулся он. — Она всегда с тобой. В голове. В памяти. Во сне.



Анна кивнула. Это она знала лучше других.



— Расскажи о Ленинграде, — попросила она. — Какой он?



Марк помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — и голос его изменился, стал мягче, теплее:



— Это самый красивый город на земле. Я объездил полстраны до войны, с отцом, по музеям, но такого нигде не видел. Неву представляешь? Широкая, серая, гранитные набережные. Мосты — их там сотни. А по ночам они разводятся, и корабли проходят в Балтику.



— Красиво, — сказала Анна.



— Это не передать словами. Там надо видеть. Белые ночи — это вообще отдельная песня. В июне светло почти как днем, и по набережной гуляют люди, и оркестры играют, и смех кругом. Я любил бродить по ночам. Выйдешь на Дворцовую набережную, сядешь на парапет и смотришь на воду. И думаешь о чем-то высоком, вечном.



Анна слушала, затаив дыхание. Она никогда не была в Ленинграде. Даже до войны не выбралась — все хозяйство, работа, заботы. А теперь город этот стал для нее почти легендой, мифом, куда более далеким, чем Москва или Киев.



— А где ты жил? — спросила она.



— На Васильевском острове, Девятая линия, дом семнадцать. Старый петербургский дом, с высокими потолками и парадной с лепниной. У нас была коммунальная квартира, три комнаты. Мы с отцом занимали одну, самую маленькую. Но нам хватало.



— Отец… — повторила Анна. — Он тоже в Ленинграде?



Марк помрачнел. Затянулся глубоко, выпустил дым:



— Не знаю. Он остался в блокаду. Отказывался эвакуироваться, говорил: «Я должен спасать то, что можно спасти». Он искусствовед был. Работал в Эрмитаже, потом в пригородных дворцах. Пушкин, Павловск, Гатчина — он все это знал как свои пять пальцев.



— В Пушкине? — переспросила Анна, и голос ее дрогнул.



— Да. Там же Екатерининский дворец, Янтарная комната. Отец занимался ее описанием, реставрацией, еще до войны. Он говорил, что это чудо света, что таких вещей больше нигде нет.



Анна замерла. Янтарная комната. Опять Янтарная комната. Словно сама судьба вела их к этому.



— А что с ним стало? — спросила она тихо.



— Не знаю, — ответил Марк. — Последнее письмо пришло в декабре сорок первого. Он писал, что жив, что работает, что пытается спасти, что может. А потом — тишина. Я писал в Ленинград, запрашивал, искал. Никто ничего не знает. Может, умер в блокаду. Может, эвакуировался и потерялся. Может…



Он не договорил. Анна поняла: он боится даже думать о худшем.



— Ты его найдешь, — сказала она. — Обязательно найдешь.



— Вряд ли. Прошло три года. Такие, как он, в блокаду не выживают. Слабые, интеллигентные, без запасов, без связей. Они умирали первыми.



— Не говори так, — Анна взяла его за руку. — Ты же не знаешь. Вдруг он выжил?



Марк посмотрел на нее благодарно:



— Спасибо, Аня. Ты добрая.



— Я не добрая. Я просто… — Она запнулась, подбирая слова. — Я знаю, как это — не знать. У меня тоже никого не осталось.



— Расскажи.



Анна помолчала. Потом заговорила — впервые за долгое время вслух, при ком-то:



— Деревня наша под Псковом. Ключевое называлась. Отец в МТС работал, механиком. Мать — в колхозе, дояркой. Брат Ванька, младший, в школу ходил. Я в город уехала, в Псков, в медицинское училище поступать. А тут война.



Она смотрела куда-то вдаль, на лес, но видела не осенние деревья, а родные места:



— Когда немцы подошли, я домой побежала. А там уже… Соседка рассказала. Отец с мужиками в ополчение ушел. Мать с Ванькой оставались. А потом деревню сожгли. Всех, кто остался, — в сарай и огнем.



Она замолчала. Марк сжал ее руку:



— Прости. Не надо, если тяжело.



— Ничего. Я привыкла. Это было давно. Три года уже.



— И ты вышла?



— Пробиралась лесами. Неделю шла, пока к своим не вышла. Там фильтрационный лагерь, проверки, допросы. Думала, расстреляют как шпионку. Но отпустили. Сказали, иди на фронт, искупай кровью.



— Ты искупила, — сказал Марк твердо. — Ты здесь, в медсанбате, каждый день жизни спасаешь. Это дороже любых проверок.



— Спасибо, — улыбнулась Анна. — Ты первый, кто так говорит. Обычно смотрят косо: из оккупации, значит, подозрительная.



— Дураки, — отрезал Марк. — На войне все под подозрением. Но судить надо по делам, а не по прошлому.



Они помолчали. Где-то вдалеке заурчал мотор — машина подъехала к медсанбату, привезла новых раненых. Но им не хотелось никуда идти, не хотелось возвращаться в этот бесконечный круговорот крови и боли.



— Аня, — сказал Марк вдруг. — Я хочу тебя спросить…



— О чем?



— Ты веришь в судьбу?



Она удивилась:



— В судьбу? Не знаю. Наверное, нет. Если бы судьба была, зачем бы она нас сюда завела? В эту войну, в эту грязь, в эту смерть?



— А может, судьба — это не про войну, — возразил Марк. — Может, судьба — это про встречи. Про то, что мы с тобой встретились. Среди тысяч людей, среди миллионов, мы оказались здесь, в этом медсанбате, в одно время.



Анна посмотрела на него. Глаза его были серьезны, без тени обычной шутливости.



— Может быть, — сказала она тихо.



— Я не знаю, что будет завтра, — продолжал Марк. — Может, меня убьют. Может, тебя. Может, мы никогда больше не увидимся. Но сейчас, в эту минуту, я хочу сказать тебе…



Он запнулся, подбирая слова. Анна замерла, боясь дышать.



— Я никогда не встречал таких, как ты, — выдохнул он. — Ты сильная. Ты настоящая. Ты не играешь, не притворяешься. Ты просто есть. И когда я рядом с тобой, мне кажется, что война — это не навсегда. Что после нее будет что-то еще. Что есть зачем жить.



Анна молчала. Слова застряли в горле. Она только смотрела на него — и видела, как в его глазах отражается небо, и лес, и вся ее жизнь, которая вдруг обрела смысл.



— Марк, — сказала она наконец. — Я тоже… Я тоже такого не встречала.



Он улыбнулся — той светлой улыбкой, от которой у нее каждый раз замирало сердце.



— Значит, судьба, — сказал он. — Веришь теперь?



— Верю, — ответила она.



И это было правдой.



Они сидели еще долго, держась за руки, глядя на серое небо. А вокруг шла война — ухали пушки, ревели моторы, стонали раненые. Но здесь, на этих старых бревнах, был свой маленький островок мира, где двое людей просто были вместе.



— Ань, — сказал Марк, когда начало смеркаться. — Я тебе еще не рассказал про Пушкин.



Она вздрогнула. Это слово снова выдернуло ее из сладкого забытья в реальность.



— Расскажи, — попросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.



— Там Екатерининский дворец, — начал Марк. — Отец меня брал с собой, когда я маленький был. Я помню залы — золотые, белые, с зеркалами до потолка. И Янтарную комнату. Ты не представляешь, Аня, что это такое. Стены выложены янтарем — настоящим, балтийским. Он светится изнутри, когда солнце падает. Кажется, что ты внутри солнца.



— Внутри солнца, — повторила Анна.



— Да. А немцы, когда заняли Пушкин, вывезли все. Янтарную комнату разобрали на части, упаковали в ящики и увезли. Куда — никто не знает. Говорят, в Кенигсберг. Но точно неизвестно.



— И никто не помешал?



— Кто мог помешать? Наши отступали. А местные… — Марк помрачнел. — Местные по-разному. Кто-то прятал, кто-то помогал прятать. А кто-то помогал вывозить.



Анна вспомнила слова умирающего разведчика: «Список предателей. Все, кто помогал немцам». Она не сказала Марку, что список у нее. Но сейчас, слушая его рассказ, поняла: он имеет право знать.



— Марк, — сказала она тихо. — А если бы нашелся список тех, кто помогал? Что бы ты с ним сделал?



Он посмотрел на нее удивленно:



— Список? Откуда?



— Просто предположи.



Марк задумался:



— Не знаю. Наверное, передал бы куда надо. В СМЕРШ? В НКВД? Но я не уверен, что им можно доверять. Слишком много слухов ходит.



— А куда еще?



— В музей, наверное. Директорам, которые выжили. Они знают цену этим вещам. Они не дадут списку пропасть или попасть не в те руки.



Анна кивнула. Это совпадало с ее мыслями.



— А если бы ты нашел его сам? — спросила она.



Марк усмехнулся:



— Если бы я нашел — я бы сделал все, чтобы имена предателей стали известны. Чтобы их наказали. Чтобы память о тех, кто погиб, защищая это, была чистой.



Он сказал это с такой страстью, с такой убежденностью, что Анна поняла: она не ошиблась. Ему можно доверять. Ему можно отдать самое дорогое.



— Марк, — начала она. — Я должна тебе кое-что сказать…



Но тут дверь медсанбата распахнулась, и на крыльцо выскочила Зина:



— Анька! Ты здесь? Там раненых привезли, тетя Паша зовет. Срочно!



Анна вздохнула. Разговор пришлось отложить.



— Я пойду, — сказала она, поднимаясь.



— Я провожу.



— Не надо. Ты же легкораненый, тебе отдыхать надо.



— А я и отдыхаю, — улыбнулся Марк. — В твоем обществе.



Они пошли к крыльцу. У дверей Анна остановилась:



— Марк, ты завтра придешь?



— Обязательно. У меня еще два дня до отъезда.



— Хорошо. Мне надо тебе кое-что сказать.



— Что?



— Завтра. Сегодня уже нет времени.



Она скрылась за дверью, а Марк остался стоять на крыльце, глядя ей вслед. Что-то в ее голосе насторожило его. Какая-то тайна, какая-то важность.



Но он не мог знать, что через несколько часов ему предстоит узнать правду, которая перевернет все.



Вечером, когда работа закончилась, Анна сидела в сестринской и смотрела на квадратик бинта, который вынула из потайного кармана. Она решила: завтра она все расскажет Марку. О разведчике, о списке, о Луговом. Он должен знать, во что ввязывается.



Но сначала надо было пережить эту ночь.



А ночь обещала быть тяжелой. Снова привозили раненых. Снова Кравцов стоял у операционного стола. Снова смерть ходила рядом.



Анна спрятала бинт обратно, надела халат и пошла в операционную.



Война не ждала



Утром, когда рассвело, Анна вышла на крыльцо покурить. На этот раз по-настоящему — нервы были ни к черту после бессонной ночи.



Марк пришел через час. Сел рядом, достал свой кисет.



— Ты чего такая бледная? — спросил он.



— Ночь тяжелая была.



— Много?



— Четверо. Троих спасли, один умер.



Он понимающе кивнул. Помолчали.



— Ты вчера хотела сказать что-то, — напомнил Марк.



Анна глубоко затянулась, выпустила дым. Потом повернулась к нему:



— Марк, то, что я скажу, может быть опасно. Для тебя. Для меня. Для нас обоих. Ты готов?



Он нахмурился:



— Готов.



— Тот разведчик, который умер… Он говорил не только бред. Он говорил по делу. Перед смертью он назвал адрес. Тайник. В Пушкине, в Екатерининском дворце.



Марк замер. Папироса застыла в руке.



— Что в тайнике? — спросил он тихо.



— Список. Имена тех, кто помогал немцам вывозить Янтарную комнату.



Тишина повисла над ними. Где-то кричала ворона, где-то лаяла собака, но здесь, на крыльце, время остановилось.



— Ты уверена? — спросил Марк наконец.



— Да. Я записала его слова. И спрятала. Луговой приходил и спрашивал. Я сказала, что он бредил.



Марк смотрел на нее с изумлением:



— Ты соврала СМЕРШу?



— Да.



— Аня… — Он покачал головой. — Ты понимаешь, чем это пахнет?



— Понимаю. Но я не могла отдать им список. Что-то мне подсказывало — нельзя.



— И правильно, — неожиданно сказал Марк. — Если Луговой так рвался — значит, ему это зачем-то нужно. И вряд ли для того, чтобы наказать предателей.



— Ты думаешь, он с ними заодно?



— Не знаю. Но знать хочу. Где список?



Анна помедлила. Потом достала квадратик бинта, развернула, протянула ему.



Марк прочитал. Лицо его стало сосредоточенным, почти суровым.



— Пушкин, — сказал он. — Екатерининский дворец. Кабинет директора. Я знаю, где это. Отец показывал.



— Ты сможешь найти?



— Попробую. Если тайник сохранился, если дворец не разбомбили совсем… Да, я смогу.



Он спрятал бинт в карман гимнастерки, застегнул пуговицу.



— Аня, — сказал он. — Ты даже не представляешь, что ты сделала. Если список существует — это бомба. Это имена, которые многие хотели бы скрыть. Это правда, которую ищут годами.



— Я знаю, — ответила она. — Потому и отдаю тебе. Ты едешь в Ленинград. Ты сможешь.



— А если не смогу? Если не найду?



— Тогда хоть попытаемся.



Марк взял ее руку, поднес к губам, поцеловал:



— Спасибо, Аня. За доверие. За все.



Она покраснела, отняла руку:



— Ладно тебе. Иди уже. А то заметят.



— Я приду завтра, перед отъездом.



— Приходи.



Он ушел, легкий, быстрый, растворился в сером утре. А Анна осталась сидеть на крыльце, глядя на лес, на небо, на свою жизнь, которая вдруг стала сложной и опасной.



Но теперь у нее был союзник.

ГЛАВА 7. РЕШЕНИЕ АННЫ

Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат



Ночь после разговора с Марком Анна почти не спала.



Она ворочалась на жесткой койке, слушала, как похрапывает Зина, как за окнами воет ветер, как где-то далеко ухают пушки. Мысли крутились в голове беличьим колесом, не давая покоя.



С одной стороны, она поступила правильно. Марк — человек, которому можно доверять. Он не из СМЕРШа, не из НКВД, он просто лейтенант-разведчик, который случайно оказался здесь, в этом медсанбате, и которому она почему-то поверила сразу, с первого взгляда. Может быть, потому что глаза у него были добрые. Может быть, потому что он смотрел на нее не как на медсестру, не как на женщину, а как на человека.



С другой стороны, она втягивала его в смертельно опасную игру. Если список существует, если он действительно спрятан в развалинах Екатерининского дворца — за ним охотятся очень серьезные люди. Луговой — только вершина айсберга. За ним могут стоять другие, еще более страшные. И Марк, который полезет в это дело, может просто не вернуться.



Анна сжалась под шинелью, пытаясь согреться. В сестринской было холодно — печь прогорела еще в полночь, а новых дров никто не принес. Но холод был не только снаружи. Холод был внутри — от страха за Марка, от страха за себя, от страха перед тем, что они затеяли.



«Может, не надо было ему ничего говорить? — думала она. — Может, лучше было уничтожить эту записку, забыть, сделать вид, что ничего не было?»



Но тут же перед глазами вставало лицо умирающего разведчика. Его глаза, полные такой отчаянной надежды, когда он сжимал ее руку и говорил: «Ты должна. Ради тех, кто погиб. Ради правды».



Она не могла его предать. Не могла сделать вид, что ничего не было.



Значит, надо идти до конца.



Под утро она задремала, но спала тревожно, то и дело просыпаясь от каждого шороха. Когда за окном начало светать, Анна встала, умылась ледяной водой из ведра, привела себя в порядок и вышла в коридор.



Медсанбат просыпался. Санитары тащили носилки, сестры бегали с уколами, раненые ковыляли в столовую. Обычное утро обычного военного госпиталя.



Анна прошла в перевязочную, где уже суетилась Зина.



— О, явилась, — сказала Зина. — А я думала, ты проспишь до обеда. Вчера вон как набегалась.



— Не могу спать, — ответила Анна. — Мысли всякие в голову лезут.



— Про лейтенанта? — Зина хитро прищурилась.



— И про него тоже.



— Анька, ты смотри, не влюбись. Он же на фронт уедет, и все. Только сердце разобьешь.



— Поздно, — усмехнулась Анна. — Уже разбила.



Зина вздохнула:



— Эх, дуреха ты. На войне нельзя любить. Слишком больно терять.



— А без любви разве не больно?



Зина не нашлась что ответить. Только махнула рукой и принялась за работу.



День тянулся медленно. Анна перевязывала, колола уколы, ставила капельницы, но мысли ее были далеко — там, где-то под Ленинградом, в разрушенном дворце, где в тайнике лежала икона с вложенным в нее списком.



Она то и дело поглядывала на дверь — не идет ли Марк. Но Марк не шел.



К обеду приехал Луговой.



Анна увидела его в окно — зеленый виллис остановился у ворот, из него вышел подтянутый капитан в идеально вычищенной форме. Сердце ее упало. Опять.



Луговой прошел в штаб, пробыл там около часа, потом вышел и направился в медсанбат. Анна спряталась в перевязочной, надеясь, что он пройдет мимо. Но не тут-то было.



Дверь открылась, и на пороге возник Луговой.



— Медсестра Ветрова, — сказал он без вопросительной интонации. — Выйдите на минуту.



Анна вытерла руки о полотенце, вышла в коридор. Луговой стоял у окна, глядя на улицу.



— Я навещал ваше начальство, — сказал он. — Уточнял кое-какие детали.



— Какие детали? — спросила Анна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.



— По поводу того разведчика. Выяснилось, что он был в Ленинграде перед заброской. Мог иметь при себе важные сведения. Вы точно ничего не слышали?



— Точно, товарищ капитан.



Луговой повернулся к ней. Взгляд его был тяжелым, испытующим.



— Странно, — сказал он. — Очень странно. Другие раненые, которые были в той же машине, говорят, что он был в сознании, когда его везли. Даже разговаривал с санитарами.



Анна внутренне похолодела. Она не знала этого. Не знала, что разведчик говорил по дороге.



— О чем он говорил? — спросила она.



— О разном. В том числе о каком-то тайнике. Но санитары не придали значения — думали, бред.



— Я тоже думала, бред, — сказала Анна. — Он звал какую-то Лиду, просил прощения. Я не вслушивалась.



Луговой смотрел на нее долго, очень долго. Анна выдержала этот взгляд, хотя внутри все дрожало.



— Хорошо, — сказал он наконец. — Я проверю. Но учтите, Анна: если выяснится, что вы что-то скрываете, я с вами церемониться не буду.



— Я понимаю.



— Вот и славно.



Он развернулся и ушел, чеканя шаг. Анна прислонилась к стене и перевела дух.



Он знал. Он что-то знал про тайник. Санитары слышали. Значит, Луговой теперь будет искать. И если найдет раньше Марка…



Она не могла этого допустить.



Решение созрело окончательно.



Марк пришел вечером, когда уже стемнело.



Анна ждала его на крыльце, кутаясь в шинель. Мороз крепчал, звезды высыпали на небе, и было так тихо, что слышно было, как где-то лают собаки в соседней деревне.



— Замерзла? — спросил Марк, садясь рядом.



— Немного.



— Пойдем в сарай? Там теплее.



— Пойдем.



Они пробрались к дровяному сараю — тому, где сидели в прошлый раз. Марк зажег фонарик, поставил на чурбак. Свет был тусклым, но достаточным, чтобы видеть лица.



— Что случилось? — спросил Марк, глядя на Анну. — Ты сама не своя.



— Луговой приезжал, — сказала она. — Говорил с санитарами. Они слышали, как разведчик говорил про тайник по дороге.



Марк нахмурился:



— Значит, он знает.



— Не знает, но ищет. Если он найдет раньше…



— Не найдет, — перебил Марк. — Он не знает, где искать. Только то, что тайник где-то есть. А мы знаем адрес.



— Пока знаем. А если он узнает?



— Не узнает. Я послезавтра уезжаю. Буду в Ленинграде через три дня. Начну искать сразу.



Анна помолчала. Потом сказала то, что решила сегодня:



— Марк, я должна тебе кое-что сказать. И попросить.



— Говори.



— Я не могу поехать с тобой. Меня не отпустят, да и не могу я бросить раненых. Но и оставить эту тайну здесь — значит обречь ее на гибель. Луговой не отстанет. Он будет копать, пока не докопается. Если он найдет список раньше нас — он его уничтожит или использует для своих целей.



Марк кивнул, вздохнул глубоко, провел рукой по лицу. Потом сказал:



— Расскажи мне еще раз. Все, что он говорил. Каждое слово.



Анна закрыла глаза, вспоминая:



— Он сказал: «В Пушкине, Екатерининский дворец, личный кабинет директора, второй этаж, окна в парк. Тайник в полу, паркет отходит. Икона Спаса Нерукотворного. В окладе — список. Имена всех, кто помогал немцам вывозить Янтарную комнату. Сорок семь человек».



— Сорок семь, — повторил Марк. — Это много. Это значит, что среди них могли быть не только мелкие пособники, но и крупные фигуры. Люди, которые сейчас сидят в кабинетах, командуют, принимают решения.



— Поэтому Луговой так рвется.



— Да. Если он найдет список, он сможет шантажировать кого угодно. Или продать информацию тем, кто захочет ее купить.



Анна помолчала. Потом сказала:



— Марк, твой отец работал в Пушкине. Он знал этот дворец. Может быть, даже знал этого директора, в чьем кабинете тайник.



Марк вздрогнул:



— Отец… Да. Он мог знать. Он много рассказывал о Пушкине. О Екатерининском дворце, о Янтарной комнате. Он говорил, что это чудо света, что таких вещей больше нигде нет.



— Может быть, поэтому судьба свела нас здесь, — тихо сказала Анна. — Чтобы ты нашел то, что связано с твоим отцом.



Марк посмотрел на нее долгим взглядом. Потом кивнул:



— Может быть. Если я поеду в Пушкин, если найду этот кабинет… может быть, я узнаю что-то и об отце.



— Ты согласен? — спросила Анна, затаив дыхание.



— Согласен, — сказал Марк твердо. — Я сделаю это. Для тебя. Для отца. Для правды.



Анна выдохнула. Из глаз ее брызнули слезы — впервые за долгое время. Она не плакала, когда умирали раненые, когда погибла ее семья, когда проходила фильтрационный лагерь. А тут — расплакалась, как девчонка.



— Ты чего? — испугался Марк.



— Не знаю, — всхлипнула она. — Просто… спасибо. Ты даже не представляешь, что это для меня значит.



— Представляю, — сказал он мягко. — Это значит, что ты доверяешь мне самое дорогое. Я не подведу.



Он обнял ее, прижал к себе. Она уткнулась лицом в его шинель, пахнущую махоркой и потом, плакала и не могла остановиться. А он гладил ее по голове и шептал что-то успокаивающее.



Так они сидели долго — в холодном сарае, при свете тусклого фонарика, среди поленьев и щепок. И это было самое теплое место на всей земле.



— Марк, — Анна взяла его за руку. — Если будет опасно — уходи. Бросай все и уходи. Никакой список не стоит твоей жизни.



— Аня, я разведчик. Я привык к опасности.



— Я знаю. Но ты нужен мне живой. Слышишь?



Он посмотрел на нее серьезно:



— Слышу. Я вернусь. Обязательно вернусь.



— Когда?



— Месяц отпуска. Плюс дорога. Если найду быстро — может, раньше. Я напишу тебе письмо. Как только что-то выясню.



— А если не сможешь написать?



— Тогда… тогда значит, что не смог. Но ты не теряй надежду. Я буду пробиваться.



Анна сжала его руку:



— Я буду ждать. Сколько нужно — столько буду ждать.



Они посидели еще немного, молча, глядя друг на друга. Потом Марк погасил фонарик — экономил батарейки — и в темноте поцеловал ее.



Это был первый настоящий поцелуй — не тот быстрый, украдкой, которым они обменялись в прошлый раз. Долгий, осторожный, нежный. Анна чувствовала его губы, его дыхание, его тепло, и думала: вот оно. Вот то, ради чего стоит жить. Вот то, что война не может отнять.



Потом они вышли из сарая. Ночь была звездной, морозной. Где-то далеко ухали пушки — наши били по финским позициям. Но здесь, в этом маленьком уголке Карельского перешейка, было тихо и мирно.



— Мне пора, — сказала Анна. — Утром смена.



— Иди. Я провожу.



— Не надо. Сама дойду.



Она поцеловала его еще раз, быстро, и побежала к медсанбату. У дверей обернулась. Марк стоял на фоне звездного неба, высокий, стройный, и смотрел ей вслед.



— Береги себя! — крикнула она.



— Ты тоже! — ответил он.



И она скрылась за дверью.



…Утром Анна проснулась с чувством, что все будет хорошо.



Это было глупо, нелогично, даже опасно — так думать. Но внутри жила уверенность, что Марк справится, что он найдет список, что они увидятся снова.



Она улыбнулась своим мыслям и пошла на работу.



Зина, увидев ее, присвистнула:



— Ого! Анька, ты светишься вся. Случилось что?



— Случилось, — ответила Анна. — Хорошее.



— С лейтенантом, что ли?



— С ним.



Зина вздохнула:



— Эх, везет же некоторым. А мне все невезуха. То один уедет, то второй погибнет, то третий женатый окажется.



— Найдется и твой, — успокоила Анна. — Война кончится, все наладится.



— Когда она кончится-то? — Зина махнула рукой. — Третий год идет, и конца не видно.



— Кончится. Обязательно кончится.



Анна говорила это и верила. Впервые за долгое время — верила по-настоящему.



Днем, когда она вышла покурить на крыльцо, к ней подошел дядя Вася, санитар.



— Анна, — сказал он тихо, — ты того лейтенанта, что к тебе ходит, знаешь?



— Знаю. А что?



— Скажи ему, чтобы осторожнее был. Тот капитан, из СМЕРШа, им интересовался. Спрашивал, кто он, откуда, надолго ли здесь.



Анна похолодела:



— Когда спрашивал?



— Утром. Подошел ко мне, стал расспрашивать. Я сказал, что не знаю. Но он не отстанет, такой не отстанет.



— Спасибо, дядя Вася.



— Не за что. Ты девка хорошая, не хочу, чтобы у тебя неприятности были.



Он ушел, а Анна осталась стоять на крыльце, сжимая в руках погасшую цигарку.



Луговой интересовался Марком. Значит, он связал их. Значит, следит. Значит, опасность ближе, чем казалось.



Она должна предупредить Марка. Немедленно.



Но Марк пришел только вечером. Анна перехватила его у входа, отвела в сторону.



— За тобой следит Луговой, — сказала она без предисловий. — Спрашивал про тебя у санитаров.



Марк нахмурился:



— Я так и думал. Он не дурак. Связал меня с тобой.



— Что делать?



— Ничего. Я уезжаю завтра утром. Если он попытается меня задержать — у меня документы, отпускные, все законно. Не имеет права.



— А если проследит?



— Пусть попробует. Я разведчик, Аня. Я умею уходить от слежки.



Он говорил уверенно, но Анна видела в его глазах тревогу. Луговой был опасен. Очень опасен.



— Марк, — сказала она. — Может, не надо? Может, уничтожим список и забудем?



— Нет, — ответил он твердо. — Нельзя забывать. Нельзя прощать предателей. Если мы это сделаем — мы такие же, как они.



— Но ты можешь погибнуть.



— Могу. Но если я погибну, спасая правду, — значит, не зря жил.



Анна смотрела на него и понимала: это не просто слова. Это его вера. Его кредо. И она не имела права отнимать у него эту веру.



— Тогда иди, — сказала она. — И возвращайся.



— Вернусь. Обязательно.



Они обнялись на прощание — крепко, долго, словно впитывая друг друга на долгую разлуку.



— Я напишу, — шепнул Марк. — Как только смогу.



— Я буду ждать.



Он ушел в темноту, растворился в ней, как призрак. Анна смотрела вслед, пока не перестала различать его фигуру.



Потом перекрестилась и пошла в медсанбат.



Война продолжалась.



…Утром Марк уехал.



Анна не вышла его провожать — не могла. Стояла у окна в перевязочной и смотрела, как полуторка с брезентовым верхом выруливает со двора, как исчезает за поворотом, как пыль оседает на дороге.



Зина подошла сзади, обняла за плечи:



— Не плачь. Вернется.



— Знаю, — ответила Анна. — Вернется.



Но внутри было пусто и холодно.



Она достала из кармана материнскую иконку — ту самую, с которой не расставалась с начала войны. Прижала к груди.



— Господи, — прошептала она. — Сохрани его. Сохрани и верни.



Икона молчала. Но Анне показалось, что стало чуть теплее.



Через час приехал Луговой.



Он прошел прямо к начальнику медсанбата, пробыл у него полчаса, потом вышел и направился к Анне.



— Медсестра Ветрова, — сказал он официально. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.



— Слушаю.



— Где лейтенант Соболев?



— Уехал, — ответила Анна ровно. — У него отпуск после ранения.



— Куда?



— В Ленинград. Он ленинградский.



Луговой прищурился:



— Вы с ним были близки?



— Мы были знакомы. Он легкораненый, я делала перевязки.



— И все?



— И все.



Луговой смотрел на нее долго, изучающе. Потом кивнул:



— Хорошо. Если он объявится — немедленно сообщите мне.



— Хорошо.



Он ушел. Анна выдохнула.



Она соврала снова. И знала, что будет врать и дальше.



Потому что чувство к Марку стало дороже жизни.

ГЛАВА 8. ПРОЩАНИЕ ДО ВРЕМЕНИ

Октябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат



Капитан Луговой стоял у окна в штабной избе и смотрел на ту же дорогу.



Он приехал рано утром — хотел застать врасплох эту медсестру, Ветрову, задать ей еще несколько вопросов. И случайно увидел сцену прощания.



Лейтенант, который уезжал в кузове полуторки. Медсестра, которая смотрела ему вслед из окна с таким выражением, с каким смотрят только на очень близкого человека.



Луговой усмехнулся. Интересно. Очень интересно.



Он знал этого лейтенанта — Соболев Марк Ильич, двадцать три года, ленинградец, разведчик, легкораненый, отправлен на долечивание в Ленинград. Обычная история. Но почему Ветрова так смотрела на него? Почему они встречались тайком, по вечерам, у дровяного сарая? Почему санитары говорили, что видели их вместе?



Луговой достал папиросу, закурил, глядя на пустую дорогу. Нюх у него был на такие вещи — нюх, который не раз помогал ему раскрывать самые сложные дела. Здесь что-то было. Что-то, что связывало эту медсестру, вышедшую из оккупации, и этого лейтенанта, уезжающего в Ленинград.



И это что-то могло быть связано с тем разведчиком, который умер у нее на руках.



Он докурил, затушил окурок и направился к медсанбату. Надо было начинать копать.



Анна работала в перевязочной, когда дверь открылась и вошел Луговой.



Она внутренне сжалась, но вида не подала. Продолжала обрабатывать рану молодого сержанта, который морщился, но терпел.



— Здравствуйте, Анна, — сказал Луговой с той своей холодной вежливостью. — Мне нужно с вами поговорить.



— Я занята, товарищ капитан.



— Я подожду.



Он сел на табурет у двери, достал папиросу, но закуривать не стал — просто крутил в пальцах. Смотрел на Анну в упор, не отрываясь.



Анна чувствовала этот взгляд спиной, затылком, каждой клеточкой тела. Руки ее не дрожали — за два года войны она научилась контролировать себя, — но внутри все похолодело.



— Готово, — сказала она сержанту, накладывая последнюю повязку. — Можешь идти. Через три дня на перевязку.



— Спасибо, сестричка, — парень встал, покосился на Лугового и быстро вышел.



— Теперь можно поговорить? — спросил Луговой.



— Можно, — ответила Анна, вытирая руки полотенцем.



— Выйдем на воздух?



— Выйдем.



Они вышли на крыльцо. Анна старалась не смотреть в ту сторону, куда уехала машина. Луговой встал рядом, закурил наконец.



— Красивый у вас сегодня выдался денек, — сказал он задумчиво. — Хотя холодно. А вы, Анна, похоже, не боитесь холода. Стояли у окна без шинели, провожали кого-то.



Анна промолчала. Она поняла: он видел.



— Лейтенант Соболев, кажется? — продолжал Луговой. — Разведчик, легкораненый. Уехал в Ленинград долечиваться. Вы с ним были близки?



— Мы были знакомы, — ответила Анна ровно. — Я делала ему перевязки.



— Только перевязки?



— Только.



— А по вечерам вы тоже перевязки делали? У дровяного сарая, например?



Анна почувствовала, как кровь приливает к лицу. Он следил. Все это время он следил.



— Мы разговаривали, — сказала она. — Он много знает о Ленинграде, рассказывал интересно. Я слушала.



— О чем же он рассказывал?



— О городе, о музеях, о довоенной жизни.



Луговой усмехнулся:



— О музеях? Интересно. А о Пушкине не рассказывал? О Екатерининском дворце? О Янтарной комнате?



Внутри у Анны все оборвалось. Он знал. Или догадывался. Или проверял.



— Нет, — ответила она твердо. — Не рассказывал.



— Странно, — Луговой выпустил дым. — Он же сын искусствоведа, который работал в Пушкине. Мог бы поделиться воспоминаниями.



Анна молчала. Она понимала, что каждое ее слово может стать уликой.



— Ладно, — сказал Луговой. — Оставим пока лейтенанта. Давайте лучше о вас поговорим.



— Обо мне?



— О вас, о вас. Анна Ветрова, двадцать два года, уроженка деревни Ключевое Псковской области. До войны училась в медицинском училище в Пскове. В сорок первом, когда немцы подошли, оказалась в оккупации. В сорок втором вышла к своим. Прошла фильтрационный лагерь под Калинином. Была признана чистой и направлена на фронт. Все верно?



— Все верно, — подтвердила Анна.



— А теперь расскажите, Анна, как вы вышли к своим. Подробно.



Анна вздохнула. Она знала, что этот разговор рано или поздно состоится. Фильтрация фильтрацией, но такие, как Луговой, всегда копают глубже.



— Немцы пришли в нашу деревню в августе сорок первого, — начала она. — Я была в Пскове, в училище. Когда узнала, что немцы близко, побежала домой. Но не успела. Деревня уже была занята.



— И вы остались в оккупации?



— Да. Спряталась у соседей, потом в лесу. Две недели бродила, пока не вышла на партизан.



— На партизан? — Луговой прищурился. — На каких именно?



— На бригаду Тарасенко. Они действовали в тех краях.



— И что вы делали у партизан?



— Помогала чем могла. Перевязывала раненых, стирала, готовила.



— Сколько времени?



— Месяца три. Потом немцы устроили облаву, партизаны уходили, а меня отправили с ранеными в тыл.



— Кто отправил?



— Командир бригады, Тарасенко.



— Он жив?



— Не знаю. Связи с ним не имею.



Луговой кивнул, словно запоминая.



— А дальше?



— Дальше пробиралась лесами, вышла к своим в районе Калинина. Там фильтрационный лагерь, проверка. Признали чистой, направили на фронт.



— И все?



— И все.



Луговой смотрел на нее долго, изучающе. Анна выдержала этот взгляд.



— Знаете, Анна, — сказал он наконец, — в вашей истории есть несколько темных мест. Например, почему партизаны доверили вам раненых? Вы же были чужая, непроверенная.



— Война, товарищ капитан. Там не до проверок. Кто умел перевязывать — тот и перевязывал.



— Допустим. А как вы объясните тот факт, что в вашей деревне, Ключевое, по данным нашего отдела, немцы расстреляли почти всех жителей? А вы почему-то уцелели.



Анна вздрогнула. Этого она не знала. Не знала, что в деревне были расстрелы. Она думала, что всех сожгли в сарае — так соседка сказала. А тут — расстреляли?



— Я не знаю, — ответила она честно. — Меня там не было. Я была в лесу.



— А может, вы были не в лесу? Может, вы были в деревне и помогали немцам? А потом, когда стало жарко, сбежали к партизанам, чтобы замести следы?



— Это неправда, — сказала Анна твердо. — Я никогда не помогала немцам. Я ненавижу их так же, как вы.



— Как я? — Луговой усмехнулся. — Вы меня не знаете, Анна. Может, я их вовсе не ненавижу. Может, я просто делаю свою работу.



Он встал, отряхнул шинель.



— Ладно, на сегодня хватит. Я проверю ваши показания. Наведу справки о бригаде Тарасенко, о партизанах. Если все сойдется — отстану. Если нет… Сами понимаете.



Он ушел, не прощаясь. Анна осталась стоять на крыльце, глядя на пустую дорогу.



Руки ее дрожали.



Она вернулась в перевязочную, но работать не могла. Сидела на табурете, смотрела в одну точку, и в голове крутились слова Лугового.



Он копал под нее. Он собирал информацию. Он мог найти что-то, чего она сама не знала. Мог приписать ей то, чего не было. В фильтрационном лагере таких, как она, называли «подозрительными» и отправляли в лагеря или в штрафбаты.



Что ей делать? Бежать? Но куда? И зачем? Если она побежит, то только подтвердит его подозрения.



Она должна держаться. Должна быть сильной.



Но как быть сильной, когда внутри все дрожит от страха?



Зина, войдя в перевязочную, застала ее в этом состоянии.



— Анька! — испугалась она. — Ты чего белая как мел? Случилось что?



— Ничего, — ответила Анна. — Просто устала.



— Врешь. У тебя глаза как у затравленного зверя. Это тот капитан опять приходил?



— Приходил.



— И что хотел?



— Допрашивал. Про прошлое, про оккупацию, про деревню.



Зина покачала головой:



— Ох, Анька, не нравится мне это. Такие, как он, просто так не отстают. Найдут какую зацепку и пришьют дело.



— Знаю.



— Что делать будешь?



— Не знаю. Ждать, наверное.



— Ждать — плохое дело. Надо что-то придумать.



— А что тут придумаешь? Правда у меня одна. Если он ее не примет — значит, судьба такая.



Зина вздохнула, обняла ее:



— Держись, подруга. Я с тобой.



— Спасибо, Зин.



Они работали до вечера, но Анна была как в тумане. Руки делали свое дело привычно, автоматически, а мысли были далеко — там, где ехал в полуторке Марк, и там, где копал под нее Луговой.



Вечером, когда стемнело, она вышла на крыльцо покурить. Махорка кончилась, пришлось стрелять у санитаров. Сидела, курила, глядя на звезды.



Где-то там, за лесом, была дорога на Ленинград. По этой дороге уехал Марк. Он даже не знает, что Луговой уже взял ее в оборот. Что каждое слово, сказанное ими, может стать уликой. Что их прощание видели.



Анна затянулась глубоко, выпустила дым. Холод пробирал до костей, но она не уходила. Смотрела на звезды и думала: видит ли он эти же звезды там, в кузове полуторки? Думает ли о ней? Будет ли писать?



Письмо… Если Луговой перехватит письмо — все пропало. Надо придумать, как передавать весточки, чтобы никто не узнал.



Она докурила, встала. Пора было возвращаться в сестринскую, ложиться спать. Завтра новый день, новые раненые, новые допросы. Надо высыпаться.



Но сон не шел.



Она лежала на жесткой койке, слушала, как похрапывает Зина, и думала о том, что будет, если Луговой докопается до правды. Если узнает, что она скрыла слова умирающего. Если узнает про список. Если найдет связь с Марком.



Трибунал. Расстрел. Или лагеря на долгие годы.



А Марк останется один, в Ленинграде, и будет искать тайник, не зная, что ее уже нет.



— Нет, — сказала она в темноту. — Я не сдамся. Я выдержу.



И, словно в ответ, за стеной ухнула пушка.



Война продолжалась.



На следующее утро Луговой снова приехал.



Анна увидела его из окна и внутренне собралась. Сегодня она будет сильной. Сегодня она не покажет страха.



Он вошел в перевязочную, кивнул Зине, которая тут же выскользнула за дверь, оставив их наедине.



— Анна, — сказал Луговой без предисловий. — Я навел справки о бригаде Тарасенко. Интересная история.



— Какая? — спросила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.



— Бригада действительно существовала. Действовала в Псковской области. Но в сорок втором, после крупной облавы, была практически уничтожена. Тарасенко погиб. Остатки бригады вышли к своим. Среди них были и вы?



— Да, — подтвердила Анна. — Я вышла с остатками бригады.



— И вас проверили?



— Проверили. В фильтрационном лагере под Калинином. Признали чистой.



— Знаю. Я видел документы. Но есть один нюанс, Анна.



— Какой?



Луговой достал из планшета бумагу, развернул, протянул ей:



— Вот список тех, кто вышел из бригады Тарасенко. Вашей фамилии в нем нет.



Анна похолодела. Она взяла бумагу, пробежала глазами по строчкам. Фамилии, имена, звания. Ее действительно не было.



— Этого не может быть, — сказала она. — Я выходила вместе с ними. Я помню людей. Помню, как перевязывала раненых. Помню командира, старшего лейтенанта Козырева.



— Козырев? — Луговой нахмурился. — А при чем тут Козырев? Я говорю о Тарасенко.



— Тарасенко был командиром бригады, а Козырев — командир отряда, с которым я выходила.



— А, вот оно что. — Луговой забрал бумагу, спрятал в планшет. — Значит, вы выходили не со всей бригадой, а с отдельным отрядом. Это меняет дело.



— Я не знаю, как оформлялись документы, — сказала Анна. — Я просто шла с ними. Перевязывала раненых. Помогала чем могла.



— И Козырев может подтвердить?



— Если он жив — да.



— Козырев жив, — неожиданно сказал Луговой. — Я нашел его. Он сейчас в госпитале под Москвой, долечивается после тяжелого ранения. Я запросил его показания. Если он подтвердит вашу историю — вопрос будет закрыт.



Анна выдохнула с облегчением. Козырев подтвердит. Он должен подтвердить.



— Спасибо, товарищ капитан, — сказала она.



— Не за что, — усмехнулся Луговой. — Я не из доброты это делаю. Я делаю свою работу. И если выяснится, что вы обманываете… Сами знаете.



— Знаю.



Он ушел. Анна прислонилась к стене и перевела дух.



Козырев жив. Это хорошо. Это очень хорошо.



Но почему-то тревога не проходила.



Через два дня пришел ответ из госпиталя.



Луговой привез его лично, развернул перед Анной:



— Читайте.



Анна взяла бумагу. Это было официальное заключение, подписанное старшим лейтенантом Козыревым. Он подтверждал, что в ноябре-декабре сорок первого года в его отряде была девушка по имени Анна, которая помогала с ранеными. Фамилии он не помнил, но внешность описал: светлые волосы, серые глаза, невысокая, худощавая. Похоже на нее.



— Ну что, — сказал Луговой. — Вроде бы все сходится. Козырев вас опознал. Вопросов больше нет.



Анна не верила своему счастью:



— Значит, я свободна?



— Свободны, — кивнул Луговой. — Но…



— Что?



— Я все равно буду за вами наблюдать. Вы мне не нравитесь, Анна. Слишком спокойная, слишком уверенная. Такие обычно или святые, или очень хорошие актрисы. А святых на войне не бывает.



Он ушел, оставив ее с этими словами.



Анна стояла посреди перевязочной и думала: что дальше? Он отстанет? Или будет ждать, когда она ошибется?



Она знала ответ.



Такие, как Луговой, не отстают никогда.



Вечером она написала письмо Марку.



Короткое, осторожное, без имен и адресов. Просто: «Дорогой друг, у меня все хорошо. Надеюсь, у тебя тоже. Жду весточки. Твоя А.»



Она отдала письмо дяде Васе, который обещал отправить его с оказией, минуя военную цензуру. Рискованно, но другого выхода не было.



Потом сидела на крыльце, курила и смотрела на звезды.



Где-то там, за лесом, был Ленинград. Где-то там был Марк. Где-то там был тайник с иконой и списком предателей.



А здесь, в медсанбате, была она — и Луговой, который не отставал.



Война продолжалась.



Но теперь у нее была цель. И была надежда.

ГЛАВА 9. ЛАБИРИНТЫ ПРОШЛОГО АННЫ

Ноябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат



Ночью Анне не спалось.



Она лежала на жесткой койке, слушала, как ветер гуляет за окнами, как поскрипывают половицы, как где-то далеко ухают пушки. Рядом тихо посапывала Зина, свернувшись калачиком и поджав ноги к животу — даже во сне она пыталась сохранить тепло.



Анна смотрела в темноту и думала о Луговом.



Он не отстанет. Такие, как он, не отстают никогда. Они чувствуют ложь за версту, и если заподозрили — будут копать, пока не докопаются. А она соврала ему. Соврала про умирающего разведчика, про его последние слова, про список. И если Луговой это выяснит — ей конец.



Но странное дело: она не жалела о том, что сделала. Список должен попасть в надежные руки. Марк — надежные руки. Он найдет, он сохранит, он сделает так, чтобы правда стала известна.



А если не найдет? Если погибнет? Если Луговой доберется до него раньше?



Анна зажмурилась, пытаясь отогнать страшные мысли. Но они лезли в голову, как тараканы, и не было от них спасения.



Тогда она решила вспоминать.



Это был ее старый способ бороться со страхом — уходить в прошлое, в те времена, когда все было по-другому. Когда была деревня, родители, брат, мирная жизнь. Когда не было войны.



Она закрыла глаза — и память понесла ее, как быстрая река, через годы, через боль, через потери…



…Июнь 1941 года. Деревня Ключевое, Псковская область



Солнце стояло высоко, заливало светом поля, леса, крыши домов. Анна сидела на завалинке родительского дома и читала книгу — медицинский учебник, который привезла из Пскова. Осенью ей предстояло сдавать выпускные экзамены, и она готовилась, хотя на душе было тревожно.



Говорили, что на границе неспокойно. Говорили, что Гитлер вот-вот нападет. Но взрослые отмахивались: «Не посмеет, договор же подписали». Анна не знала, верить или нет. Ей было двадцать лет, и она думала больше о своем — об экзаменах, о парне, который нравился, о том, что хорошо бы после училища устроиться в хорошую больницу.



Мать вышла из дома, вытерла руки о фартук:



— Аня, иди обедать. Картошку сварила, огурцы есть.



— Иду, мам.



Она захлопнула книгу, вошла в дом. Пахло свежим хлебом, укропом, чем-то родным и уютным. Отец уже сидел за столом, наливал в кружку молоко. Ванька, брат, крутился рядом, пытаясь стащить кусок хлеба.



— А ну цыц! — прикрикнула мать. — Сядь нормально, не вертись.



— Мам, я есть хочу!



— Все хотят. Подожди, сядут все — тогда ешь.



Анна села за стол, взяла ложку. Картошка была рассыпчатой, горячей, с маслом и укропом — объедение. Она ела и думала, что жизнь хороша, несмотря на все тревоги.



Отец, как всегда, молчал. Он вообще был неразговорчив — работал механиком в МТС, приходил уставший, молча ужинал и ложился спать. Но сегодня он вдруг сказал:



— Слыхал я, что немцы к границе подтягивают войска. Мужики в сельсовете говорили.



— Да брось ты, — махнула рукой мать. — Который год говорят, а все тихо.



— Ну-ну, — сказал отец и замолчал.



Анна посмотрела на него. Впервые она заметила, что отец постарел — седина в волосах, морщины на лбу, усталые глаза. Ему было всего сорок пять, а выглядел на все пятьдесят пять.



— Пап, а если война? — спросила она.



— Если война — пойду воевать, — ответил он просто. — А вы здесь держитесь. Мать с Ванькой в погреб прячьтесь, если что. А ты, Аня, если сможешь — в город уходи. Там безопаснее.



— Какой же город безопаснее? — возразила мать. — Там бомбить будут.



— А здесь — расстреливать, — сказал отец. — Я про Польшу читал. Немцы там такое творили — страшно рассказывать.



За столом повисла тишина. Даже Ванька перестал вертеться и смотрел на отца большими глазами.



— Ладно, — сказала мать наконец. — Будет день — будет пища. А пока ешьте, остынет ведь.



Они доели молча. А через неделю началась война.



22 июня 1941 года



Анна проснулась от крика.



Соседка, тетка Матрена, голосила на всю улицу: «Война! Война началась! Немцы напали!» Анна выскочила на крыльцо, за ней — мать, отец, Ванька. Все смотрели на репродуктор, из которого доносился торжественный голос Левитана.



— Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, в четыре часа утра, без объявления войны германские войска напали на нашу страну…



Анна слушала и не верила. Как же так? Ведь только вчера было мирное небо, солнце, птицы поют. А сегодня — война?



Отец повернулся к ней:



— Аня, собирайся. Езжай в Псков, в училище. Там, может, мобилизация будет, медсестры нужны.



— А вы?



— А мы здесь. Не бойся, прорвемся.



Она не хотела уезжать. Рвала душу, плакала, просила оставить. Но отец был непреклонен: «Уезжай. Там твое место. Ты людям нужна будешь».



Она уехала через два дня, на попутной подводе. Увозила с собой материнскую иконку, немного еды и фотографию брата. Обернулась, когда подвода выезжала из деревни. Мать стояла на крыльце, маленькая, сгорбленная, и махала рукой. Отец стоял рядом, обняв Ваньку за плечи.



Она не знала тогда, что видит их в последний раз.



Июль 1941 года. Псков



Немцы вошли в город через месяц.



Анна работала в госпитале — помогала с ранеными, которых привозили с фронта. Работы было много, очень много. Раненые шли потоком, медикаментов не хватало, врачи валились с ног от усталости.



Когда немцы подошли к городу, началась паника. Госпиталь эвакуировали, но не всех успели вывезти. Анна осталась с теми, кто не мог двигаться. Она перевязывала, успокаивала, кормила с ложки — делала все, что могла.



Немцы вошли в город 9 июля. Анна видела их из окна — колонны солдат в мышиного цвета форме, танки с крестами, мотоциклы с колясками. Страшно было до дрожи в коленях.



Она спряталась в подвале вместе с ранеными. Просидели там три дня, питаясь сухарями и водой. Потом немцы нашли их.



Анна запомнила тот момент на всю жизнь. Дверь подвала распахнулась, в проеме показался немецкий солдат с автоматом. Он что-то крикнул по-своему, потом на ломаном русском: «Выходить! Все выходить!»



Раненые застонали, зашевелились. Анна вышла первой, подняв руки. Солдат оглядел ее, усмехнулся и сказал: «Медицина? Работать будешь. Пошли».



Так она стала работать в немецком госпитале. Не по своей воле — по принуждению. Иначе расстрел. Она перевязывала немецких солдат, мыла полы, убирала за ранеными. Делала то, что приказывали. И ненавидела себя за это каждую минуту.



Но выбора не было.



Октябрь 1941 года. Деревня Ключевое



Анна узнала о судьбе родных от случайного человека.



Однажды в госпиталь привезли пожилого мужчину из ее краев. Он был ранен в ногу, бредил, метался. Анна ухаживала за ним, и однажды, придя в себя, он посмотрел на нее и сказал:



— Ты… ты же из Ключевого? Я тебя помню, маленькой еще видел.



— Да, — ответила Анна, холодея. — Я оттуда. А вы?



— Я из соседней деревни, Заречье. Немцы нас вместе сгоняли…



— Что с Ключевым? — перебила Анна. — Что с моими?



Старик покачал головой:



— Нет твоих, девонька. Нет никого. Немцы пришли, всех жителей в сарай согнали и подожгли. За связь с партизанами.



Анна замерла. Слова не шли из горла.



— А отец? — спросила она шепотом. — Отец мой, механик?



— Твой отец еще раньше погиб. С мужиками в ополчение ушел, под Псковом их и накрыло. Я слышал от людей, кто оттуда вернулся.



— А мать? Брат?



— В сарае сгорели. Все сгорели.



Анна стояла, глядя в одну точку. Внутри было пусто, холодно, мертво.



— Ты держись, девонька, — сказал старик. — Бог даст, выживешь. А за них молись.



Она вышла из палаты, спустилась в подвал, забилась в угол и разрыдалась. Плакала долго, навзрыд, пока не кончились слезы. А потом встала, вытерла лицо и пошла работать.



С этого дня она перестала быть собой. Внутри поселился холод, который не проходил никогда.



Весна 1942 года. Псков



Анна работала в немецком госпитале уже полгода.



За это время она научилась многому. Например, не смотреть немцам в глаза. Отвечать односложно, не привлекать внимания. Делать свою работу быстро и молча. И главное — не думать.



Мысли были опасны. Мысли могли убить.



Она видела, как увозили молодых девчат в Германию — на работы, а может, и похуже. Видела, как расстреливали евреев в противотанковом рву. Видела, как вешали партизан на городской площади. И каждый раз внутри что-то умирало, становилось все меньше и меньше живой Анны, и все больше — той, что просто делала свое дело.



Однажды к ней подошел пожилой санитар, русский, из военнопленных.



— Слышь, девка, — сказал он тихо. — Тут партизаны связных ищут. Кто в город ходит, кто языки знает. Ты в госпитале бываешь, слышишь разное. Может, поможешь?



Анна посмотрела на него. Внутри что-то шевельнулось — первый раз за долгое время.



— Чем помочь?



— Информацию передавать. Кто из офицеров приезжает, какие части стоят, куда эшелоны идут. Сможешь?



— Смогу, — сказала Анна.



Так она стала связной.



Лето 1942 года. Партизанский отряд



Анна работала на партизан несколько месяцев. Передавала информацию, иногда выносила медикаменты, однажды спрятала раненого разведчика в подвале госпиталя.



Но в августе что-то пошло не так.



Немцы устроили облаву. Кого-то схватили, кто-то успел уйти. Анна получила приказ уходить в лес, к партизанам. Она собрала вещи — материнскую иконку, фотографию брата, немного еды — и ушла.



Две недели она бродила по лесам, пока не вышла на отряд старшего лейтенанта Козырева. Тот встретил ее настороженно:



— Кто такая? Откуда?



— Из Пскова, — ответила Анна. — Связная. Работала на партизан в немецком госпитале.



— Документы есть?



— Какие документы? Я еле ноги унесла.



Козырев смотрел на нее долго, потом кивнул:



— Ладно, оставайся. Будешь ранеными заниматься. Только учти: если обманешь — лично пристрелю.



— Не обману, — сказала Анна.



Она осталась в отряде. Помогала чем могла — перевязывала, стирала, готовила. Жила в землянке, спала на лапнике, ела болтушку из муки и воды. Но это была своя жизнь среди своих. И это было счастье.



Осень 1942 года. Переход линии фронта



В октябре отряд Козырева попал в окружение. Немцы прочесывали лес, партизаны отходили, несли потери. Было решено: раненых отправлять на Большую землю.



— Пойдешь с ними, — сказал Козырев Анне. — Ты медик, присмотришь, чтоб не померли по дороге.



— А вы?



— А мы пробьемся. Не впервой.



Она не хотела уходить. Привыкла к отряду, к людям, к этой странной лесной жизни. Но приказ есть приказ.



Они шли три недели. Лесами, болотами, по ночам, прячась от немцев. Раненые умирали один за другим — от ран, от холода, от голода. Анна делала что могла.



К линии фронта вышли в ноябре. Наши встретили их пулеметным огнем — приняли за немцев. Еле успели крикнуть, замахать руками.



Потом был допрос. Потом проверка. Потом фильтрационный лагерь.



Декабрь 1942 года. Фильтрационный лагерь под Калинином



Анна запомнила этот лагерь на всю жизнь.



Дощатые бараки, нары в три яруса, холод, вши, голод. Каждый день допросы. Кто? Откуда? Почему осталась в оккупации? Почему работала в немецком госпитале? Почему выжила, когда другие погибли?



Анна отвечала, как учил Козырев: правду, но не всю. Про связь с партизанами — рассказала. Про работу в госпитале — рассказала. Про то, что видела, как увозили девчат в Германию, — рассказала.



Но про то, что иногда, когда не было другого выхода, она подавала немцам инструменты во время операций, — умолчала. Знала: за это могут расстрелять как пособницу.



Допрашивал ее молодой лейтенант из СМЕРШа — такой же, как Луговой, только помоложе и поглупее. Он кричал, стучал кулаком по столу, угрожал расстрелом. Анна сидела с каменным лицом и повторяла одно и то же.



— Вы мне не верите? — спросила она однажды.



— Не верю, — ответил лейтенант. — Я вообще никому не верю.



— Тогда зачем спрашиваете?



— Чтобы вы запутались и сказали правду.



— Я говорю правду.



— Посмотрим.



Через месяц пришел ответ от Козырева. Тот подтвердил, что Анна была в отряде, помогала раненым, вела себя хорошо. Лейтенант скрипнул зубами, но отпустил.



— Свободна, — сказал он. — Можешь идти на фронт. Искупай кровью.



Анна вышла из лагеря, села на снег и заплакала. Второй раз за войну.



Она выжила. Она прошла. Она была чиста.



Но что-то внутри сломалось навсегда.



1943—1944 годы. Фронт



Потом была дорога на фронт. Медсанбат под Сталинградом, потом под Курском, потом на Карельском перешейке. Раненые, смерть, кровь, боль. Каждый день одно и то же.



Анна работала, не жалея себя. Спала по три-четыре часа, ела на ходу, делала перевязки, ассистировала на операциях, выносила раненых с поля боя. Она хотела искупить. Хотела доказать, что она своя, что она не предательница, что она имеет право жить.



Но внутри, в самой глубине, жил страх.



Страх, что однажды придет такой же, как тот лейтенант, и скажет: «А мы тут еще покопали. И нашли кое-что интересное. Пойдемте, Анна, поговорим».



Поэтому она научилась прятать правду. Научилась молчать. Научилась смотреть в глаза и врать так, что никто не замечал.



Поэтому она не поверила Луговому с первого взгляда.



Ноябрь 1944 года. Медсанбат. Настоящее время



Анна открыла глаза.



За окнами уже светало. Зина посапывала рядом. Где-то в коридоре гремели ведрами санитары. Обычное утро обычного военного госпиталя.



Она лежала, глядя в потолок, и думала о том, что вспомнила.



Отец, мать, Ванька. Все погибли. Деревни больше нет. Прошлого нет. Есть только настоящее — война, медсанбат, раненые, смерть.



И есть Марк. И есть надежда.



И есть Луговой, который не отстанет.



Но теперь она знала: она выдержит. Она проходила через такое, что Луговой покажется легкой прогулкой. Фильтрационный лагерь, допросы, угрозы расстрелом — она все это пережила. И выжила.



Значит, выживет и сейчас.



Анна встала, умылась ледяной водой, оделась и пошла на работу.



День начинался как обычно.



Но внутри нее жила память. И эта память делала ее сильнее.



В перевязочной ее ждала Зина:



— Анька, ты чего такая задумчивая? Опять не спала?



— Спала, — соврала Анна. — Просто сны странные снились.



— О чем?



— О прошлом. О доме.



Зина вздохнула:



— У всех о доме. Я вот тоже часто вижу во сне нашу избу, мать, отца. А проснусь — и плакать хочется.



— Не плачь, — сказала Анна. — Все будет хорошо.



— Откуда ты знаешь?



— Знаю, — ответила Анна. — Я прошла через такое, что теперь точно знаю: пока ты жив — все будет хорошо.



Зина посмотрела на нее с уважением:



— Сильная ты, Анька. Я бы так не смогла.



— Сможешь, — улыбнулась Анна. — Когда надо — все смогут.



Они принялись за работу. Раненые шли один за другим, и Анна работала, как всегда, быстро и умело. Но мысли ее были далеко — там, в прошлом, и там, в будущем, где был Марк и где их ждала разгадка тайны.



В обед пришло письмо.



Дядя Вася принес его тайком, сунул в руку:



— Держи. С оказией передали. Только осторожно, тут этот… крутится.



Анна спрятала письмо в карман, отошла в угол, развернула. Почерк Марка — быстрый, летящий, с наклоном вправо.



«Дорогая Аня! Добрался благополучно. Ленинград встретил холодом и ветром, но я рад быть дома. Устроился пока у знакомых отца. Город страшно разрушен, но живет. Начал искать. Пока безрезультатно, но не теряю надежды. Береги себя. Очень скучаю. Твой М.»



Анна перечитала письмо три раза. Потом спрятала за пазуху, к иконке и фотографии брата.



Жив. Добрался. Ищет.



Значит, не зря она все это затеяла.



Значит, есть надежда.



Вечером снова приехал Луговой.



Анна увидела его из окна и внутренне собралась. Теперь она знала, как с такими разговаривать. Знать правду, но говорить только то, что можно. Не бояться. Не показывать страха.



Он вошел в перевязочную, кивнул:



— Вечер добрый, Анна.



— Добрый.



— Я ненадолго. Хочу спросить: вы случайно не получали писем из Ленинграда?



Анна замерла. Он знал? Или проверял?



— Нет, — ответила она ровно. — Не получала.



— Странно. Ваш знакомый лейтенант, кажется, должен был написать.



— Может, и написал, — пожала плечами Анна. — Но письма идут долго. Может, затерялось.



— Может, — согласился Луговой. — А может, и нет.



Он смотрел на нее долгим взглядом. Анна выдержала.



— Ладно, — сказал он наконец. — Пойду я. Если что — вы знаете, где меня искать.



— Знаю.



Он ушел. Анна выдохнула.



Письмо было при ней, за пазухой. Если бы он обыскал — нашёл бы. Но не обыскал. Значит, не был уверен.



Значит, еще есть время.



Она вышла на крыльцо, закурила. Ночь была звездной, морозной. Где-то далеко ухали пушки — там, на передовой, война продолжалась.



Но здесь, в этом маленьком медсанбате, была своя война — тихая, невидимая, опасная.



И Анна знала: она выиграет эту войну.



Потому что прошла через ад и выжила.



Потому что у нее есть цель.



Потому что она любит и любима.



А это, как оказалось, сильнее любого страха.

ГЛАВА 10. ПОДОЗРЕНИЕ

Ноябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат



После того как Луговой уехал, Анна долго не могла прийти в себя.



Она стояла в перевязочной, глядя в одну точку, и в голове крутились его последние слова: «Ваш знакомый лейтенант, кажется, должен был написать». Он знал. Или догадывался. Или просто проверял, как рыба наживку пробует — клюнет или нет.



Она не клюнула. Сказала, что писем не было. А письмо лежало за пазухой, грело кожу, напоминало о Марке, о Ленинграде, о том, что там, далеко, идет своя жизнь, своя война, свои поиски.



— Анька, ты чего застыла? — окликнула ее Зина. — Иди обедать, пока каша горячая.



— Иду, — ответила Анна, стряхивая оцепенение.



В столовой было людно. Раненые сидели за длинными столами, гремели ложками, переговаривались. Пахло перловкой и тушенкой — привычный запах военного быта. Анна взяла миску, села в углу, принялась есть, почти не чувствуя вкуса.



Рядом пристроилась Зина:



— Ты чего такая дерганая? Опять этот приходил?



— Приходил.



— И чего хотел?



— Спрашивал про Марка. Про письма.



Зина присвистнула:



— Ох, не нравится мне это. Он прямо вцепился в тебя, как клещ.



— Знаю.



— А ты что?



— Сказала, что писем не было.



— А они есть?



Анна помолчала. Зине она доверяла — настолько, насколько вообще можно было кому-то доверять на войне. Но письмо было слишком важным, слишком опасным.



— Нет, — сказала она. — Пока нет.



Зина понимающе кивнула. Она была неглупая девка, хоть и молоденькая. Понимала, когда не надо задавать лишних вопросов.



— Ладно, — сказала она. — Ты только осторожней. Этот Луговой просто так не отстанет. У него глаз наметанный.



— Знаю.



После обеда Анна вышла на крыльцо покурить. День был серый, ветреный, небо низкое, обещало снег. Она закурила, глядя на дорогу, по которой уехал Марк. Прошла уже неделя. Неделя без вестей. Только одно письмо, короткое, осторожное, без подробностей.



Где он сейчас? Нашел ли что-нибудь? Цел ли?



Мысли об этом не давали покоя.



Она докурила, затушила окурок о перила, спрятала в карман — здесь, в госпитале, с порядком было строго. И вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд.



Оглянулась. Никого. Только раненые копошатся во дворе, кто-то курит, кто-то чистит картошку, кто-то просто сидит на бревнах, глядя в небо.



Но ощущение, что за ней следят, не проходило.



Анна вернулась в медсанбат, но тревога осталась.



На следующий день приехал Луговой.



Анна увидела его из окна — зеленый виллис остановился у ворот, из него вышел подтянутый капитан в идеально вычищенной форме. Сердце упало. Опять.



Он прошел в штаб, пробыл там около часа, потом вышел и направился в медсанбат. Анна работала в перевязочной, когда дверь открылась и на пороге возник Луговой.



— Здравствуйте, Анна, — сказал он со своей холодной вежливостью. — Не помешаю?



— Здравствуйте, — ответила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Чем обязана?



— Да вот, проезжал мимо, решил заглянуть, проведать. Как вы тут?



— Нормально. Работаем.



— Работаете, — повторил Луговой, проходя в комнату и садясь на табурет. — Это хорошо. Работа отвлекает от дурных мыслей.



Анна промолчала. Продолжала перебирать бинты, делая вид, что очень занята.



— А я вот все думаю о том разведчике, — продолжал Луговой. — О том, что он мог сказать перед смертью. И о том, кто мог это слышать.



— Я уже говорила вам, товарищ капитан. Он бредил. Звал какую-то Лиду. Больше ничего.



— Да-да, помню. — Луговой кивнул, но в глазах его мелькнуло что-то — недоверие, насмешка? — Но знаете, Анна, у меня есть информация, что этот разведчик перед самой заброской встречался с одним человеком в Ленинграде. Человек этот — искусствовед, старый друг его семьи. И говорили они о чем-то очень важном. О каком-то списке.



Анна замерла. Руки ее на мгновение остановились, но она тут же взяла себя в руки, продолжила перебирать бинты.



— Не знаю, о чем они говорили, — сказала она. — Я с ним не встречалась.



— Я понимаю. Но он мог сказать вам об этом. В бреду, например. Знаете, как бывает: человек в горячке выдает такие тайны, которые в здравом уме ни за что не расскажет.



— Может быть, — согласилась Анна. — Но я ничего такого не слышала.



— Ладно, — сказал Луговой, вставая. — Пожалуй, пойду я. Но на прощание хочу сказать вам одну вещь, Анна.



— Какую?



— Я знаю, что вы что-то скрываете. Не знаю что, но чувствую. И я это выясню. Рано или поздно. И если окажется, что вы помогали лейтенанту Соболеву скрыть важные сведения… Сами понимаете, чем это пахнет.



Он ушел, не прощаясь. Анна осталась стоять посреди перевязочной, сжимая в руках бинты, которые так и не перебрала.



Руки дрожали.



Она вышла на крыльцо, закурила. Руки все еще тряслись, пришлось сделать три затяжки, чтобы успокоиться.



Он знал. Или догадывался. Но главное — он связал Марка с разведчиком. А это значило, что Марку грозит опасность. Если Луговой доберется до него раньше, чем Марк найдет список…



Она не могла этого допустить.



Но что она могла сделать? Сидеть здесь, в медсанбате, и ждать? Писать письма, которые могут перехватить? Молиться, чтобы Марк был осторожен?



Она докурила, хотела уже вернуться в помещение, когда заметила странное движение у угла сарая. Кто-то стоял там, прятался, наблюдал.



Анна сделала вид, что ничего не заметила. Повернулась, не спеша пошла к двери. Но краем глаза следила.



Когда она вошла в медсанбат, фигура у сарая исчезла.



Слежка. Он оставил слежку.



До вечера Анна работала как заведенная. Перевязки, уколы, капельницы, снова перевязки. Руки делали свое дело, а мысли работали параллельно: кто? Кого Луговой мог завербовать? Кто из своих согласился следить за ней?



Она перебирала в уме всех, кто был в медсанбате. Тетя Паша? Невозможно. Старая, проверенная, блокадная. Зина? Слишком добрая, слишком открытая, не умеет врать. Дядя Вася? Он же сам помогал с письмом. Кравцов? Занят только операциями, ему не до слежки.



А может, кто-то из раненых? Тех, кто лежит здесь неделями, кому нечем заняться, кроме как подглядывать и доносить?



Эта мысль была самой страшной. Потому что раненые — они везде. В палатах, в коридорах, во дворе. Они видят все. И если кто-то из них стучит Луговому…



Анна поежилась.



Вечером, когда стемнело, она вышла на крыльцо. Осторожно огляделась. Никого. Только ветер гуляет по пустому двору, да где-то лают собаки.



Она спустилась с крыльца, медленно пошла к сараю. Краем глаза следила за окнами, за тенями. Ничего.



У сарая остановилась, закурила. Прислушалась.



Тишина. Только ветер.



Но вдруг — шорох. Сзади, у стены сарая. Кто-то стоял там, прятался.



Анна резко обернулась:



— Кто здесь?



Тишина. Потом из-за угла вышел человек. Молодой парень в солдатской форме, с забинтованной рукой. Анна узнала его — сержант Костя, лежал в палате с ранением плеча. Легкораненый, скоро на выписку.



— Извините, сестричка, — сказал он, улыбаясь. — Не хотел пугать. Вышел покурить, а тут вы. Думал, может, спички дадите?



Анна смотрела на него. Вроде все нормально — улыбка, простые слова. Но что-то в его взгляде насторожило. Слишком спокойный, слишком уверенный.



— Держи, — сказала она, протягивая спички.



— Спасибо. — Он взял, закурил. — Холодно сегодня. А вы чего не в помещении?



— Воздухом дышу.



— Понятно. — Он помолчал, потом спросил: — А что, тот капитан, который приезжал, — он из СМЕРШа?



— Из СМЕРШа, — ответила Анна.



— А чего он к вам приезжает? Вы что, подозреваемая?



— Я? — Анна усмехнулась. — С чего ты взял?



— Да так… Видел, как вы с ним разговаривали. Долго. Думал, может, допрос.



— Обычная проверка, — сказала Анна. — У меня родные в оккупации были. Вот и проверяют.



— А-а, — протянул Костя. — Понятно. А лейтенант тот, что с вами сидел часто, — он кто?



— Легкораненый. Уехал в Ленинград долечиваться.



— Понятно. — Костя докурил, затушил окурок. — Ладно, пойду я. Спасибо за спички.



— Не за что.



Он ушел, а Анна осталась стоять у сарая.



Слишком много вопросов. Слишком любопытный. Слишком внимательный.



Она запомнила его лицо. Сержант Костя. Надо будет понаблюдать.



На следующее утро Анна специально пришла в палату, где лежал Костя. Сделала вид, что проверяет повязки.



— Как рука? — спросила она.



— Нормально, — ответил он. — Скоро выписываться.



— Рада за тебя.



Она осмотрела повязку — чистая, сухая. Заживает хорошо.



— Ты откуда сам? — спросила она как бы между прочим.



— Из-под Воронежа, — ответил Костя. — Деревня у нас там.



— Семья как?



— Нормально. Мать, сестра. Отец на фронте погиб в сорок втором.



— Сочувствую.



— Ничего. Война.



Анна кивнула, собралась уходить. Но Костя вдруг спросил:



— А вы, Анна, откуда?



— Из-под Пскова, — ответила она.



— Там же немцы были?



— Были.



— И как вы?



— Выжила.



Он смотрел на нее внимательно, слишком внимательно. Анна поймала себя на мысли, что этот взгляд очень напоминает взгляд Лугового.



— Ладно, поправляйся, — сказала она и вышла.



Сомнений не осталось. Костя — стукач. Луговой его поставил следить за ней.



Она рассказала Зине вечером, когда они остались вдвоем в сестринской.



— Тот сержант, Костя, — сказала Анна. — Он на Лугового работает.



— С чего ты взяла?



— Вопросы задает. Слишком много. Смотрит так же, как тот капитан.



Зина нахмурилась:



— А может, просто парень любопытный?



— Может. Но я чую — не просто.



— Что делать будешь?



— Ничего. Следить за ним. И молчать. Ничего при нем не говорить.



— А письмо? — Зина понизила голос. — Ты же ждешь письмо.



— Если придет — спрячу так, что никто не найдет.



Зина вздохнула:



— Ох, Анька, влипла ты в историю. Как бы хуже не было.



— Будь что будет, — ответила Анна. — Я не боюсь.



Она врала. Боялась. Очень боялась. Но показывать страх нельзя.



На следующий день она проверила свою догадку.



Вышла во двор, села на бревна, закурила. Через минуту из-за угла появился Костя. Тоже с цигаркой.



— Разрешите прикурить, сестричка? — спросил он.



— Прикуривай.



Он сел рядом, закурил. Молчали. Анна чувствовала, как он косится на нее, изучает.



— Холодно сегодня, — сказал он.



— Да.



— А вы, Анна, не замерзнете? Шинель вон тонкая.



— Привыкла.



— На войне ко всему привыкаешь, — философски заметил Костя. — К холоду, к голоду, к смерти.



— К смерти не привыкают, — возразила Анна.



— Привыкают, — сказал он. — Я вот привык. Третью неделю здесь лежу, а на фронте товарищи гибнут. И ничего. Сижу, курю, жду выписки.



Анна посмотрела на него. В его словах была правда — горькая, страшная, но правда. Но глаза… глаза были чужие.



— Ты на фронте давно? — спросила она.



— С сорок второго. Три года уже.



— И ни разу не ранило?



— Почему? Ранило. Два раза легко, сейчас вот третий.



— Везет тебе.



— Везет, — согласился он. — А кому-то не везет. Вон тому разведчику, что умер недавно, не повезло.



Анна замерла. Вот оно.



— Ты его знал? — спросила она как можно равнодушнее.



— Нет. Так, видел, когда привезли. Жалко парня. Говорят, важный был.



— Кто говорит?



— Да так… слышал.



Он явно набивался на разговор. Анна решила не поддаваться.



— Мало ли кого привозят, — сказала она. — Всех жалко.



— Это да, — согласился Костя. — Но этот особенный был. В немецкой форме, говорят. Разведчик.



— Я не разбираюсь, — отрезала Анна. — Для меня все раненые одинаковы.



Она встала, стряхнула пепел:



— Пойду я. Работа.



— До свидания, Анна.



Она ушла, чувствуя спиной его взгляд. Теперь она знала точно: Костя — осведомитель. И он будет следить за каждым ее шагом.



Прошло три дня.



Анна жила как на иголках. Каждое движение, каждое слово — под прицелом. Она чувствовала это постоянно — взгляд Кости, когда проходила мимо, его присутствие во дворе, когда выходила курить, его вопросы, невинные с виду, но такие опасные.



Она перестала выходить на крыльцо по вечерам. Сидела в сестринской, читала или просто лежала, глядя в потолок. Письмо от Марка она спрятала в самом надежном месте — в двойном дне старой финской шкатулки, которую нашла в подвале и приспособила под хранение личных вещей. Никто не знал о шкатулке. Никто не мог ее найти.



Но тревога не проходила.



Она знала: Луговой не отстанет. Он будет ждать, когда она ошибется. Или когда Марк ошибется.



А Марк там, в Ленинграде, ищет тайник. И не знает, что за ним тоже следят. Или знает?



Анна молилась, чтобы он был осторожен. Чтобы не попался. Чтобы успел.



На пятый день пришло второе письмо.



Дядя Вася принес его тайком, сунул в руку в коридоре:



— Держи. Осторожней, этот… крутится.



Анна спрятала письмо в карман, отошла в туалет, заперлась и прочитала.



«Дорогая Аня! Я жив, здоров. Ищу, но пока безрезультатно. Город сильно разрушен, дворец в Пушкине — руины. Но я не теряю надежды. Знакомые отца помогают, чем могут. Очень скучаю. Жди. Твой М.»



Она перечитала три раза. Потом спрятала письмо в шкатулку, к первому.



Жив. Ищет. Надеется.



Значит, и она будет надеяться.



Она вышла из туалета и нос к носу столкнулась с Костей.



— Здравствуйте, Анна, — сказал он с улыбкой. — А я вас ищу. Повязку поменять надо.



— Идем, — сказала Анна ровно.



Она повела его в перевязочную, чувствуя, как он смотрит на нее сзади. Ищет. Вынюхивает. Ждет, когда она проколется.



— Анна, — сказал он, когда она снимала старую повязку. — А вы замужем?



— Нет.



— А почему? Красивая же.



— Война, — ответила Анна. — Не до замужества.



— А после войны?



— После войны видно будет.



Он усмехнулся:



— А тот лейтенант, что к вам ходил, — он кто вам?



— Пациент.



— Просто пациент?



— Просто.



— А вы так смотрели на него, когда он уезжал… Я видел.



Анна внутренне сжалась, но вида не подала.



— Ты много видишь, Костя, — сказала она. — Слишком много.



— Работа такая, — ответил он и тут же прикусил язык.



Анна сделала вид, что не заметила оговорки. Наложила свежую повязку, закрепила бинтом.



— Готово, — сказала она. — Иди.



— Спасибо, Анна. — Он встал, задержался в дверях. — А вы все-таки осторожнее. Время такое — кругом враги.



Он ушел, а Анна осталась стоять, глядя на закрывшуюся дверь.



«Кругом враги». Он сказал это не случайно. Он знал, что она его раскусила. И предупреждал: я слежу, не расслабляйся.



Она не расслаблялась.



Вечером, когда стемнело, Анна вышла на крыльцо. Нарочно. Чтобы проверить.



Она закурила, стояла, глядя на звезды. Через минуту из-за угла показалась фигура — Костя. Он сделал вид, что идет курить, но Анна видела: он следил.



— Вечер добрый, Анна, — сказал он.



— Добрый.



— Не спится?



— Не спится.



— Мне тоже. Мысли всякие в голову лезут.



— О чем мысли?



— О разном. О войне, о жизни, о том, что после войны будет.



— Будет мир, — сказала Анна. — Будет хлеб, будет работа, будет семья.



— Будет, — согласился Костя. — Только дожить надо.



— Надо.



Они помолчали. Анна чувствовала, как он смотрит на нее, изучает, ждет.



— Анна, — сказал он вдруг. — А вы верите, что правда всегда побеждает?



— Верю, — ответила она.



— Я тоже верю. Только иногда правда бывает разная. У каждого своя.



— Правда одна, — сказала Анна твердо. — Просто не все ее хотят видеть.



Костя усмехнулся:



— Может быть. А может, и нет.



Он докурил, бросил окурок в снег:



— Пойду я. Спокойной ночи, Анна.



— Спокойной.



Он ушел, а Анна осталась стоять на крыльце. Смотрела на звезды и думала о том, что сказал Костя. «Правда бывает разная». Для Лугового правда — это власть, это контроль, это возможность шантажировать. Для нее — это список предателей, это память о погибших, это справедливость.



Их правды не совпадают. И одна из них победит.



Она надеялась, что победит ее.



На следующее утро приехал Луговой.



Он прошел прямо в перевязочную, где Анна работала с раненым. Подождал, пока она закончит, потом сказал:



— Анна, выйдите на минуту.



Они вышли в коридор.



— Я получил информацию, — сказал Луговой без предисловий. — Что вы получили письмо из Ленинграда.



У Анны оборвалось сердце. Костя донес. Он видел, как дядя Вася передавал письмо, или выследил как-то иначе.



— Не знаю, о чем вы говорите, — сказала она ровно.



— Не знаете? — Луговой усмехнулся. — А мне донесли, что вы получили письмо и спрятали его в старой шкатулке в сестринской.



Анна похолодела. Шкатулка. Он знал про шкатулку. Значит, Костя не только следил, но и обыскивал ее вещи.



— Вы можете проверить, — сказала она. — Шкатулка пуста.



— Я проверю, — пообещал Луговой. — Но если письмо найдется — вы пожалеете, что родились на свет.



Он ушел в сестринскую. Анна стояла в коридоре, не в силах двинуться с места.



Через пять минут Луговой вышел. Лицо его было мрачным.



— Шкатулка пуста, — сказал он. — Но это ничего не значит. Вы могли перепрятать. Или уничтожить.



— Я ничего не прятала, — сказала Анна. — Потому что нечего прятать.



Луговой смотрел на нее долго, очень долго. Потом кивнул:



— Хорошо. Допустим. Но знайте, Анна: я за вами слежу. И рано или поздно вы ошибетесь.



Он ушел. Анна прислонилась к стене и перевела дух.



Она успела. Вчера вечером, после разговора с Костей, она перепрятала письма в другое место — в щель между досок в дровяном сарае, где их никто не найдет. Шкатулка была пуста.



Но теперь она знала: Костя — стукач. И он будет рыть дальше.



Вечером она вышла во двор. Костя сидел на бревнах, курил. Увидев Анну, улыбнулся:



— Вечер добрый, Анна.



— Добрый, — ответила она. Подошла, села рядом. — Слушай, Костя. Я все знаю.



— О чем вы?



— О том, на кого ты работаешь.



Он замер. Потом усмехнулся:



— Не понимаю, о чем вы.



— Понимаешь. Ты стучишь Луговому. Следишь за мной. Докладываешь.



Костя молчал долго. Потом сказал:



— А если и так? Что вы сделаете? Убьете меня?



— Нет, — сказала Анна. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я тоже умею следить. И если ты еще раз полезешь в мои вещи — я найду способ тебя наказать.



Костя смотрел на нее с удивлением. Потом расхохотался:



— Вы? Наказать меня? Да кто вы такая?



— Я та, кто пережила оккупацию, фильтрационный лагерь и два года фронта, — ответила Анна спокойно. — Я та, кто видела смерть сотни раз. И я та, кто не боится таких, как ты.



Она встала, стряхнула пепел:



— Передай своему Луговому: пусть ищет дальше. А я буду делать свое дело.



И ушла, оставив Костю сидеть на бревнах с открытым ртом.



Она знала: это была ошибка. Нельзя было раскрывать карты. Но сил молчать больше не было.



Пусть знают. Пусть боятся. Она не сдастся.



Потому что за ней — правда.



А правда, как известно, всегда побеждает.

ГЛАВА 11. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Ноябрь 1944 года. Ленинград



Поезд пришел в Ленинград ранним утром.



Марк стоял у окна в тамбуре, когда состав, лязгая колесами, вползал на запасные пути Финляндского вокзала. Сердце колотилось где-то в горле — от волнения, от предчувствия, от страха. Он не был в родном городе три года. Три года войны, разлуки, неизвестности.



Первое, что он увидел, — разрушения.



Вокзал стоял, но стены его были в выбоинах от снарядов, окна заколочены фанерой, на перроне зияли воронки, засыпанные щебнем. Людей было мало — военные, несколько гражданских с мешками, пара старух в платках. Все куда-то спешили, прятали лица, не смотрели по сторонам.



Марк сошел с поезда, ступил на перрон. Ноги будто чужие — не слушались, подкашивались. Он сделал несколько шагов, остановился, огляделся.



Город дышал холодом и тишиной.



Не той тишиной, которая бывает в мирное утро, когда город просыпается, начинают гудеть машины, открываются магазины. Это была особенная тишина — вымороженная, выжженная, в которой каждый звук слышен за версту. Где-то далеко лязгал трамвай, где-то стучал молоток, где-то кричала ворона. И над всем этим — серое, низкое небо, обещающее снег.



Марк поправил вещмешок за плечами и пошел к выходу.



Улицы Ленинграда были неузнаваемы.



Он шел по Литейному проспекту и не верил своим глазам. Дома стояли с проваленными крышами, с выбитыми окнами, с черными провалами вместо подъездов. На стенах — следы от пуль и осколков, плакаты «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна», заклеенные крест-накрест окна.



Люди попадались редко. Шли быстро, не глядя по сторонам, кутаясь в тряпье. Лица у всех были одинаковые — серые, изможденные, с глубоко запавшими глазами. Дети — отдельная боль. Марк увидел мальчишку лет десяти, который тащил саночки с дровами, и чуть не заплакал. В его глазах была такая взрослая усталость, что становилось страшно.



На перекрестке он остановился, закурил. Руки дрожали — не от холода, от нервов. Надо было идти на Петроградскую сторону, в родной дом. Но он боялся. Боялся увидеть пустоту. Боялся узнать правду об отце. Боялся, что надежда, которую он нес в себе три года, рухнет в одну минуту.



— Сынок, дай прикурить, — раздался старческий голос.



Марк обернулся. Рядом стояла старуха в облезлом пальто и рваном платке. Лицо — сплошные морщины, глаза выцвели, но смотрят цепко, по-живому.



— Держите, — Марк протянул коробок.



Старуха закурила жадно, как курят только в блокаду — глубоко затягиваясь, не выпуская дым. Потом вернула спички:



— Спасибо, мил человек. Из эвакуации, что ли?



— С фронта, — ответил Марк. — В отпуск.



— А-а, — протянула старуха. — Ну, смотри. Город у нас теперь такой… не как раньше. Но живой. Выжили.



— Вы сами как? — спросил Марк.



— А что я? — усмехнулась старуха. — Всю блокаду здесь. Дочь умерла, внук умер, соседи кто умер, кто уехал. А я живу. Видать, бог бережет.



— Дай бог вам здоровья, — сказал Марк.



— И тебе, сынок. И тебе.



Она ушла, шаркая ногами, а Марк смотрел ей вслед и думал: сколько же таких? Сколько пережили этот ад и остались живы?



Он затушил окурок и пошел дальше.



Петроградская сторона встретила его знакомыми с детства улицами.



Вот Большой проспект — здесь они с отцом ходили в кино. Вот Каменноостровский — здесь была кондитерская, где мама покупала пирожные по воскресеньям. Мама умерла, когда Марку было двенадцать, и он помнил ее смутно — только запах духов и мягкие руки.



А вот и Девятая линия.



Дом семнадцать стоял на месте — старый, петербургский, с высокими окнами и лепниной на фасаде. Но и его не пощадила война. На стене — следы от осколков, два окна на первом этаже заколочены фанерой, парадная дверь покосилась.



Марк вошел в парадную. Запах сырости, кошачьей мочи и еще чего-то — может, смерти. На лестнице темно, хоть глаз выколи. Пришлось подниматься на ощупь, держась за перила.



Третий этаж. Дверь направо. Знакомая с детства обитая дерматином дверь, только теперь дерматин ободран, ручка болтается.



Он постучал.



Долго никто не открывал. Потом послышались шаркающие шаги, лязгнула цепочка, и дверь приоткрылась на щелочку. В щели блеснул глаз — старческий, настороженный.



— Вам кого? — спросил голос.



— Я Марк Соболев, — сказал Марк. — Я здесь жил до войны. С отцом.



Дверь открылась шире. На пороге стояла старушка — маленькая, сгорбленная, в старом халате и платке. Марк узнал ее — тетя Нюра, соседка из двадцать второй квартиры. Она жила здесь с незапамятных времен, еще до революции.



— Марк? — переспросила она, вглядываясь. — Марк Ильич? Боже мой, как ты вырос! А я тебя помню еще мальчишкой… Заходи, заходи скорее.



Она впустила его в коридор. В коммуналке пахло щами, керосином и сыростью. Все те же длинные коридоры, те же двери в комнаты, только теперь многие двери заколочены крест-накрест.



— Проходи на кухню, — засуетилась тетя Нюра. — Чай будешь? Правда, заварки нет, так, кипяток…



— Не надо, теть Нюра, спасибо. Лучше скажите: отец… где он?



Старушка погрустнела, отвела глаза:



— Нет твоего отца, Марк. Умер он. В сорок втором, в январе. В самую страшную блокаду.



Марк молчал. Он знал это, готовился к этому, но все равно слова ударили под дых.



— Как… как он умер?



— Голодно, милый. Очень голодно было. Он все работал, ходил куда-то, таскал какие-то бумаги, книги. А потом слег. Я его навещала, носила, что могла, но сама еле ноги волочила. В общем, не выжил.



— Где он похоронен?



— На Пискаревке, в братской могиле. Номер я не помню, но в архивах найти можно.



Марк кивнул. Сел на табурет, опустил голову. Тетя Нюра присела рядом, положила сухую ладошку на его руку:



— Ты держись, сынок. Он хороший был человек, твой отец. Мы его все уважали.



— Спасибо, теть Нюра.



Они помолчали. Потом старушка вспомнила:



— Ой, совсем забыла! Он тебе письмо оставил. Велел передать, если ты вернешься. Я все берегла, думала, может, приедешь когда.



Она заковыляла в свою комнату, долго там гремела, наконец вынесла пожелтевший конверт, затертый до дыр.



— Держи. Здесь все, что он хотел сказать.



Марк взял конверт. На нем было написано его имя — знакомым отцовским почерком, твердым, размашистым.



— Спасибо, — повторил он.



— Читай, читай, — сказала тетя Нюра. — А я пока чайник поставлю.



Она ушла на кухню, деликатно оставив его одного. Марк вскрыл конверт дрожащими руками, развернул листок.



Письмо было написано карандашом, неровными буквами — видно, что отец писал его уже будучи очень слабым.



«Дорогой мой Марк!



Если ты читаешь это письмо — значит, я не дожил до нашей встречи. Не горюй, сынок. Я прожил хорошую жизнь, и главное мое счастье — это ты.



Я пишу это в декабре сорок первого, в самые страшные дни блокады. Город умирает, но не сдается. Люди гибнут от голода и холода, но продолжают работать, защищать, спасать.



Я тоже пытаюсь спасать то, что дорого. Ты знаешь, как я любил свою работу, как дороги мне были дворцы, музеи, картины. Все это сейчас под угрозой. Немцы разграбили Пушкин, вывозят все, что можно вывезти. Янтарную комнату — слышал о такой? — разобрали на части и увезли в неизвестном направлении.



Но самое страшное не это. Самое страшное — люди.



Есть среди наших те, кто помогает немцам. Показывают, где что лежит, как выносить, куда грузить. Получают за это пайки и право жить. Я знаю некоторых из них. Знаю имена. И я записал их.



Список я спрятал. В надежном месте. Там, где никто не догадается искать. Если ты сможешь — найди его. Если нет — пусть он лежит до лучших времен.



Помни: правда всегда побеждает. Может, не сразу, но побеждает.



Береги себя, сынок. Я горжусь тобой.



Твой отец».



Марк перечитал письмо три раза. Слова плыли перед глазами, руки дрожали.



Список. Отец знал про список. Может быть, даже тот самый список, о котором говорил умирающий разведчик.



— Нашел? — спросила тетя Нюра, появляясь в дверях с кружкой мутного кипятка.



— Нашел, — ответил Марк.



— И что там?



— Письмо. Прощание.



— А-а, — старушка вздохнула. — Он тебя очень любил. Все говорил: «Марк вернется, я знаю». Я ему не верила, думала, бредит, а он верил. И ведь ты вернулся.



— Вернулся, — сказал Марк. — Теть Нюра, а что с нашей комнатой?



— А что комната? — старушка развела руками. — Заняли ее. Сначала соседи, а потом, как многие умерли, новых подселили. Там теперь семья живет, эвакуированные из-под Москвы. Хорошие люди, но комната теперь их.



— Понятно, — сказал Марк. Он ожидал этого.



— Ты не горюй, — сказала тетя Нюра. — Переночуешь у меня, если надо. Место есть, на полу постелю.



— Спасибо, теть Нюра. Я, наверное, так и сделаю. А завтра пойду на Пискаревку, отца проведать.



— Сходи, сходи. Там теперь все наши лежат. Полгорода.



Она заплакала — тихо, беззвучно, вытирая слезы кончиком платка. Марк обнял ее, прижал к себе:



— Не плачьте, теть Нюра. Все будет хорошо.



— Будет, — всхлипнула она. — Обязательно будет.



Ночь он провел у тети Нюры, на полу, на старой перине. Спал плохо — ворочался, слушал, как завывает ветер за окнами, как где-то далеко ухают пушки — наши били по немецким позициям под Ленинградом.



Мысли не давали покоя.



Отец знал про список. Отец спрятал его. Где? В письме ни слова. Может, в том самом тайнике, о котором говорил разведчик? Может, они знали друг друга? Может, отец передал ему этот список перед смертью, а тот спрятал в Пушкине?



Слишком много вопросов. И слишком мало ответов.



Утром он встал рано, умылся ледяной водой, оделся. Тетя Нюра уже хлопотала на кухне, грела воду.



— На Пискаревку пойдешь? — спросила она.



— Схожу сначала туда, — сказал Марк. — А потом… потом по делам.



— По каким делам? Ты ж в отпуске?



— В отпуске. Но есть одно дело. Важное.



Тетя Нюра посмотрела на него внимательно:



— Осторожнее там, Марк. Время такое… кругом люди всякие.



— Знаю, теть Нюра. Спасибо.



Он вышел на улицу. Утро было серым, морозным. Над городом висел дым — топили печи чем попало. Люди уже спешили по делам — кто на работу, кто за хлебом, кто просто так, чтобы не замерзнуть.



Марк пошел на трамвайную остановку. Надо было ехать на Пискаревку, поклониться отцу. А потом — в Пушкин. Искать тайник.



Пискаревское мемориальное кладбище встретило его тишиной и ветром.



Огромное поле, насколько хватало глаз, — братские могилы. Холмики, таблички, звездочки. Тысячи, десятки тысяч людей, погибших в блокаду, лежали здесь, под этим серым небом.



Марк долго бродил между могилами, читал фамилии. Отца нигде не было — только номер участка, который назвала тетя Нюра. Он нашел этот участок, постоял, глядя на безымянный холмик.



— Здравствуй, папа, — сказал он тихо. — Я вернулся. Прости, что не успел.



Ветер трепал полы шинели, задувал за воротник. Марк стоял, смотрел на холмик, и в голове было пусто. Слишком много всего навалилось — смерть отца, письмо, список, Анна, Луговой, тайник.



Он достал из кармана кисет, свернул цигарку, закурил. Положил на холмик — так, как делал всегда, когда курил с отцом.



— Я найду, папа, — сказал он. — Обещаю. Я найду этот список и сделаю так, чтобы имена стали известны. Чтобы те, кто предал, ответили.



Он постоял еще немного, потом развернулся и пошел к выходу.



Дела не могли ждать.

ГЛАВА 12. БИБЛИОТЕКА АКАДЕМИИ НАУК

Ноябрь 1944 года. Ленинград



Утро после визита на Пискаревку выдалось тяжелым.



Марк проснулся на рассвете — на полу у тети Нюры, на старой перине, пахнущей пылью и временем. В окно дуло, за печкой возились мыши, где-то далеко ухали пушки — наши били по немецким позициям под Ленинградом. Город жил своей обычной военной жизнью.



Он полежал немного, глядя в потолок с облупившейся краской. В голове крутились обрывки отцовского письма, слова умирающего разведчика, адрес тайника в Пушкине. Сегодня надо было начинать действовать.



Тетя Нюра уже хлопотала на кухне — грела воду, резала хлеб. Увидев Марка, засуетилась:



— Проснулся, соколик? Садись чай пить. Правда, заварки нет, так, кипяточек…



— Спасибо, теть Нюра, — Марк присел за шаткий столик. — Вы не знаете, где сейчас можно найти довоенные планы Екатерининского дворца?



— Планы? — старушка задумалась. — Наверное, в Библиотеке Академии наук. Она вроде работает, хоть и пострадала сильно. Там многие архивы сохранились.



— Спасибо. Я сегодня туда схожу.



— А зачем тебе? — спросила тетя Нюра, но в глазах ее не было любопытства — скорее тревога.



— Надо, — коротко ответил Марк. — По работе.



Она не стала расспрашивать. Только вздохнула и перекрестила его на дорогу



Библиотека Академии наук находилась на Васильевском острове, в старом здании с колоннами. Марк шел туда пешком — трамваи ходили редко, да и хотелось пройтись по родным местам, вдохнуть воздух города, который он не видел три года.



Город был страшен и прекрасен одновременно.



Разрушенные дома соседствовали с уцелевшими, на стенах — следы от пуль и осколков, на окнах — крест-накрест заклеенные бумагой стекла. Люди шли по улицам быстро, не глядя по сторонам, кутаясь в тряпье. Но город жил. Работали магазины, ходили трамваи, дети играли в снежки во дворах.



У библиотеки Марк остановился. Здание выглядело мрачно — стены в выбоинах, окна заколочены фанерой. Но дверь была открыта, и внутрь заходили люди — в основном пожилые, интеллигентного вида, с портфелями.



Он вошел. В вестибюле пахло сыростью, книжной пылью и еще чем-то неуловимым — может быть, временем. На стене висел портрет Ленина, под ним — расписание работы и объявление: «В связи с тяжелым положением с отоплением просьба не раздеваться и не задерживаться в читальных залах долее необходимого».



Марк подошел к окошку регистратуры. Там сидела пожилая женщина в очках, кутаясь в шаль.



— Здравствуйте, — сказал Марк. — Мне нужны довоенные планы Екатерининского дворца. Особенно план второго этажа, кабинет директора.



Женщина посмотрела на него поверх очков:



— А вы кто будете?



— Лейтенант Соболев, историк. В отпуске после ранения.



— Историк? — Женщина оживилась. — А ваш отец случайно не Илья Соболев, искусствовед?



— Да, — удивился Марк. — Вы его знали?



— Кто ж его не знал? — вздохнула женщина. — Он здесь часто бывал до войны. Умнейший человек был. Царство ему небесное.



— Спасибо, — сказал Марк. — А планы найти можно?



— Можно попробовать. Часть архивов мы эвакуировали, часть погибла при пожаре. Но кое-что сохранилось. Идите в читальный зал, я пришлю курьера.



Марк прошел в читальный зал — большое помещение с высокими потолками и длинными столами. Здесь было холодно, как на улице, — дыхание вырывалось паром. Несколько человек сидели за столами, закутавшись в пальто, и читали книги, перелистывая страницы закоченевшими пальцами.



Он сел за ближайший стол, достал блокнот, карандаш. Стал ждать.



Ждать пришлось долго — около часа. Наконец дверь открылась, и вошел пожилой мужчина в потертом пиджаке, с папкой под мышкой. Он был высок, сутул, с седой шевелюрой и интеллигентным, но потухшим взглядом. Глаза его смотрели куда-то внутрь, словно он видел не этот мир, а какой-то другой.



— Лейтенант Соболев? — спросил он глуховатым голосом.



— Да, — Марк встал.



— Владислав Николаевич Бельский, — представился мужчина. — Мне сказали, вы интересуетесь планами Екатерининского дворца. Я заведовал фондами до войны, кое-что сохранилось.



— Очень приятно, — сказал Марк. — Присаживайтесь.



Бельский сел напротив, положил папку на стол. Руки у него дрожали мелкой дрожью — не от холода, от старости и, может быть, от пережитого.



— Вы сын Ильи Соболева? — спросил он, глядя на Марка.



— Да. Вы его знали?



— Знал, — кивнул Бельский. — Мы вместе работали в комиссии по эвакуации ценностей. До войны. А потом… — Он махнул рукой. — Потом война разбросала всех.



— Он погиб в блокаду, — сказал Марк.



— Знаю, — тихо ответил Бельский. — Я слышал. Царство ему небесное. Хороший был человек. Честный.



Они помолчали. Потом Бельский открыл папку, достал несколько пожелтевших листов:



— Вот, что сохранилось. План второго этажа, восточное крыло. Здесь кабинет директора, здесь Янтарная комната, здесь Картинный зал. Всё, как было до войны.



Марк склонился над планами. Сердце забилось чаще — вот оно. Кабинет директора. Окна в парк. То самое место, где, по словам умирающего разведчика, был тайник.



— Спасибо, Владислав Николаевич, — сказал он. — Это очень поможет.



— А зачем вам? — спросил Бельский, и в глазах его мелькнуло что-то — настороженность, может быть, даже страх.



— Пишу работу по истории дворцов, — соврал Марк. — Для себя. Хочу сохранить память.



— Память, — повторил Бельский горько. — Что теперь память? Дворцы разрушены, ценности вывезены, люди погибли. Одна память осталась, да и та скоро умрет вместе с нами.



— Не умрет, — возразил Марк. — Пока мы помним — она жива.



Бельский посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул:



— Вы похожи на отца. Он тоже так говорил. «Память — это единственное, что нельзя уничтожить». А сам погиб, пытаясь ее сохранить.



— Вы знаете, как он погиб? — спросил Марк.



— Не знаю точно. Слышал, что работал до последнего, что-то прятал, что-то спасал. А потом исчез. Может, умер от голода, может, застрелили. В блокаду всякое бывало.



Марк молчал. Боль от потери отца не утихала, просто стала привычной.



— Владислав Николаевич, — спросил он осторожно. — А вы сами как? Всю блокаду здесь?



— Здесь, — кивнул Бельский. — Не эвакуировался. Сказал, что должен охранять фонды. Глупо, наверное. Что я мог охранять? Книги? Бумаги? Люди умирали от голода, а я охранял книги.



— Это не глупо, — сказал Марк. — Это благородно.



— Благородно? — Бельский усмехнулся. — Молодой человек, вы не представляете, что такое блокада. Когда каждый день видишь смерть, когда сам еле стоишь на ногах от голода, когда вокруг — только холод, тьма и отчаяние. Какое там благородство? Выжить бы.



— Но вы выжили.



— Выжил, — согласился Бельский. — А зачем — не знаю. Может, чтобы свидетельствовать. Чтобы рассказать тем, кто не видел, как это было.



Он помолчал, потом спросил:



— А вы где воевали?



— Под Нарвой, — ответил Марк. — Разведка. Три месяца. Потом ранение, отпуск.



— Молодой, а уже воевал, — покачал головой Бельский. — Сколько ж вы жизней перевидали?



— Много. Считать перестал.



— Это хорошо, — неожиданно сказал Бельский. — Когда считаешь — с ума сойти можно. А когда не считаешь — просто делаешь свое дело.



Они помолчали. В читальном зале было тихо, только шуршали страницы да кашляли читатели. Где-то далеко хлопнула дверь.



— Владислав Николаевич, — сказал Марк, решившись. — А вы знаете что-нибудь о том, что происходило в Пушкине при немцах?



Бельский вздрогнул. Лицо его изменилось — стало жестким, замкнутым.



— Что именно?



— Ну… вывоз ценностей. Кто помогал. Кто предал.



— Не знаю, — ответил Бельский слишком быстро. — Я там не был. Я в Ленинграде всю блокаду просидел.



— Но вы могли слышать. От коллег, от знакомых.



— Ничего не слышал, — отрезал Бельский. — И вам не советую совать нос в чужие дела. Война кончится — начнутся разборки. Кто прав, кто виноват, кто предатель, кто герой. Это опасно. Очень опасно.



— Но правда должна быть известна, — возразил Марк.



— Правда? — Бельский усмехнулся. — Молодой человек, правда — это то, что выгодно сильным. Сегодня одна правда, завтра другая. А люди, которые лезут в такие дела, часто исчезают. Навсегда.



Он встал, запахнул пиджак:



— Я дал вам планы. Пользуйтесь. Но больше ни о чем не спрашивайте. Я ничего не знаю. И вам советую забыть то, что вы ищете.



Он повернулся и пошел к выходу. Марк смотрел ему вслед, чувствуя, что за этим разговором скрывается что-то важное. Бельский знал больше, чем говорил. Знал и боялся.



— Владислав Николаевич! — окликнул он.



Бельский остановился, обернулся:



— Что еще?



— Спасибо за планы. И за отца. Я знаю, он вас уважал.



Старик помолчал. В глазах его мелькнуло что-то — тоска, боль, может быть, вина.



— Береги себя, сынок, — сказал он тихо. — Война еще не кончилась. И враги не всегда там, где кажутся.



И ушел.



Марк остался один в читальном зале. Долго сидел, глядя на планы, но не видя их. Слова Бельского не выходили из головы.



«Враги не всегда там, где кажутся». Что он имел в виду? Предупреждение? Или признание?



Он вспомнил список, который лежал в кармане гимнастерки — тот самый, что отдала ему Анна. В списке было сорок семь фамилий. Среди них мог быть и Бельский. Мог быть кто угодно.



Надо было проверить. Но как? Список был зашифрован, имена даны инициалами и датами. Без расшифровки он ничего не значил.



Марк вздохнул, сложил планы, спрятал в вещмешок. Надо было идти дальше.



Он вышел из библиотеки. На улице моросил мелкий снег, смешанный с дождем. Город был серым, холодным, неуютным. Но где-то там, за Невой, ждал Пушкин. Ждал тайник. Ждала разгадка.



Марк зашагал к трамвайной остановке.



По дороге он думал об отце. О том, каким он был — всегда серьезным, немного отстраненным, погруженным в свои книги и исследования. Но когда Марк был маленьким, отец находил время играть с ним, водить в музеи, рассказывать о картинах и скульптурах.



Он вспомнил, как однажды, летом тридцать восьмого, они ездили в Пушкин. Отец показывал ему Екатерининский дворец, Янтарную комнату. Марк тогда впервые увидел этот свет — теплый, медовый, живой. Отец сказал: «Запомни это, сынок. Такое нельзя забывать».



Он запомнил. И теперь шел туда, чтобы найти то, что отец, возможно, прятал.



Трамвай подошел быстро — старенький, дребезжащий вагон с замерзшими окнами. Марк забрался внутрь, сел у окна. Рядом сидела женщина с ребенком — девочка лет пяти, закутанная в платок, смотрела на него большими глазами.



— Дядя, а вы с фронта? — спросила она.



— С фронта, — ответил Марк.



— А вы немцев убивали?



— Убивал.



— А они страшные?



— Страшные, — сказал Марк. — Но мы их победим. Обязательно.



Женщина прижала девочку к себе, погладила по голове. Марк отвернулся к окну.



Город проплывал за стеклом — разрушенные дома, заснеженные улицы, редкие прохожие. Где-то в этих развалинах жила память. Где-то здесь пряталась правда.



Он должен был ее найти.



На вокзале было людно — военные, беженцы, рабочие. Марк купил билет до Пушкина, сел в электричку. Вагон был холодным, окна заиндевели. Народу мало — ехали в основном те, у кого были дела в пригородах.



Он достал планы, разложил на коленях. Кабинет директора — вот он, на втором этаже, окнами в парк. Рядом — Янтарная комната. Если верить словам разведчика, тайник был в полу, под паркетом. Икона Спаса Нерукотворного. Список был внутри.

ГЛАВА 13. ПОПУТЧИЦА

Ноябрь 1944 года. Ленинград, Библиотека Академии наук



На следующий день Марк снова пришел в библиотеку.



Планы Екатерининского дворца лежали в вещмешке, бережно завернутые в чистую тряпицу. Он изучил их вчера вечером при свете коптилки, запомнил каждую деталь — расположение кабинета директора, окна в парк, возможные подходы. Но оставалась одна проблема: он не знал, что именно ищет. Где конкретно находился тайник? Слова умирающего разведчика были слишком обрывочны.



Нужна была дополнительная информация. Может быть, старые описи имущества дворца, может быть, довоенные фотографии кабинета, может быть, что-то еще, что могло бы указать точное место тайника.



В библиотеке было так же холодно и неуютно, как вчера. Марк прошел в читальный зал, сел за тот же стол, достал блокнот. Надо было составить список того, что ему нужно.



— Здравствуйте, — раздался тихий голос рядом.



Марк поднял голову. Рядом стояла девушка — лет двадцати трех, невысокая, с темными волосами, убранными под косынку, и большими серыми глазами. Одета она была в потертую шинель и валенки — обычная военная форма, но что-то в ней было не так. Что-то неуловимое, что заставило Марка насторожиться.



— Здравствуйте, — ответил он.



— Вы, кажется, вчера приходили? — спросила девушка. — Я вас видела в читальном зале. Вы с Бельским разговаривали.



— Да, — осторожно ответил Марк. — А вы кто?



— Я Кира, — улыбнулась девушка. — Работаю здесь, в архиве. Помогаю восстанавливать списки утраченного. Вы знаете, сколько всего погибло за эти годы? Книги, рукописи, документы… Это невосполнимая потеря.



— Да, наверное, это ужасно, — сказал он.



— Ужасно, — подтвердила Кира. — Но мы стараемся. По крупицам собираем то, что осталось. Иногда люди приносят что-то из дома, иногда находим в развалинах. Каждая бумажка на счету.



— Это благородное дело, — сказал Марк.



— А вы чем занимаетесь? — спросила Кира, присаживаясь за его стол без приглашения. — Тоже ищете что-то?



— Я историк, — ответил Марк. — В отпуске после ранения. Хочу написать работу о пригородных дворцах, о том, что было до войны.



— О, это интересно! — глаза Киры загорелись. — А какие именно дворцы вас интересуют?



— Екатерининский в Пушкине, — сказал Марк, внимательно следя за ее реакцией.



Кира ничем не выдала заинтересованности. Только кивнула:



— Прекрасный выбор. Там было столько всего… Янтарная комната, Картинный зал, Лионский зал. Все погибло.



— Не все, — возразил Марк. — Что-то, может быть, сохранилось. В тайниках, например.



— В тайниках? — Кира удивленно подняла брови. — Вы думаете, что-то могли спрятать?



— Всякое бывает, — уклончиво ответил Марк. — Люди прятали ценности от немцев. Может быть, что-то уцелело.



— Возможно, — задумчиво сказала Кира. — Знаете, я могу помочь вам с архивами. У нас есть довоенные описи имущества дворцов, фотографии, планы. Многое, конечно, погибло, но кое-что сохранилось.



— Это было бы замечательно, — сказал Марк.



— Тогда приходите завтра, — улыбнулась Кира. — Я посмотрю, что у нас есть по Екатерининскому дворцу. И, может быть, даже покажу вам кое-что интересное.



— Спасибо, — сказал Марк. — Буду очень признателен.



Кира встала, поправила косынку:



— Тогда до завтра. Кстати, а как вас зовут?



— Марк.



— А меня Кира, я уже говорила. — Она снова улыбнулась. — Приятно познакомиться, Марк.



Она ушла, легко ступая по скрипучему полу, и скрылась за дверью, ведущей в служебные помещения.



Марк смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри закипает тревога.



Слишком любезна. Слишком много вопросов. Слишком быстро предложила помощь.



Кто она на самом деле? Сотрудница архива, искренне желающая помочь? Или чей-то агент, подосланный следить за ним?



Он вспомнил слова Анны: «Луговой оставил глаза в медсанбате». Если Луговой мог завербовать осведомителя там, почему бы ему не иметь людей здесь, в Ленинграде?



Надо быть осторожным.



Марк решил не уходить сразу. Посидел еще немного, делая вид, что изучает свои записи, а сам краем глаза наблюдал за дверью, за другими читателями, за библиотекаршей в регистратуре.



Ничего подозрительного. Обычные люди, обычная работа.



Через час он вышел на улицу. Мороз щипал щеки, ветер задувал за воротник. Он закурил, прислонившись к стене, и стал ждать.



Ждал недолго. Минут через десять из библиотеки вышла Кира. Огляделась по сторонам, быстрым шагом направилась в сторону трамвайной остановки. Марк незаметно последовал за ней.



Она села на трамвай, идущий в центр. Марк запрыгнул в тот же вагон, спрятался за спинами пассажиров. Кира стояла у окна, глядя на проплывающие улицы, и не оборачивалась.



Она проехала три остановки, вышла на Невском. Марк вышел следом, держась на расстоянии. Кира прошла мимо Гостиного двора, свернула на Садовую, остановилась у какого-то дома, вошла в подъезд.



Марк подождал минут пять, потом подошел к дому. Обычный ленинградский дом, с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами. На двери — табличка: «Управление НКВД по Ленинградской области».



Сердце упало.



Она работала на них. На Лугового? На СМЕРШ? На кого-то еще?



Марк быстро отошел от дома, смешался с толпой прохожих. Голова работала лихорадочно.



Значит, Кира — не просто архивариус. Она связана с органами. И ее интерес к нему не случаен.



Но что ей нужно? Проверить его? Завербовать? Арестовать?



Он вспомнил, что вчера, разговаривая с Бельским, упомянул Пушкин и тайники. Если Кира следила за ним с самого начала, она могла слышать этот разговор. И теперь пытается втереться в доверие, чтобы узнать больше.



Значит, надо играть. Делать вид, что он ничего не подозревает. Встретиться с ней завтра, как договорились. Посмотреть, что она предложит. И попытаться использовать ее доступ к архивам, не раскрывая своих настоящих целей.



Это было рискованно. Очень рискованно. Но другого выхода не было.



Марк вернулся к тете Нюре, долго сидел на кухне, пил кипяток и думал. Надо было предупредить Анну. Но как? Письмо могут перехватить. Телеграмму — тоже.



Он решил писать коротко и осторожно, без имен и деталей. Просто: «Все в порядке, ищу, жди вестей». Если письмо попадет не в те руки, оно ничего не даст.



Он написал, отдал тете Нюре с просьбой отправить с оказией. Она обещала.



На следующее утро Марк снова пришел в библиотеку.



Кира уже ждала его. Сидела за тем же столом, разложив перед собой какие-то бумаги. Увидев Марка, улыбнулась:



— Доброе утро! Я нашла кое-что интересное.



— Что именно? — спросил Марк, садясь напротив.



— Вот, смотрите. — Она протянула ему пожелтевшую папку. — Довоенные описи Екатерининского дворца. Здесь все комнаты, все предметы, все экспонаты. Даже Янтарная комната расписана по деталям.



Марк взял папку, начал листать. Действительно, подробнейшие описи: мебель, картины, скульптуры, светильники. И план каждого зала с указанием, где что стояло.



— Это потрясающе, — сказал он искренне. — Где вы это нашли?



— В подвале, — ответила Кира. — Когда немцы бомбили, часть архива успели спрятать. Потом, в блокаду, никто не мог до них добраться. А недавно нашли.



— Спасибо, Кира. Вы даже не представляете, как вы мне помогли.



— Не за что, — улыбнулась она. — Я люблю помогать людям, которые ценят историю. Это сейчас редкость.



Она помолчала, потом спросила:



— А вы, Марк, давно в Ленинграде?



— Несколько дней, — ответил он. — Приехал в отпуск.



— А где живете?



— У знакомых, на Петроградской.



— А семья у вас есть?



— Нет, — коротко ответил Марк. — Все погибли.



— Сочувствую, — сказала Кира, и в голосе ее послышалась искренняя печаль. — У меня тоже никого не осталось. Мама умерла в блокаду, отец на фронте пропал без вести. Я одна.



— Как же вы выжили? — спросил Марк.



— Работала, — ответила Кира. — В госпитале сначала, потом в архиве. Карточки давали, иногда подкармливали. Тяжело было, но выжила.



— Вы сильная, — сказал Марк.



— Приходится, — усмехнулась она. — На войне по-другому нельзя.



Они помолчали. Марк листал описи, делал пометки в блокноте. Кира сидела рядом, не уходила.



— Марк, — сказала она вдруг. — А вы верите, что Янтарную комнату можно найти?



Вопрос прозвучал неожиданно. Марк поднял голову:



— Не знаю. Говорят, ее вывезли в Германию. Может быть, она где-то там.



— А может быть, здесь? — тихо спросила Кира. — В каком-нибудь тайнике? Вдруг немцы не успели вывезти все?



— Возможно, — осторожно ответил Марк. — Но вряд ли.



— А вы бы искали, если бы знали, где искать? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.



Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она знала. Или догадывалась. Или просто проверяла.



— Я историк, — сказал он. — Для меня важно знать правду. Не обязательно находить сокровища, достаточно знать, что с ними стало.



— Правда, — повторила Кира. — Иногда правда бывает опаснее любого сокровища.



— Что вы имеете в виду?



— Ничего, — улыбнулась она. — Просто мысли вслух.



Она встала:



— Ладно, мне пора. Работа ждет. А вы смотрите описи сколько нужно. Если что-то понадобится — я в соседней комнате.



— Спасибо, Кира.



— Не за что. — Она задержалась в дверях. — И будьте осторожны, Марк. Время такое — кругом враги.



Она ушла, а Марк остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь.



«Кругом враги». Те же слова, что говорил Костя в медсанбате. Совпадение? Или они работают на одних хозяев?



Он вздохнул и вернулся к описям. Надо было работать. Игра только начиналась.



До вечера Марк просидел в библиотеке. Изучал описи, делал выписки, запоминал расположение комнат. Кабинет директора — вот он, на плане. Рядом — Янтарная комната. Если верить словам разведчика, тайник был именно там.



Но где именно? Под паркетом? В стене? За панелью?



Он листал описи, искал хоть какую-то зацепку. И вдруг наткнулся на запись: «В кабинете директора, в полу, под паркетом, устроен тайник для хранения особо ценных документов. Постановление дирекции от 12 марта 1941 года».



Сердце забилось чаще. Тайник существовал официально. Значит, слова разведчика — правда.



Он записал номер постановления, дату. Это могло пригодиться.



Кира больше не появлялась. Марк собрал вещи, вышел из библиотеки. На улице уже стемнело, мороз крепчал. Он закурил, глядя на звезды.



Завтра надо ехать в Пушкин. Завтра решится все.



Но сначала — еще один разговор с Кирой. Он должен узнать, на кого она работает и чего хочет.



На следующее утро Марк пришел в библиотеку пораньше. Киры еще не было. Он прошел в читальный зал, сел за свой стол, разложил бумаги.



Через полчаса она появилась. Улыбнулась, как старому знакомому:



— Доброе утро, Марк. Как успехи?



— Хорошо, — ответил он. — Нашел много интересного. Спасибо вам.



— Рада помочь. — Она села рядом. — Слушайте, Марк, у меня к вам предложение.



— Какое?



— Сегодня вечером у нас будет небольшая встреча. Люди, которые интересуются историей, искусством, судьбой утраченных ценностей. Собираемся, обсуждаем, делимся информацией. Хотите прийти?



Марк насторожился. Слишком удобно. Слишком вовремя.



— А кто именно собирается? — спросил он.



— Разные люди. Историки, музейщики, просто неравнодушные. Война скоро кончится, надо думать о восстановлении. О том, что мы будем делать с тем, что осталось.



— Где собираетесь?



— На квартире у одного профессора. Недалеко отсюда. Придете?



Марк колебался. Это могла быть ловушка. Но могла быть и возможность узнать что-то новое, найти союзников.



— Приду, — сказал он. — Дайте адрес.



Кира написала на клочке бумаги: набережная Фонтанки, дом такой-то, квартира такая-то.



— В семь вечера, — сказала она. — Буду ждать.



— Хорошо.



Она ушла, а Марк смотрел на адрес и думал. Идти или не идти?



Он решил идти. Но с предосторожностями.



Вечером, без четверти семь, Марк стоял на набережной Фонтанки, напротив нужного дома. Дом был старый, дореволюционный, с высокой аркой и лепниной на фасаде. Окна на втором этаже светились — видимо, там уже собрались гости.



Он перешел дорогу, вошел в арку. Во дворе было темно, хоть глаз выколи. Поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице, нашел нужную дверь. Постучал условным стуком — три коротких, два длинных, как просила Кира.



Дверь открылась. На пороге стояла Кира, улыбалась:



— Заходите, Марк. Мы уже начали.



Он вошел в прихожую, снял шинель. Из комнаты доносились голоса, пахло табаком и чем-то съестным — редкость по нынешним временам.



В комнате было человек десять — пожилые интеллигенты в потертых костюмах, несколько военных, две женщины в строгих платьях. Все пили чай, курили, разговаривали.



— Проходите, знакомьтесь, — сказала Кира. — Это наши друзья.



Марк оглядел собравшихся. Лица показались ему знакомыми — может быть, видел на фотографиях в газетах. Профессора, академики, искусствоведы. Те, кто пережил блокаду, кто работал в осажденном городе, кто спасал культуру.



Один из них — седой, с орлиным носом и внимательными глазами — подошел к Марку:



— Вы сын Ильи Соболева? Кира говорила. Я его знал. Царство ему небесное. Садитесь, рассказывайте.



Марк сел, взял предложенную чашку с чаем. Разговор зашел о судьбе культурных ценностей, о том, что удалось спасти, что погибло, что еще можно найти.



— Мы создали неформальную группу, — объяснил седой профессор. — Ищем следы вывезенного, составляем списки, пытаемся договориться с союзниками, чтобы помогли вернуть. Немцы многое вывезли, но не все уничтожили. Где-то это лежит, ждет своего часа.



— А как же СМЕРШ? НКВД? — спросил Марк. — Они не занимаются этим?



— Занимаются, — усмехнулся профессор. — Но у них свои интересы. Им нужны не ценности, а люди. Предатели, шпионы, пособники. А нам нужно искусство.



Марк слушал, запоминал, задавал вопросы. Люди казались искренними, увлеченными своим делом. Но где-то в глубине души засело сомнение.



Слишком легко. Слишком доверчиво. Слишком похоже на ловушку.



Кира сидела рядом, наблюдала за ним, улыбалась.



— Нравится? — спросила она тихо.



— Да, интересные люди, — ответил Марк.



— Я рада, что вы пришли. Может быть, вместе мы что-то найдем.



— Найдем, — сказал Марк, глядя ей в глаза. — Обязательно найдем.



Он не знал, кому можно верить. Но знал одно: завтра он едет в Пушкин. А там будь что будет.

ГЛАВА 14. РАЗВАЛИНЫ ЦАРСКОГО СЕЛА

Ноябрь 1944 года. Пушкин (Царское Село)



Утро выдалось морозным и ветреным.



На вокзале было людно — военные, беженцы, рабочие. Марк купил билет до Пушкина, сел в электричку. Вагон был холодным, окна заиндевели. Народу мало — ехали в основном те, у кого были дела в пригородах.



Он достал планы, разложил на коленях. Кабинет директора — вот он, на втором этаже, окнами в парк. Рядом — Янтарная комната. Если верить словам разведчика, тайник был в полу, под паркетом. Икона Спаса Нерукотворного. Список внутри.



Электричка тронулась, застучала колесами. Марк смотрел на проплывающие за окном развалины и думал о том, что ждет его в Пушкине. Успел ли он? Не опередил ли его кто-то?



Мысль о Луговом не давала покоя. Если капитан тоже ищет список — а он наверняка ищет, — то встреча в Пушкине может стать последней.



Марк вышел из электрички на пустынный перрон и остановился, вглядываясь в серое небо. Пушкин встречал его тишиной — той особенной тишиной, которая бывает только в разрушенных городах, где вместо привычного шума — только вой ветра в пустых окнах да редкие крики ворон.



Он спрыгнул с платформы, поправил вещмешок за плечами и зашагал в сторону дворца. Дорога была разбита — воронки от бомб, перемешанные с грязью и снегом, заставляли то и дело огибать опасные места. По обочинам валялись остатки немецкой техники — ржавые остовы машин, покореженные орудия, каски.



Город, когда-то блиставший роскошью императорских резиденций, теперь представлял собой страшное зрелище. Дома стояли с проваленными крышами, черными провалами окон, обгоревшими стенами. Некоторые здания были разрушены до основания — только груды кирпича и торчащие из-под снега балки напоминали о том, что здесь когда-то жили люди.



Марк шел медленно, вглядываясь в эти руины, и думал о том, что здесь пережили люди. Два с половиной года оккупации. Немцы, грабежи, насилие, смерть. А потом — отступление, пожары, взрывы. И вот теперь — пустота.



Он свернул на Садовую улицу и увидел Екатерининский дворец.



Даже издалека он производил гнетущее впечатление. Огромное здание в стиле русского барокко, когда-то сиявшее бирюзой и золотом, теперь стояло черное, обгоревшее, с проваленной крышей и зияющими пустыми окнами. Снег лежал на карнизах, на обломках лепнины, на грудах мусора у подножия стен.



Марк подошел ближе. Сердце сжималось от боли. Он помнил этот дворец другим — нарядным, праздничным, полным света и жизни. Отец водил его сюда мальчишкой, показывал парадные залы, рассказывал о каждом уголке. А теперь…



Марк подошел ещё ближе. Охраны не было — кому охранять руины? Только старуха в ватнике сидела у входа, грелась на солнышке.



Он постоял минуту, глядя на руины. Потом перекрестился и шагнул внутрь.



Внутри было страшно.



Марк шел по обгоревшим коридорам, перешагивая через груды мусора, обломки лепнины, куски штукатурки. Сверху, сквозь проваленную крышу, пробивался серый свет, освещая почерневшие стены, остатки паркета, покореженные двери.



Где-то здесь, среди этих развалин, должен был находиться кабинет директора. Марк достал из вещмешка планы, развернул, попытался сориентироваться.



— Восточное крыло, второй этаж, — бормотал он себе под нос. — Окна в парк. Если я сейчас в центральной части, значит, надо направо.



Он пошел по коридору, считая шаги, сверяясь с планом. Стены были в копоти, кое-где виднелись следы от пуль и осколков. Под ногами хрустело битое стекло.



Вдруг он услышал звук.



Тихий, шаркающий, будто кто-то шел по коридору. Марк замер, прислушался. Звук повторился — теперь ближе. Кто-то двигался в его сторону.



Он спрятался за выступ стены, достал пистолет — на всякий случай. Мало ли кто мог прятаться в развалинах — мародеры, дезертиры, а может, и оставшиеся немецкие диверсанты.



Шаги приближались. И вдруг из-за угла показалась фигура — маленькая, сгорбленная, в ватнике и рваном платке.



Старуха.



Она несла в руках ведро с углями и, кажется, совсем не боялась. Увидев Марка с пистолетом, она остановилась, но страха в ее глазах не было. Только усталость и равнодушие.



— Ты чего здесь, сынок? — спросила она глуховатым голосом. — Мародёрить пришел? Так тут уже всё разграбили. Немцы постарались, потом свои добили.



Марк убрал пистолет:



— Я не мародёр. Я историк. Ищу кое-что.



— Историк? — старуха усмехнулась. — А чего искать-то? Одни стены остались. И те обгорели.



— Я ищу кабинет директора. Знаете, где он был?



Старуха посмотрела на него внимательнее:



— Кабинет директора? Это во втором этаже, окнами в парк. Только там всё сгорело. Что тебе там надо?



— Исследую, — уклончиво ответил Марк. — Для науки.



— Для науки, — повторила старуха. — Ладно, пойдем, покажу. А то заблудишься тут. Я здесь каждый угол знаю.



Она поставила ведро, выпрямилась, и Марк увидел ее лицо — изрезанное морщинами, с глубоко запавшими глазами, но с живым, цепким взглядом.



— Меня Нина Ивановна зовут, — сказала она. — Я здесь смотрительницей работаю. Вернее, сторожем. Охраняю то, что осталось. Немного платят, зато жилье есть — в подвале.



— А вы давно здесь? — спросил Марк.



— Всю войну, — ответила Нина Ивановна. — Не эвакуировалась. Думала, помру, а вот выжила. Видать, бог бережет.



Она пошла вперед, и Марк последовал за ней. Они поднялись по полуразрушенной лестнице на второй этаж, прошли по коридору, заваленному обломками.



— Вот, — сказала Нина Ивановна, останавливаясь перед дверным проемом. — Кабинет директора. Только внутри ничего нет. Сами посмотрите.



Марк вошел в комнату. Она была небольшой, с высоким окном, выходящим в парк. Паркет почти весь выломан, стены обгорели, потолок частично обвалился. У стены валялся остов письменного стола, перевернутый стул, какие-то бумаги, превратившиеся в труху.



Он подошел к окну. Внизу расстилался Александровский парк — заснеженный, пустынный, с черными стволами деревьев и покореженными аллеями. Когда-то здесь гуляли императоры, здесь кипела светская жизнь. Теперь — только ветер и тишина.



— Красиво было, — сказала Нина Ивановна, подходя сзади. — Я еще девочкой помню. Дворцы, фонтаны, нарядные дамы. А теперь…



— Что здесь было при немцах? — спросил Марк.



— Ой, что было… — старуха вздохнула. — Страшно вспоминать. Они здесь штаб устроили. Ходили по комнатам, всё выносили. Янтарную комнату разобрали на части, ящиками вывозили. Я сама видела, как грузовики подъезжали.



— А местные? — осторожно спросил Марк.



— А что местные? — Нина Ивановна махнула рукой. — Боялись. Из домов выселили многих, кого в Прибалтику угнали, кого в Германию. А те, кто остался, работали на них — убирали, чинили, готовили. Не по своей воле — по нужде.



— А были такие, кто помогал добровольно?



Старуха посмотрела на него долгим взглядом:



— Ты про предателей, что ли? Были, конечно. Куда ж без них. И при немцах были, и после них будут. Человек — он везде человек. И добрый, и злой.



— Вы знали кого-то?



— Знала, — неохотно ответила Нина Ивановна. — Да только не скажу. Мало ли что. Война кончится — разбираться будут. А я не хочу в это лезть.



Она замолчала, потом спохватилась:



— Что ж я тебя тут держу на холоде? Пойдем ко мне в подвал, чайку попьем. У меня картошка есть, печка топится.



Марк хотел отказаться, но старуха уже тащила его за рукав.



— Идем, идем. Замерзнешь тут, а мне потом отвечай.



Они спустились в подвал. Там было тепло — топилась железная печка-буржуйка, пахло дымом и вареной картошкой. Нина Ивановна жила в маленькой каморке, отгороженной фанерой от остального подвала. Здесь стояла койка, стол, два табурета, висела керосиновая лампа.



— Садись, — сказала она, указывая на табурет. — Сейчас картошечки достану.



Марк сел, огляделся. На стене висела икона, старая, почерневшая, с лампадкой. На полке — несколько книг, банка с крупой, соль в тряпице. Ничего лишнего.



Нина Ивановна достала из печки чугунок, выложила на тарелку несколько картофелин, дымящихся, рассыпчатых. Поставила перед Марком, положила ложку:



— Ешь. Больше ничего нет, но картошка своя, с огорода. Я тут рядом грядку вскопала, картошку посадила. Немцы уже ушли, никто не мешал.



Марк отломил кусочек хлеба, который достал из своего вещмешка, протянул старухе:



— Держите. Поделимся.



Нина Ивановна приняла хлеб бережно, как великую драгоценность, отломила маленький кусочек, остальное спрятала:



— Спасибо, сынок. Хлеб нынче дорог.



Они ели молча. Картошка была вкусной — горячей, рассыпчатой, с солью. Марк давно не ел ничего подобного. В медсанбате кормили скудно, а в Ленинграде и того хуже.



— Ты, я вижу, не просто так сюда приехал, — сказала Нина Ивановна, когда они поели. — Ищешь что-то. Глаза у тебя беспокойные.



— Ищу, — признался Марк. — Мой отец здесь работал до войны. Искусствоведом. Может, вы его знали — Илья Соболев?



Старуха задумалась, потом покачала головой:



— Нет, не помню. Я больше по хозяйственной части, а ученых много было. Не всех знала.



— Он погиб в блокаду, — сказал Марк. — Перед смертью написал письмо, что спрятал что-то важное. В этом дворце. Я хочу найти.



— Спрятал? — Нина Ивановна нахмурилась. — Что спрятал?



— Не знаю точно. Может, документы, может, иконы. Но это важно.



Старуха помолчала, потом сказала:



— Тут много чего прятали, когда немцы подходили. Я сама помогала картины выносить, в подвал таскать. Потом немцы пришли, все перерыли. Много нашли, много сожгли.



— А тайники? — спросил Марк. — Вы знаете о каких-нибудь тайниках?



— В полу? — переспросила Нина Ивановна. — Были, наверное. Я не знаю. Я в кабинетах не бывала, я больше в подвалах.



Она помолчала, глядя на огонь в печке. Потом сказала:



— Ты вот что, сынок. Если хочешь искать — ищи. Только осторожно. Время такое — чужие тут шастают. Недавно какие-то люди приходили, тоже спрашивали про кабинет директора.

ГЛАВА 15. ТАЙНИК В РУИНАХ

Ноябрь 1944 года. Пушкин, Екатерининский дворец



Нина Ивановна посмотрела на Марка долгим, изучающим взглядом.



Они сидели в её подвальной каморке, пили кипяток с сухарями. За стенами выл ветер, где-то далеко ухали пушки — наши били по немецким позициям, война продолжалась, даже здесь, среди руин былого величия.



— Значит, говоришь, отец твой здесь работал? — переспросила старуха.



— Да, — ответил Марк. — Илья Соболев, искусствовед. Он занимался описанием дворцовых интерьеров.



— Соболев, Соболев… — Нина Ивановна наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — Нет, не припомню. Много их тут было, ученых. Я больше по хозяйственной части, с ними не общалась.



— А кто общался? — спросил Марк. — Может, были служители, которые знали все ходы и выходы?



— Были, конечно, — кивнула старуха. — Дядя Коля, например. Коля Щукин. Он тут сторожем работал до войны, ещё с царских времен. Всё знал, все углы, все подвалы, все чердаки.



— А где он сейчас?



— Помер, — вздохнула Нина Ивановна. — В блокаду ещё. Голодно было, не выжил. Я его хоронила, в братской могиле.



Марк помолчал. Ещё одна ниточка оборвалась.



— А перед смертью он ничего не рассказывал? — спросил он осторожно. — Может, про тайники, про то, что прятал?



Нина Ивановна задумалась. В глазах её мелькнуло что-то — воспоминание, догадка, может быть, страх.



— Был один случай, — сказала она медленно. — Перед самым приходом немцев. Дядя Коля прибежал ко мне, весь взбудораженный. Говорит: «Нина, помоги, надо спрятать одну вещь. Очень важную». Я спрашиваю: «Что за вещь?» А он: «Не спрашивай, так надо. Если немцы найдут — худо будет».



— И что вы сделали?



— Пошла с ним. Он потащил меня в кабинет директора, на второй этаж. Там уже суета была, всё вывозили, упаковывали. А он отодвинул паркет в углу, под окном, и что-то туда положил. Завернутое в тряпку. Потом паркет на место приладил — и никто бы не догадался.



— Вы видели, что он положил?



— Не разглядела. Темно было, свечки у нас не было. Да и не до того было — немцы уже подходили, надо было бежать.



— А где именно? — Марк подался вперёд. — Вы помните место?



— Помню, — кивнула Нина Ивановна. — Под окном, в правом углу. Если стоять лицом к окну — то слева. Там паркетная доска была чуть светлее остальных, я запомнила.



Марк почувствовал, как сердце забилось чаще. То самое место. То, о котором говорил умирающий разведчик. То, о чём писал отец.



— Нина Ивановна, — сказал он тихо. — Это очень важно. То, что спрятал дядя Коля, может быть ключом к разгадке того, что здесь происходило. Мне нужно это найти.



Старуха посмотрела на него внимательно:



— А не опасно? Там сейчас всякие шастают. Вчера вот какие-то военные приходили, спрашивали. Может, они тоже это ищут?



— Может, — согласился Марк. — Потому и надо спешить.



— Когда пойдёшь?



— Сегодня ночью. Под покровом темноты.



— Осторожней, сынок, — вздохнула Нина Ивановна. — Я тебя не отговариваю, вижу, что тебе это надо. Но будь осторожен.



— Буду, — пообещал Марк.



Остаток дня тянулся мучительно медленно.



Марк сидел в подвале, делал вид, что читает книги, которые дала ему Нина Ивановна, но мысли его были далеко. Он то и дело поглядывал на часы, считал минуты до наступления темноты.



Нина Ивановна хлопотала по хозяйству, топила печку, варила картошку. Иногда бросала на Марка тревожные взгляды, но молчала — понимала, что словами не поможешь.



Когда стемнело, Марк поднялся:



— Пойду.



— Подожди, — остановила его старуха. — Вот, возьми. — Она протянула ему старый фонарик — довоенный, с большой батареей. — Светит плохо, но лучше, чем ничего. И вот это.



Она дала ему кусок хлеба и два вареных яйца.



— Спасибо, Нина Ивановна. — Марк спрятал припасы в вещмешок. — Если со мной что-то случится…



— Не каркай, — перебила старуха. — Иди уже. Я буду ждать.



Марк вышел из подвала.



Ночь была тёмной, безлунной. Небо затянуло тучами, мороз щипал щёки. Он пробирался вдоль стен дворца, стараясь держаться в тени, подальше от открытых мест.



Вокруг было тихо. Только ветер завывал в развалинах да где-то далеко лаяли собаки. Ни огонька, ни звука — город спал, если это можно было назвать сном.



Марк нашёл тот вход, через который они с Ниной Ивановной выходили днём. Осторожно ступая по обломкам, поднялся на второй этаж. Коридоры были черны, хоть глаз выколи. Он включил фонарик — слабый луч выхватил из темноты обгоревшие стены, груды мусора, покорёженные двери.



Сердце колотилось где-то в горле. Каждый шорох казался подозрительным, каждая тень — врагом.



Вот и кабинет директора. Марк вошёл, направил луч в угол под окном. Нина Ивановна сказала: правая сторона, если стоять лицом к окну. Он подошёл, опустился на колени.



Паркет здесь был сильно повреждён — видимо, немцы или мародёры уже всё перерыли. Но Марк помнил слова старухи: «доска была светлее». Он начал разбирать обломки, отбрасывать щепки, очищать место.



И вдруг пальцы нащупали что-то — доску, которая лежала не так, как остальные. Она была целой, не тронутой огнём, и чуть выступала над уровнем пола.



Марк поддел её ножом. Доска поддалась, приподнялась. Под ней был бетон — ровный, гладкий. Но в бетоне — углубление, прикрытое куском фанеры.



Он отодвинул фанеру. Руки дрожали так, что он едва не выронил фонарик.



В углублении лежал свёрток — промасленная тряпка, перевязанная бечёвкой.



Марк достал его. Тряпка была тяжёлой, внутри явно что-то было. Он развязал бечёвку, развернул.



Икона.



Спаса Нерукотворного. Старая, почерневшая от времени, в медном окладе. Размером с ладонь, тяжёлая, тёплая на ощупь.



Марк поднёс её к свету. Оклад был неплотно пригнан к доске — видимо, его снимали и ставили обратно. Он осторожно отогнул край.



Внутри, между доской и окладом, лежал пожелтевший листок бумаги, сложенный в несколько раз.



Марк извлёк его, развернул. Бумага была тонкой, почти прозрачной, исписанная мелким, убористым почерком. Сверху — заголовок: «Список лиц, сотрудничавших с немецко-фашистскими захватчиками в период оккупации г. Пушкина и способствовавших вывозу культурных ценностей Екатерининского дворца».



Дальше шли фамилии.



Сорок семь строк. Сорок семь имён. Напротив каждого — даты, пометки, описания того, чем именно этот человек помогал врагу. Кто указывал места хранения ценностей. Кто помогал грузить ящики. Кто выдавал партизан. Кто служил в немецкой комендатуре.



Марк пробежал глазами первые несколько фамилий и похолодел.



Среди них были люди, которых он знал. Профессор Бельский, с которым он разговаривал в библиотеке. Ещё двое — музейные работники, чьи имена встречались в отцовских бумагах. И один — из СМЕРШа. Тот самый капитан Луговой? Нет, другой. Но тоже из особого отдела.



Он перевернул лист. На обороте — приписка, сделанная другим почерком, более торопливым:



«Тот, кто найдёт это, передай в надёжные руки. Здесь имена предателей, которые должны понести наказание. Я, Илья Соболев, искусствовед, свидетельствую: этот список составлен со слов очевидцев и участников событий. Верьте мне. Правда должна восторжествовать».



Подпись и дата: декабрь 1941 года.



Марк зажмурился, перевёл дух. Отец. Это писал отец. Значит, он знал о списке. Может быть, даже помогал его составлять. И спрятал здесь, в надёжном месте, чтобы передать тем, кто придёт после.



Он аккуратно сложил листок, спрятал его за пазуху, в нагрудный карман гимнастёрки. Икону завернул обратно в тряпку, сунул в вещмешок.



Надо уходить. Немедленно.



Он встал, выключил фонарик, чтобы не привлекать внимания, и двинулся к выходу. Шёл на ощупь, держась рукой за стену.



В коридоре было тихо. Только ветер гулял по развалинам да где-то скрипела покорёженная дверь.



Марк спустился на первый этаж, пробрался к тому месту, где был выход во двор. Оставалось только пересечь открытое пространство и нырнуть в подвал к Нине Ивановне.



Он уже ступил за порог, когда вдруг яркий свет ударил в лицо.



— Стоять! — рявкнул голос. — Руки вверх!



Марк замер, поднял руки. Луч бил прямо в глаза, ослепляя, не давая разглядеть, кто стоит перед ним.



— Повернуться! Медленно!



Он повернулся. Руки обыскали, вытащили пистолет, ощупали вещмешок.



— Что в мешке?



— Вещи, — ответил Марк. — Личные.



— Сейчас посмотрим.



Кто-то выхватил вещмешок, вытряхнул содержимое на снег. Фонарик, хлеб, яйца, икона в тряпке.



— Это что?



— Икона. Семейная.



— Семейная, — усмехнулся голос. — А чего ночью по развалинам шастаешь? Иконы ищешь? Маро-о-одёр!



— Я не мародёр. Я историк, в отпуске. Изучаю разрушенные дворцы.



— Историк, — голос стал насмешливым. — А документы есть?



— Есть. В кармане гимнастёрки.



Руки снова ощупали его, вытащили документы. Свет фонарика на секунду отклонился, и Марк увидел того, кто его задержал.



Трое. В военной форме, но не нашей — в немецкой. Или переодетые? Лица злые, глаза голодные.



Дезертиры. Или мародёры, промышляющие в развалинах.



— Лейтенант Соболев, — прочитал один из них. — Из отпуска, значит. А чего тебя ночью понесло?



— Я же сказал: изучаю.



— Ага, изучаешь. А мы вот проверяем, не шпион ли ты немецкий.



— Я русский, — сказал Марк. — И документы у меня настоящие.



— Документы подделать можно, — усмехнулся старший. — Ладно, пошли с нами. Там разберёмся.



— Куда?



— В комендатуру. Там наши сидят, они и решат, кто ты.



Марк понимал: в комендатуру они его не поведут. Скорее всего, отведут в какое-нибудь укромное место, ограбят и убьют. Таких случаев было много — в развалинах орудовали банды дезертиров, нападавших на одиноких путников.



— Я не пойду, — сказал Марк.



— Что?



— Я сказал: не пойду. Вы не наши. Вы дезертиры. И форму немецкую носите, чтобы грабить и убивать.



На мгновение повисла тишина. Потом старший засмеялся:



— А ты смелый, лейтенант. Только смелость твоя сейчас плохо кончится. Ребята, вяжите его.



Марк рванулся. Одного ударил головой в лицо, второго толкнул, попытался вырвать пистолет. Но их было трое, а он один. Его сбили с ног, прижали к земле, заломили руки.



— Вещмешок заберите, — скомандовал старший. — И икону эту. Может, золото в окладе.



— Там нет золота, — прохрипел Марк. — Медь.



— А мы проверим.



Он почувствовал, как с него снимают вещмешок, как чьи-то руки шарят по карманам. И вдруг — выстрел.



Один из мародёров вскрикнул, упал. Второй выстрел — ещё один вскрик.



— Бросай оружие! — раздался женский голос. — Живо!



Марк поднял голову. В свете фонарика он увидел фигуру — невысокую, в ватнике, с винтовкой в руках.



Кира.



Она стояла в десяти шагах, держа на прицепе оставшихся мародёров. Глаза её горели холодной яростью.



— Я сказала: бросай! — крикнула она. — Или следующая пуля — тебе.



Мародёр, державший Марка, разжал руки, бросил пистолет. Второй поднял руки.



— А теперь — бегом отсюда! — приказала Кира. — Чтобы я вас больше не видела!



Мародёры не заставили себя упрашивать. Подхватили раненого товарища и скрылись в темноте.



Кира опустила винтовку, подошла к Марку:



— Цел?



— Цел, — ответил он, поднимаясь. — Ты… как ты здесь?



— Следила за тобой, — просто сказала Кира. — С тех пор, как ты ушёл из библиотеки. Чувствовала, что ты в опасности.



— Но зачем?



— Потом объясню. Надо уходить. Они могут вернуться с подмогой.



Она подобрала вещмешок Марка, икону, которая валялась в снегу, протянула ему:



— Держи. Пошли.



Они побежали к подвалу, где жила Нина Ивановна. Старуха уже ждала у входа, услышав выстрелы.



— Живы? — спросила она.



— Живы, — ответил Марк. — Спасибо Кире.



— Заходите скорее.



Они спустились в подвал. Нина Ивановна заперла дверь, задвинула засов.



— Кто это? — спросила она, глядя на Киру.



— Подруга, — ответил Марк. — Из Ленинграда.



Кира усмехнулась, но ничего не сказала.



Они сидели в тесной каморке, пили кипяток, молчали. Марк чувствовал, как в груди, за пазухой, лежит список. Сорок семь имён. Ключ к разгадке.



— Ты нашёл то, что искал? — спросила Кира.



Марк помедлил. Можно ли ей верить? Она только что спасла ему жизнь. Но кто она на самом деле?



— Нашёл, — ответил он. — Икону. Семейную реликвию.



— А, — Кира кивнула, не задавая больше вопросов.



Они просидели до утра. А утром, когда рассвело, Марк вышел из подвала. Надо было возвращаться в Ленинград. И думать, что делать с найденным списком.



Кира пошла с ним.



— Я провожу, — сказала она. — А то опять нападёт кто.



Они шли по разрушенному Пушкину, мимо обгоревших стен, мимо заснеженных аллей, мимо памяти, которая кричала из каждого камня.



— Кира, — спросил Марк. — Кто ты на самом деле?



Она помолчала, потом ответила:



— Я та, кто тоже ищет правду. И, кажется, мы с тобой ищем одно и то же.



— Список?



— Да. Но не для того, чтобы использовать. А для того, чтобы справедливость восторжествовала.



Марк смотрел на неё и не знал, верить или нет. Слишком много лжи было вокруг. Слишком много врагов.



Но выбора не было. Придётся рискнуть.



— Хорошо, — сказал он. — Пошли. В Ленинграде решим, что делать дальше.



Они зашагали к станции.



А за ними, из развалин, следили чьи-то холодные глаза.



Капитан Луговой опустил бинокль и усмехнулся:



— Попались, голубчики. Теперь никуда не денетесь.

ГЛАВА 16. СПИСОК

Ноябрь 1944 года. Ленинград



Они вернулись в город ранним утром.



Электричка была пустой — только несколько рабочих в промасленных телогрейках да старуха с кошелкой. Марк сидел у окна, прижимая к груди вещмешок, в котором лежала икона и бесценный список. Кира сидела напротив, время от времени поглядывая на него, но молчала.



В Ленинграде было серо и ветрено. Мороз щипал щеки, снег скрипел под ногами. Они прошли через вокзал, вышли на площадь.



— Куда теперь? — спросила Кира.



— К тете Нюре, — ответил Марк. — На Петроградскую. Там безопасно.



— Ты уверен, что там безопасно? — Кира прищурилась. — За тобой могли следить.



— Уверен. Тетя Нюра — старый человек, никому не нужна. И потом, я ей доверяю.



Кира кивнула, но в глазах ее мелькнуло что-то — может быть, сомнение, может быть, одобрение.



Они сели на трамвай. Вагон дребезжал, раскачивался, заиндевевшие окна не позволяли разглядеть улицы. Марк смотрел в одну точку, пытаясь унять дрожь в руках. Список жег грудь сквозь гимнастерку, напоминал о себе каждую секунду.



На Петроградской они вышли, прошли дворами до знакомого дома. Тетя Нюра открыла сразу, будто ждала.



— Живой! — всплеснула она руками. — А я уж думала, не дождусь. Заходите скорее, замерзли небось.



Они вошли в тепло. В комнате тети Нюры топилась печка, пахло щами и хлебом. Старуха суетилась, ставила чайник, доставала из буфета сухари.



— А это кто? — спросила она, кивая на Киру.



— Подруга, — коротко ответил Марк. — Помогла мне там, в Пушкине.



— Помогла — это хорошо, — сказала тетя Нюра. — Садитесь, грейтесь. Сейчас чай будет.



Они сели за стол. Кира оглядывала комнату — бедную обстановку, старую мебель, икону в углу. Марк молчал, прижимая к себе вещмешок.



— Ну, рассказывай, — сказала тетя Нюра, ставя перед ними кружки с кипятком. — Нашел что искал?



— Нашел, — тихо ответил Марк. — Спасибо вам, теть Нюра. Если бы не вы — не нашел бы.



— Потом расскажу, — сказал Марк. — Сначала сам разобраться должен.



Тетя Нюра понимающе кивнула, вышла из комнаты, оставив их вдвоем.



Марк посмотрел на Киру. Та сидела спокойно, ждала.



— Ты хочешь увидеть? — спросил он.



— Хочу, — ответила она. — Но только если ты сам захочешь показать.



Марк помедлил. Доверять или нет? Она спасла ему жизнь. Но кто она на самом деле? Работает ли на Лугового? Или действительно ищет правду?



— Ладно, — сказал он. — Смотри.



Он развязал вещмешок, достал икону, завернутую в промасленную тряпку. Развернул, положил на стол. Икона Спаса Нерукотворного смотрела на них темным, строгим ликом.



Кира перекрестилась.



— Можно? — спросила она.



Марк кивнул.



Она осторожно взяла икону, повертела в руках, осмотрела оклад. Потом кивнула:



— Здесь. Между доской и окладом.



Марк достал из-за пазухи листок. Развернул его на столе, пригладил ладонью.



Список.



Сорок семь строк. Сорок семь фамилий. Мелкий, убористый почерк, карандаш, местами расплывшийся от времени. Напротив некоторых — пометки, сделанные другими чернилами, другими почерками.



Они начали читать.



Первые строки — фамилии, которых никто из них не знал. Петров, Сидоров, Иванов — обычные русские фамилии. Но пометки напротив них заставляли сердце сжиматься.



Петров И. И., 1898 г.р., бывший завхоз Екатерининского дворца. В период оккупации добровольно перешел на службу к немцам. Указывал места хранения музейных ценностей, не успевших эвакуироваться. Лично участвовал в упаковке и погрузке экспонатов. За это получал усиленный паек и имел право свободного перемещения по городу.



Сидорова М. П., 1905 г.р., бывшая сотрудница канцелярии. После прихода немцев работала переводчицей в комендатуре. При допросах местных жителей помогала следователям, нередко искажала показания в сторону, выгодную оккупантам. Известны случаи, когда по ее наводке были арестованы подпольщики.



Иванов В. К., 1901 г.р., бывший реставратор. Согласился работать в немецкой комиссии по вывозу ценностей. Указывал, какие предметы имеют наибольшую художественную ценность, как их правильно упаковывать. Участвовал в демонтаже Янтарной комнаты, лично снимал янтарные панели.



Марк переводил взгляд со строки на строку, и перед ним вставала страшная картина предательства. Люди, которые должны были защищать национальное достояние, люди, которым доверяли, — они помогали врагу. За еду, за право жить, за страх, за деньги, за идею — неважно. Важно, что они предали.



— Это ужасно, — тихо сказала Кира, заглядывая через плечо. — Столько имен…



— Это только те, кого успели записать, — ответил Марк. — Сколько их было на самом деле — никто не знает.



Он продолжал читать. Вот пометка: «упаковка» — человек лично упаковывал ящики с ценностями. Вот: «снабжение» — доставал для немцев продовольствие, фураж, стройматериалы. Вот: «указал место хранения дублера ключа» — это особенно страшно. Ключи от хранилищ, от тайников, от запасников — человек, знавший, где хранятся дубликаты, выдал их врагу.



— Смотри, — Кира ткнула пальцем в одну из строк. — Здесь профессор Бельский.



Марк замер. Действительно, пятая строка сверху:



Бельский В. Н., 1895 г.р., профессор, искусствовед, заведующий фондами Библиотеки Академии наук. В период оккупации Пушкина находился в Ленинграде. Однако по имеющимся сведениям, поддерживал переписку с оккупационными властями, сообщал им о местах хранения наиболее ценных книг и рукописей, не успевших эвакуироваться. После оккупации, опасаясь разоблачения, скрыл эти факты.



Марк перечитал несколько раз. Бельский. Тот самый, с которым он разговаривал в библиотеке. Который советовал не совать нос в чужие дела. Который смотрел потухшими глазами и говорил о смерти и голоде.



— Я с ним разговаривал несколько дней назад — глухо сказал Марк. — Он друг моего отца.



— Друг? — Кира усмехнулась. — Друзья так не поступают.



Марк молчал. В голове крутились обрывки того разговора. Бельский говорил о правде, о том, что она опасна. Говорил, что враги не всегда там, где кажутся. Может быть, он предупреждал? Или проверял, что Марк знает?



Он перевернул лист, продолжая читать. И вдруг сердце пропустило удар.



Соболев А. И., 1910 г.р., двоюродный брат искусствоведа И. И. Соболева. До войны работал в Пушкине, в хозяйственной части. При немцах добровольно поступил на службу в комендатуру, занимался снабжением немецких частей. Известен тем, что выдал место укрытия нескольких семей евреев, за что получил денежное вознаграждение. Дальнейшая судьба неизвестна.



Соболев. Его фамилия. Двоюродный брат отца. Марк смутно помнил этого человека — приходил когда-то к ним в гости, высокий, молчаливый, с неприятным взглядом. Отец потом говорил: «Держись от него подальше, он нехороший человек».



Значит, отец знал. Знал, что его родственник — предатель. И молчал. Или не молчал, а записал в этот список.



— Что там? — спросила Кира, видя, как изменилось лицо Марка.



— Родственник, — ответил он. — Двоюродный дядя.



— Ох, — только и сказала Кира.



Марк сидел, глядя на листок. Руки дрожали. Сорок семь имен. Среди них — люди, которых он знал, которым доверял, которые были частью его жизни. И один — из его собственной семьи.



Что теперь делать? Как с этим жить?



— Марк, — тихо сказала Кира. — Ты должен понять: это не твоя вина. Ты не отвечаешь за своих родственников.



— Я знаю, — ответил он. — Но как смотреть людям в глаза? Как доверять кому-то после этого?



— Так же, как и раньше, — сказала Кира. — По делам, а не по фамилии.



Она помолчала, потом спросила:



— Что дальше?



Марк собрался с мыслями. Дальше — самое трудное. Надо решить, что делать со списком.



— Его нельзя отдавать Луговому, — сказал он. — Если список попадет к нему, он использует его в своих целях. Будет шантажировать, вербовать, уничтожать.



— А кому можно?



— Не знаю. Может быть, в Москву, в Центральный комитет? Или в НКВД, но не Луговому, а кому-то другому. Или в музей, директорам, которые выжили.



— Все они могут быть в этом списке, — заметила Кира. — Или связаны с теми, кто в списке.



— Значит, надо искать того, кому можно доверять.



Кира молчала. Потом сказала:



— Я знаю одного человека. Он работает в Смольном, в отделе культуры. Старый коммунист, еще дореволюционной закалки. Он пережил блокаду, потерял семью, но остался честным. Ему можно довериться.



— Ты уверена?



— Настолько, насколько можно быть уверенной в наше время. Но выбор у нас невелик.



Марк смотрел на нее. Довериться? Снова? После того, как Бельский оказался предателем, после того, как собственный дядя — в списке?



— Хорошо, — сказал он. — Веди.



Они собрались. Марк спрятал список за пазуху, икону завернул обратно в тряпку, сунул в вещмешок. Попрощались с тетей Нюрой, пообещав вернуться.



На улице уже вечерело. Мороз крепчал, ветер гнал поземку по заснеженным тротуарам. Они шли к Смольному, и каждый шаг давался с трудом — не от холода, от напряжения.



Вдруг Кира остановилась:



— Марк, смотри.



Впереди, у входа в здание, стояла фигура. Высокая, подтянутая, в военной форме. Даже в сумерках Марк узнал его.



Капитан Луговой.



Он стоял, опершись о перила, и курил. Казалось, он ждал именно их.



— Попались, — тихо сказал Марк.



— Не дёргайся, — ответила Кира. — Иди за мной.



Она свернула в переулок, Марк за ней. Они побежали через дворы, прыгая через сугробы, прячась за углами.



— Он нас видел? — спросил Марк на бегу.



— Не знаю. Но рисковать нельзя.



Они выскочили на другую улицу, затерялись в толпе прохожих. Марк оглянулся — погони не было.



— Куда теперь? — спросил он.



— Ко мне, — ответила Кира. — У меня есть убежище. Там переждем, решим, что дальше.



Они пошли дальше. А в голове у Марка крутились строки списка, имена, пометки, и среди них — родная фамилия. Предательство. Оно было везде. Вопрос только в том, кому можно верить.

ГЛАВА 17. СМЕРТЬ ПРОФЕССОРА

Ноябрь 1944 года. Ленинград



Они вышли от Киры, когда уже вечерело.



Марк чувствовал себя выжатым до дна. Все тело ломило, глаза слипались, но мысль о списке, лежащем за пазухой, не давала расслабиться ни на секунду.



— Ты уверен, что хочешь идти к Бельскому? — спросила Кира, когда они вышли на Невский.



— Не уверен, — честно ответил Марк. — Но мне нужно знать. Он был другом отца. Если он чист — он поможет. Если нет… я должен это увидеть.



— А если он с ними?



— Тогда я хотя буду знать, кому нельзя доверять.



Кира кивнула. Они пошли дальше. Невский проспект был почти пуст — редкие прохожие кутались в воротники, военные патрули проходили мимо, не обращая на них внимания. Город жил своей обычной военной жизнью — скудной, холодной, но упрямо цепляющейся за существование.



Дом Бельского находился на набережной Фонтанки, в старом доходном доме с высокой аркой и облупившейся лепниной на фасаде. Марк бывал здесь однажды, в детстве, когда отец брал его с собой в гости. Он смутно помнил высокие потолки, книги в шкафах от пола до потолка и тихую, интеллигентную речь профессора.



— Я пойду один, — сказал Марк, останавливаясь у арки.



— Почему? — нахмурилась Кира.



— Если там засада, двоим легче попасться. Ты останься здесь, на углу. Если через полчаса не вернусь — уходи. И передай список тому человеку в Смольном.



— Но Марк…



— Так надо, — отрезал он. — Доверься мне.



Кира помедлила, потом кивнула:



— Хорошо. Полчаса. Если не выйдешь — я пойду к нему.



— Нет. Ты пойдешь в Смольный. Список важнее.



Он оставил ее на углу, а сам нырнул в арку. Двор был темным, заснеженным, с кучами мусора, которые никто не убирал с начала войны. Парадная дверь была приоткрыта — замок сломан, петли погнуты.



Марк поднялся на третий этаж. Лестница была темной, пахло сыростью и кошками. На площадке горела одна тусклая лампочка, едва освещая обшарпанные стены.



Квартира Бельского была направо. Марк подошел к двери, прислушался. Тишина. Ни звука, ни шагов, ни голосов.



Он постучал. Никто не ответил.



Постучал еще раз, сильнее. Дверь чуть приоткрылась — она была не заперта.



Марк толкнул ее, вошел в прихожую. И замер.



Квартира была разгромлена.



Все ящики выдвинуты, вещи разбросаны по полу, книги сброшены с полок, стулья перевернуты. Кто-то явно что-то искал — и искал тщательно, методично, не оставляя камня на камне.



— Профессор? — тихо позвал Марк. — Владислав Николаевич?



Тишина. Только ветер гулял по комнатам, шелестя страницами разбросанных книг.



Марк прошел в гостиную. И увидел профессора.



Бельский лежал на полу, раскинув руки, лицом вверх. Глаза его были открыты, смотрели в потолок остановившимся, невидящим взглядом. На груди — темное пятно, расплывшееся по рубашке. Убит выстрелом в сердце.



Марк замер, чувствуя, как кровь отливает от лица. Бельский. Убит. Тот, кто еще несколько дней назад сидел с ним в библиотеке и советовал не совать нос в чужие дела. Тот, кто знал что-то, чего не говорил. Тот, чья фамилия была в списке.



Он опустился на колени, протянул руку, коснулся шеи — пульса не было. Тело уже начало холодеть — убит несколько часов назад.



Вдруг в прихожей послышались шаги.



Марк вскочил, оглянулся. В дверях стоял милиционер — молодой парень в шинели, с винтовкой за плечом. За ним — еще один, постарше.



— Стоять! — крикнул первый, вскидывая оружие. — Руки вверх!



Марк поднял руки. Мозг лихорадочно работал. Попался. Сейчас его арестуют, обыщут, найдут список. Конец.



— Ты кто такой? — спросил милиционер постарше, входя в комнату и оглядывая разгром. — Что здесь делаешь?



— Я… я пришел к профессору Бельскому, — сказал Марк, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы знакомы. Я хотел поговорить.



— И давно ты с ним знаком?



— С детства. Он друг моего отца.



Милиционер подошел ближе, взглянул на тело:



— Мертв. Видишь?



— Вижу.



— Когда ты пришел?



— Только что. Дверь была открыта. Я вошел — а он уже…



— И ничего не трогал?



— Нет. Только подошел посмотреть, жив ли.



Милиционер смотрел на него подозрительно. Потом кивнул напарнику:



— Обыщи.



Марка обыскали. Вытащили документы, пистолет (тот самый, что он подобрал в парке), запасную обойму, часы. Список остался за пазухой — не нашли.



— Лейтенант Соболев, — прочитал милиционер. — Из отпуска, значит. И чего тебе понадобилось от профессора в такое время?



— Я говорил уже. Хотел поговорить. О отце.



— Об отце, — усмехнулся милиционер. — А отец кто?



— Илья Соболев, искусствовед. Погиб в блокаду.



Милиционер помолчал, переваривая информацию. Потом сказал:



— Ладно, пойдем в отделение. Там разберемся.



— Я никуда не пойду, — сказал Марк. — Я не убивал его.



— А кто сказал, что убивал? — прищурился милиционер. — Но свидетель ты важный. Придется пройти.



Марк понимал: в отделении его будут держать, пока не придет Луговой или кто-то из его людей. А тогда — все. Список найдут, его самого арестуют, обвинят в убийстве или шпионаже.



— Послушайте, — сказал он, стараясь говорить убедительно. — Я действительно не убивал. Я пришел за несколько минут до вас. Дверь была открыта. Если бы я убил, я бы не стоял здесь, дожидаясь милиции.



— Логично, — согласился милиционер. — Но все равно придется пройти. Таков порядок.



В этот момент в прихожей раздался шум. Крики, топот, чей-то голос: «Держи! Убегает!» Милиционеры отвлеклись, выглянули в коридор. Марк не стал ждать.



Он рванул к окну. Распахнул створку, выскочил на пожарную лестницу. Сзади заорали: «Стой, стрелять буду!» Но он уже карабкался вниз, цепляясь за обледенелые ступени.



Спрыгнул в сугроб, вскочил, побежал через дворы. За спиной свистели, кричали, но он не оглядывался. Бежал, петлял, прятался за углами, пока не выскочил на другую улицу.



Там остановился, прижался к стене, переводя дух. Сердце колотилось где-то в горле, легкие разрывались от бега.



Он выжил. Опять.



Но теперь он знал точно: кто-то охотится за списком. Бельского убили, потому что он был в списке. Или потому что знал что-то важное. Или просто чтобы заметать следы.



И этот кто-то — не Луговой. Или не только Луговой. Слишком профессионально, слишком быстро. Люди, которые убили Бельского, знали, что делали. Они перевернули квартиру, искали что-то — может быть, тот же список. Не нашли — и убили.



Марк пошел вдоль улицы, стараясь держаться в тени. Надо было найти Киру. Она ждала его на углу, но после шума и стрельбы наверняка ушла. Или ее тоже схватили?



Он вернулся к условленному месту, но Киры не было. Только пустой угол, засыпанный снегом, да редкие прохожие, спешащие по своим делам.



Марк постоял минуту, потом пошел в сторону убежища Киры. Если она жива и свободна, она должна быть там.



По дороге он думал. Бельский убит. Кира исчезла. Луговой где-то рядом. Он остался один. Совершенно один.



И список — у него.



Кому теперь верить? Кире? Она спасла его в парке, но кто она на самом деле? Работает ли на Лугового? Или на кого-то другого? Может быть, именно она выдала его? Может быть, она следила за ним и сообщила, куда он пойдет?



Мысли путались, но Марк заставлял себя думать холодно. Надо исключить эмоции. Надо решать, что делать дальше.



Первое — спрятать список. В надежное место. Не носить с собой, не рисковать.



Второе — найти человека в Смольном, о котором говорила Кира. Если она не вернется, придется идти самому.



Третье — выжить.



Он дошел до дома Киры. Поднялся на третий этаж, постучал условным стуком. Долго никто не открывал. Потом дверь чуть приоткрылась — в щели блеснул глаз.



— Марк? — прошептала Кира. — Заходи быстро.



Он вошел. Кира заперла дверь, задвинула засов. В комнате было темно, только коптилка горела на столе.



— Ты жива? — спросил Марк.



— Да. Я видела, как ты побежал, и спряталась. Потом ушла дворами.



— Бельский убит.



— Знаю. Я слышала выстрелы еще до того, как ты пришел. Боялась, что и тебя…



Она не договорила. Марк смотрел на нее и не знал, верить или нет. Слишком много совпадений. Слишком удобно она появилась. Слишком вовремя спасла.



— Кира, — сказал он. — Кто ты на самом деле?



Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом ответила:



— Я та, кто тоже ищет правду. И кто тоже рискует жизнью.



— Ты работаешь на Лугового?



— Нет.



— На СМЕРШ?



— Нет.



— Тогда на кого?



Кира помолчала. Потом подошла к столу, села, жестом пригласила Марка сесть рядом.



— Я работаю на себя, — сказала она. — И на тех, кто погиб, пытаясь сохранить правду. Моя мать была в Пушкине при немцах. Она видела, как вывозили Янтарную комнату. Она знала имена тех, кто помогал. Перед смертью она просила меня найти этот список. И я искала. Три года.



Марк слушал, не перебивая.



— Когда ты появился в библиотеке, я сразу поняла: ты что-то ищешь. Бельский подтвердил мои подозрения. Он сказал, что ты спрашивал про Пушкин, про тайники. Я решила проследить.



— И в парке ты оказалась не случайно?



— Нет. Я следила за тобой от самого дворца. Видела тех троих, видела, как они напали. Ждала момента, чтобы вмешаться.



Марк молчал. Ее слова звучали правдиво. Но после Бельского он никому не мог верить.



— Докажи, — сказал он. — Докажи, что ты не с ними.



Кира встала, подошла к стене, отодвинула доску в полу. Из тайника достала пожелтевшую фотографию, протянула Марку:



— Это моя мать. А это — она с твоим отцом. Они работали вместе в Пушкине. Видишь?



Марк всмотрелся в фотографию. Действительно, отец — молодой, улыбающийся, в довоенном костюме. Рядом — женщина с печальными глазами, очень похожая на Киру.



— Отец никогда не рассказывал о ней.



— Они были просто коллегами. Но когда немцы пришли, она осталась в Пушкине. А он уехал в Ленинград. Они переписывались некоторое время. А потом связь оборвалась.



— И ты знала, кто я?



— Знала. С того момента, как увидела тебя в библиотеке. Ты очень похож на отца.



Марк смотрел на фотографию и чувствовал, как внутри что-то тает. Может быть, недоверие. Может быть, страх.



— Хорошо, — сказал он. — Допустим. Что теперь?



— Теперь мы должны спрятать список. В надежное место. А потом найти того, кому можно его передать.



— Человек в Смольном?



— Да. Я пойду к нему завтра утром. Одна. Если со мной что-то случится — ты будешь знать, кто виноват.

ГЛАВА 18. ПИСЬМО В МЕДСАНБАТ

Ноябрь 1944 года. Ленинград



Утро после смерти Бельского выдалось серым и промозглым.



Марк сидел у окна в комнате Киры и смотрел на заснеженную улицу. В голове было пусто и холодно, как в том подвале церкви, где он прятался прошлой ночью. Мысли ворочались тяжело, как камни.



Бельский убит. Квартира разгромлена. Милиция ищет его. Луговой где-то рядом. Те двое из парка тоже не дремлют. И список — у него. Тонкий листок бумаги, который теперь весит тонну.



Кира спала на койке, свернувшись калачиком. За окном начинался новый день — серый, холодный, полный опасностей. Марк смотрел на ее лицо — во сне она казалась совсем девчонкой, беззащитной и чистой. Но он знал, что это обманчиво. Кира прошла через ад блокады, потеряла мать, искала правду три года. Она сильная. Но достаточно ли сильная, чтобы выдержать то, что их ждет?



Он встал, прошелся по комнате. Взгляд упал на клочок бумаги, оставшийся от вчерашнего ужина. И вдруг мысль — надо написать Анне.



Она там, в медсанбате, далеко отсюда. Она ничего не знает о том, что случилось. Она ждет вестей, надеется, молится. А он молчит.



Но нельзя писать прямо. Письма читают. Луговой, если не сам, то через своих людей, наверняка перехватывает корреспонденцию. Значит, надо писать так, чтобы только Анна поняла.



Марк сел за стол, взял огрызок карандаша. Задумался.



Их личные шутки, воспоминания — вот ключ. Она поймет.



Он начал писать. Медленно, тщательно подбирая слова, чтобы ни одно не вызвало подозрений, но вместе они сложились в нужный смысл.



«Здравствуй, Аня.



Пишу тебе из Ленинграда. Добрался благополучно, хотя дорога была долгой. Город встретил меня холодом и ветром, но я рад быть дома.



Я нашел то, что мы искали. Помнишь, ты просила принести цветы на могилу моего отца? Я сделал это. Теперь у меня есть что-то, что напоминает о нем. Это самое дорогое, что у меня сейчас есть.



Здесь очень холодно. Не столько на улице, сколько внутри. Странное чувство — быть дома и чувствовать себя чужим.



Очень тебя жду. Приезжай, если сможешь. Мне нужна твоя помощь. Ты нужна мне.



Город встречает гостей хлебом-солью. Я встречу тебя на вокзале.



Твой М.»



Он перечитал написанное. Вроде бы обычное письмо — тоска по дому, воспоминания об отце, приглашение в гости. Но Анна поймет.



«Цветы на могиле отца» — значит, нашел тайник. «Самое дорогое» — список у него. «Холод внутри» — опасность, предательство, смерть. «Приезжай, нужна помощь» — он не справляется один, нужен союзник, которому можно доверять. «Хлеб-соль» — все готово к встрече, но осторожно.



Она поймет. Она умная.



Марк сложил письмо в треугольник, надписал адрес медсанбата. Осталось отправить.



— Кому пишешь? — раздался голос Киры.



Она проснулась, сидела на койке, кутаясь в шинель.



— Анне, — ответил Марк. — Медсестре из медсанбата. Она дала мне адрес тайника.



— Та самая, которая слышала слова умирающего?



— Да.



— Ты ей доверяешь?



— Больше, чем кому-либо.



Кира кивнула. В ее глазах мелькнуло что-то — может быть, ревность, может быть, понимание.



— Как отправишь?



— Есть у меня человек. Тетя Нюра, у которой я жил. Она отправит с оказией, минуя цензуру.



— Рискованно.



— Все сейчас рискованно.



Марк встал, оделся. Надо было идти к тете Нюре, пока не рассвело окончательно. Кира вызвалась пойти с ним, но он отказался — чем меньше людей знают о его передвижениях, тем лучше.



— Жди здесь, — сказал он. — Если до вечера не вернусь — уходи к своему человеку в Смольный. И передай список.



Он вышел на улицу. Мороз обжег лицо, ветер пронизывал до костей. Марк быстрым шагом направился к Петроградской стороне, то и дело оглядываясь, проверяя, нет ли слежки.



Город просыпался. Редкие прохожие спешили по делам, трамваи лязгали на поворотах, где-то играла музыка — из репродуктора доносился бодрый голос диктора, читающего сводки Информбюро. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.



Тетя Нюра открыла сразу, будто ждала.



— Живой! — всплеснула руками. — А я уж думала, не дождусь. Проходи, чай пить будешь?



— Некогда, теть Нюра. — Марк прошел в комнату, достал письмо. — Вот, нужно отправить. Срочно. С оказией, минуя цензуру. Сможете?



Старуха взяла треугольник, повертела в руках:



— Смогу. У меня есть человек на почте, свой. Он все сделает.



— Спасибо, теть Нюра. Вы даже не представляете, как вы мне помогаете.



— Представляю, — вздохнула она. — Ты весь в отца. Тот тоже все по тайникам лазил, бумажки прятал. И меня просил помогать. Я и помогала.



— Вы знали? — удивился Марк.



— Знала, конечно. Кто ж не знал? Он же мне и оставил письмо для тебя. Помнишь?



— Помню.



— Ну и хорошо. А теперь иди, сынок. Я все сделаю. А ты береги себя. Время такое — кругом враги.



— Знаю, теть Нюра. Спасибо.



Он обнял старуху, поцеловал в морщинистую щеку. Она перекрестила его на дорогу.



Марк вышел на улицу. Теперь оставалось ждать. Ждать, когда Анна получит письмо. Ждать, когда она приедет. Ждать и надеяться.



Он вернулся к Кире. Та хлопотала у печки, грела воду.



— Отправил? — спросила она.



— Да.



— Теперь будем ждать?



— Теперь будем ждать. И готовиться.



— К чему?



— К тому, что будет. Луговой не отстанет. Мы должны быть готовы ко всему.



Кира кивнула. Она понимала.



Они сидели в тесной комнатке, пили кипяток, молчали. Каждый думал о своем. Марк — об Анне, о том, как она там, получила ли письмо, приедет ли. Кира — о матери, о правде, о том, ради чего она прошла через все это.



За окнами смеркалось. Война продолжалась. Но здесь, в этом маленьком убежище, было тепло и тихо.

ГЛАВА 19. АННА СБЕГАЕТ

Ноябрь 1944 года. Карельский перешеек, медсанбат



Письмо пришло через десять дней после отъезда Марка.



Анна уже перестала ждать. Она думала, что он забыл, или письма перехватили, или случилось самое страшное. Но когда дядя Вася сунул ей в руку заветный треугольник, сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле.



— Держи, — шепнул санитар. — Оказией передали. Только осторожно, тут этот… крутится.



Он кивнул в сторону палаты, где лежал Костя. Анна поняла: стукач на месте, надо быть осторожной.



Она спрятала письмо в карман, отошла в туалет, заперлась и только там развернула дрожащими руками.



Почерк Марка — быстрый, летящий, чуть нервный. Она читала, и сердце то замирало, то колотилось как бешеное.



«Здравствуй, Аня.



Пишу тебе из Ленинграда. Добрался благополучно, хотя дорога была долгой. Город встретил меня холодом и ветром, но я рад быть дома.



Я нашел то, что мы искали. Помнишь, ты просила принести цветы на могилу моего отца? Я сделал это. Теперь у меня есть что-то, что напоминает о нем. Это самое дорогое, что у меня сейчас есть.



Здесь очень холодно. Не столько на улице, сколько внутри. Странное чувство — быть дома и чувствовать себя чужим.



Очень тебя жду. Приезжай, если сможешь. Мне нужна твоя помощь. Ты нужна мне.



Город встречает гостей хлебом-солью. Я встречу тебя на вокзале.



Твой М.»



Анна перечитала письмо три раза. Потом еще раз, вглядываясь в каждое слово, в каждый намек.



«Цветы на могиле отца» — значит, нашел тайник. «Самое дорогое» — список у него. «Холод внутри» — опасность, предательство, смерть. «Приезжай, нужна помощь» — он не справляется один. «Хлеб-соль» — все готово, но будь осторожна.



Он в опасности. В смертельной опасности. И просит ее приехать.



Анна прислонилась к стене, закрыла глаза. В голове лихорадочно заметались мысли.



Она не может уехать. У нее работа, раненые, долг. Тетя Паша не отпустит, начальник не подпишет. Да и куда ехать? В Ленинград, в разрушенный, голодный город, где рыщут банды и мародеры, где Луговой уже наверняка ищет Марка?



Но если не поехать — он может погибнуть. Один, без поддержки, без помощи. А список попадет в руки тех, кому нельзя доверять.



Решение созрело. Поедет. Во что бы то ни стало.



Она спрятала письмо в потайной карман, к иконке и фотографии брата, и вышла из туалета.



В коридоре стоял Костя. Улыбался своей обычной, приторной улыбкой.



— Здравствуйте, Анна. А я вас ищу. Повязку поменять надо.



— Иди в перевязочную, — сухо ответила Анна. — Я сейчас приду.



— Хорошо. — Он задержался на секунду, глядя на нее с каким-то странным выражением. — А вы чего такая взволнованная? Письмо получили?



— Не твое дело.



— Мое, не мое… — протянул Костя. — Просто забочусь. Время такое — кругом враги.



Анна промолчала, прошла мимо. Но краем глаза заметила, как он смотрит ей вслед. Стукач. Работает на Лугового. Надо быть осторожной вдвойне.



Весь день она работала как заведенная. Перевязки, уколы, капельницы. Руки делали свое дело, а мысли были далеко — в Ленинграде, где Марк ждал ее и, может быть, уже боролся за жизнь.



К вечеру она подошла к тете Паше.



— Теть Паш, мне надо поговорить.



— Говори.



— Мне нужен отпуск. Срочно.



Старуха посмотрела на нее долгим, внимательным взглядом:



— Зачем?



— У меня тетя в Ленинграде. Заболела тяжело. Письмо пришло, просит приехать.



Тетя Паша молчала. В ее глазах читалось: «Знаю я твою тетю». Но вслух она сказала:



— К начальнику иди. Он решает.



Анна пошла к начальнику госпиталя — старому военврачу Петру Ивановичу, который прошел еще финскую кампанию. Он сидел в своем кабинете, пил чай из жестяной кружки и читал какие-то бумаги.



— Товарищ военврач, разрешите обратиться?



— Обращайся, Ветрова. Садись.



Анна села напротив. Собралась с духом:



— Мне нужен отпуск. На десять дней.



— Зачем?



— Тетя в Ленинграде заболела. Письмо пришло, просит приехать. Она одна, помочь некому.



Петр Иванович смотрел на нее поверх очков. Глаза у него были умные, усталые, все понимающие.



— Тетя, говоришь? — переспросил он. — А я думал, у тебя никого не осталось. Ты ж из оккупации, вся семья погибла.



Анна внутренне сжалась. Но виду не подала:



— Двоюродная тетя. По отцовской линии. Я не сразу вспомнила, а тут письмо пришло.



— Письмо, — повторил Петр Иванович. — Откуда письмо, если почта не работает?



— С оказией передали.



Он помолчал, глядя на нее. Потом вздохнул:



— Ветрова, я тебя не первый год знаю. Ты девка честная, работящая, никогда проблем не создавала. Но сейчас не время для отпусков. Сама знаешь, раненые каждый день поступают.



— Знаю, товарищ военврач. Но если не поеду — потом всю жизнь жалеть буду.



Петр Иванович смотрел на нее долго, очень долго. Анна выдержала этот взгляд.



— Ладно, — сказал он наконец. — Пиши рапорт. Подпишу.



Анна не поверила своим ушам:



— Правда?



— Правда. Но с условием: через десять дней чтобы была здесь. И учти, Ветрова: я знаю, что никакой тети у тебя нет. Но раз надо — значит, надо. Только осторожнее там. В Ленинграде сейчас неспокойно.



— Спасибо, Петр Иванович. — У Анны защипало в глазах. — Спасибо вам.



— Иди уже. — Он махнул рукой. — Завтра с утра поездом поедешь. Я договорюсь.



Анна вышла из кабинета, чувствуя, как ноги подкашиваются. Получилось. Получилось!



В коридоре ее ждала тетя Паша.



— Ну что? — спросила она.



— Отпустил.



— Молодец старик, — кивнула тетя Паша. — Пошли, я тебе кое-что дам в дорогу.



Она привела Анну в свою каморку, открыла сундук:



— Вот, держи. Тушенка, три банки. Хлеба немного. Сахар. И это… — она протянула теплые, шерстяные портянки. — В Ленинграде холодно, ноги береги.



— Теть Паш, спасибо… — Анна обняла старуху. — Я не знаю, как вас благодарить.



— Не надо благодарить. Ты лучше вернись живая. И того лейтенанта своего привези. Он хороший, видно.



— Привезу, — пообещала Анна. — Обязательно привезу.



Вечером она собрала вещи. Немного: смена белья, мыло, зубной порошок, хлеб, тушенка, спички. Иконку и фотографию брата — в нагрудный карман. Письмо Марка — туда же.



Зина сидела на койке, смотрела на нее с тоской:



— Анька, как же я без тебя? С ума сойду с этими ранеными.



— Не сойдешь, — улыбнулась Анна. — Ты сильная. Я скоро вернусь.



— Ты это… осторожнее там. В Ленинграде, говорят, банды шастают. И немцы еще не совсем ушли.



— Буду осторожна.



Зина помолчала, потом сказала:



— А тот капитан, Луговой, он уехал куда-то. Дня три назад. Ты знаешь?



Анна замерла. Три дня назад. Как раз когда Марк писал письмо.



— Знаю, — сказала она. — Потому и еду.



— А-а, — протянула Зина. — Ну, тогда понятно. Счастливо тебе, Анька.



— Счастливо, Зин.



Они обнялись на прощание.



Ночью Анна не спала. Лежала, глядя в потолок, и думала о Марке. Что с ним? Где он? Жив ли? Успеет ли она?



Под утро задремала. И приснился ей Ленинград — белые ночи, набережные, мосты. И Марк, идущий рядом и что-то рассказывающий. Проснулась от собственного всхлипа.



За окнами светало.



Пора.



Она оделась, взяла вещмешок, вышла на крыльцо. Петр Иванович уже ждал с машиной — старенькой полуторкой, которая должна была довезти до станции.



— Садись, Ветрова, — сказал он. — Довезу.



Они ехали по разбитой дороге, мимо лесов, полей, разрушенных деревень. Анна смотрела в окно и думала о том, что ждет ее впереди.



— Ветрова, — сказал Петр Иванович, не оборачиваясь. — Я тебя не за тетю отпустил.



— А за кого?



— За правду. Ты девка честная, и дело у тебя, вижу, важное. Не спрашиваю какое — сам догадываюсь. Тот разведчик, что умер, он что-то сказал тебе, да?



Анна молчала.



— Молчи, не надо. Я не лезу. Но запомни: если что — я за тебя поручусь. И тетя Паша поручится. Ты своя.



— Спасибо, Петр Иванович.



Он кивнул и замолчал.



На станции он высадил ее, пожал руку:



— Держись, Ветрова. И возвращайся.



— Вернусь.



Поезд пришел через час. Анна села в вагон, прижалась к окну. За окном проплывали леса, поля, полустанки. Где-то там, впереди, был Ленинград. Где-то там был Марк.



Она достала его письмо, перечитала еще раз. «Очень тебя жду. Приезжай, если сможешь». Смогла. Едет.



Она приедет. И поможет. И они вместе найдут выход.



А там будь что будет.

ГЛАВА 20. ВОКЗАЛ

Декабрь 1944 года. Ленинград, Московский вокзал



Поезд прибыл в Ленинград ранним утром.



Анна стояла у окна в тамбуре, когда состав, лязгая колесами, вползал под своды вокзала. Сердце колотилось где-то в горле — от волнения, от страха, от предчувствия. Двое суток в дороге, переполненные вагоны, холод, голод, бесконечные проверки документов. Но теперь — здесь. В Ленинграде. Там, где Марк.



Первое, что она увидела, — разрушения.



Вокзал стоял, но стены его были в выбоинах от снарядов, окна заколочены фанерой, на перроне зияли воронки, засыпанные щебнем. Людей было много — военные, гражданские с мешками, женщины в платках, дети. Все куда-то спешили, прятали лица, не смотрели по сторонам.



Анна сошла с поезда, ступила на перрон. Ноги будто чужие — не слушались, подкашивались. Она сделала несколько шагов, остановилась, огляделась.



Мороз обжигал щеки, дыхание вырывалось паром. Над вокзалом поднимался дым паровозов, смешиваясь с дымом печных труб. Где-то кричали носильщики, где-то плакал ребенок, где-то играла музыка — из репродуктора доносился бодрый голос диктора, читающего сводки Информбюро.



Она искала его глазами. Вглядывалась в каждое лицо, в каждую фигуру. Военные, штатские, старики, женщины. Но его не было.



Сердце упало. А вдруг не пришел? Вдруг случилось что-то страшное? Вдруг Луговой…



— Аня.



Голос раздался сзади, тихий, хрипловатый, но такой родной, что у нее подкосились ноги.



Она обернулась.



Марк стоял в трех шагах — в шинели, с вещмешком за плечами, исхудавший, бледный, с темными кругами под глазами. Но живой. Настоящий. Ее.



Анна бросилась к нему.



Она не помнила, как преодолела эти три шага. Просто вдруг оказалась в его объятиях, прижалась лицом к его груди, вдохнула знакомый запах шинели, махорки, пота — и разрыдалась.



Это были слезы облегчения. Спасительные слезы. Она так боялась, что не увидит его, что опоздает, что он погибнет там один, в этом страшном городе. И вот он здесь, живой, теплый, держит ее в объятиях, гладит по голове, шепчет что-то бессвязное.



— Тише, тише, — шептал он. — Я здесь. Я живой. Все хорошо.



— Я думала… — всхлипывала она. — Я так боялась…



— Знаю. Я тоже боялся. Но теперь ты здесь. Теперь все будет хорошо.



Они стояли посреди перрона, обнявшись, и люди обходили их стороной, не обращая внимания — на войне всякое бывает, мало ли кто кого встречает. Только старуха в рваном платке покачала головой: «Молодые, глупые. Любят, значит».



Марк отстранился, заглянул ей в лицо. Провел ладонью по щеке, вытирая слезы:



— Какая же ты красивая. Даже заплаканная.



— Дурак, — всхлипнула Анна. — Сам-то на себя посмотри. Мешки под глазами, как у покойника.



— Есть немного, — усмехнулся он. — Плохо спал последние дни.



— Почему?



— Потом расскажу. — Он вдруг посерьезнел, оглянулся по сторонам, понизил голос: — Аня, слушай внимательно. За мной следят. С того самого момента, как я нашел список. Луговой здесь, в Ленинграде. И не только он.



Анна внутренне сжалась. Она знала, что так и будет, но все равно услышать это было страшно.



— Что делать? — спросила она.



— Уходить. Быстро. Отсюда. Они могли видеть, как я тебя встречаю.



Он взял ее за руку, и они быстро пошли через перрон, смешавшись с толпой. Анна старалась не оглядываться, но краем глаза заметила двух мужчин в штатском, которые стояли у колонны и смотрели в их сторону.



— Вижу, — шепнула она Марку.



— Знаю. Не оборачивайся. Иди за мной.



Они вышли на привокзальную площадь. Здесь было еще людно — военные грузовики, трамваи, люди с мешками. Марк уверенно вел ее через толпу, петлял, нырял в переулки, и через несколько минут они оказались в каком-то дворе, заставленном дровами.



— Здесь переждем, — сказал он, оглядываясь. — Если они шли за нами — увидят, что мы здесь, и пойдут дальше.



Они забились в угол между поленницами. Анна дрожала — не столько от холода, сколько от напряжения. Марк обнял ее, прижал к себе:



— Прости, что втянул тебя в это. Не надо было писать.



— Надо, — твердо сказала Анна. — Я бы не простила себе, если бы не приехала. И потом, ты же просил помочь.



— Помочь… — он вздохнул. — Аня, я даже не знаю, чем ты можешь помочь. Ситуация хуже некуда.



— Рассказывай.



Марк помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал рассказывать — быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. О том, как нашел тайник в Пушкине. О списке. О том, что в списке — сорок семь имен, включая Бельского и даже его дальнего родственника. О том, как напали на него в парке. О том, как нашли Бельского убитым. О Кире.



Анна слушала молча, только сжимала его руку.



— Кира… — переспросила она. — Кто она?



— Девушка из архива. Помогла мне. Говорит, что ее мать работала с моим отцом. Показала фотографию. Я не знаю, можно ли ей верить.



— А веришь?



— Не знаю. После Бельского я никому не верю. Но она спасла мне жизнь.



Анна молчала. Ревность кольнула где-то внутри, но она отогнала это чувство. Не время. Не место.



— Где список? — спросила она.



— При мне. — Марк похлопал по груди. — Здесь, за пазухой. Но это опасно. Надо спрятать в надежное место.



— Спрячем. Вместе.



Он посмотрел на нее с благодарностью:



— Ты даже не представляешь, как я рад, что ты здесь. Одному было страшно. Очень страшно.



— Знаю, — сказала Анна. — Мне тоже было страшно. Все эти дни. Думала о тебе, молилась.



— Ты веришь в Бога?



— Научилась. На войне по-другому нельзя.



Марк кивнул. Они помолчали, сидя в этом холодном дворе, прижавшись друг к другу. Где-то далеко гудел город, где-то лаяли собаки, где-то кричали дети. Жизнь продолжалась.



— Надо идти, — сказал Марк. — Кира ждет. У нее есть убежище. Там можно спрятаться и решить, что делать дальше.



— Пойдем.



Они вышли из двора. Улица была пуста — те двое, видимо, ушли дальше. Марк повел Анну через переулки, дворами, закоулками, путая следы, то и дело оглядываясь.



— Ты научился этому в разведке? — спросила Анна.



— Да. Там нас учили уходить от слежки. Пригодилось.



Они шли около часа, пока не оказались в старом районе с облупившимися домами и заснеженными дворами. Марк остановился у одной из парадных:



— Здесь. Третий этаж.



Они поднялись по темной лестнице. Марк постучал условным стуком — три коротких, два длинных. Дверь открылась почти сразу.



На пороге стояла девушка — невысокая, с темными волосами и большими серыми глазами. Она оглядела Анну, потом Марка:



— Это она?



— Да. Анна.



— Заходите.



Они вошли в маленькую комнату, где топилась печка-буржуйка. Было тепло, пахло хлебом и дымом. Кира кивнула на табуреты:



— Садитесь, грейтесь. Чай будете?



— Будем, — ответил Марк.



Анна села, оглядывая комнату. Бедная обстановка, старый стол, две койки, икона в углу. На стене — фотография женщины с печальными глазами.



— Это твоя мать? — спросила Анна.



— Да, — ответила Кира. — Она погибла в блокаду.



— Сочувствую.



Кира кивнула, поставила чайник на печку. Потом повернулась к Анне:



— Марк много о тебе рассказывал. Ты та самая медсестра, которая слышала слова умирающего?



— Да.



— Значит, ты знаешь о списке больше, чем кто-либо.



— Я знаю только то, что он сказал перед смертью. Адрес, тайник, икону.



— Этого достаточно. Если бы не ты, мы бы никогда не нашли.



Анна посмотрела на Марка. Тот кивнул:



— Правда. Ты дала мне ключ.



Они пили чай, ели хлеб с тушенкой, которую Анна привезла с собой. Разговаривали вполголоса, хотя в комнате, кроме них, никого не было.



— Что теперь? — спросила Анна.



— Надо решить, кому отдать список, — ответил Марк. — У Киры есть человек в Смольном. Старый коммунист, переживший блокаду. Говорят, честный.



— Говорят? — переспросила Анна. — А ты сам видел?



— Нет. Но выбора нет.



Анна молчала. Внутри нее боролись страх и надежда. С одной стороны, надо было действовать. С другой — каждый неверный шаг мог стоить жизни.



— Когда пойдете? — спросила она.



— Завтра утром, — ответила Кира. — Сегодня уже поздно. И потом, надо, чтобы ты отдохнула с дороги.



Анна кивнула. Она действительно чувствовала, что силы на исходе.



— Ложись на мою койку, — сказала Кира. — Я посижу у печки.



— Нет, я не могу…



— Ложись, не спорь. Марк, принеси ей второе одеяло.



Марк достал из шкафа старое одеяло, постелил на койку. Анна разделась, легла, укрылась с головой. Тело гудело от усталости, глаза слипались.



— Спи, — услышала она голос Марка. — Я рядом.



И провалилась в сон.



Проснулась она от тихого разговора.



Марк и Кира сидели у печки, говорили вполголоса. Анна прислушалась.



— …не знаю, можно ли ему доверять, — говорил Марк. — После Бельского я вообще никому не верю.



— Я понимаю, — отвечала Кира. — Но другого выхода нет. Если мы не отдадим список, Луговой найдет нас. И тогда все пропало.



— А если тот человек в Смольном тоже из списка?



— Тогда мы умрем. Но по крайней мере, попытаемся.



Марк вздохнул:



— Ладно. Завтра решим. Сейчас надо поспать.



— Ты ложись. Я покараулю.



— Нет, ты тоже спи. Я сам.



Они спорили шепотом, и Анна улыбнулась в темноте. Хорошие люди. Свои. С ними можно идти до конца.



Она снова провалилась в сон, и на этот раз ей ничего не снилось.



Утром они позавтракали остатками тушенки и хлеба. Кира оделась, собралась:



— Я пойду одна. Если через два часа не вернусь — уходите. Прячьтесь где-нибудь. И не доверяйте никому.



— Я с тобой, — сказал Марк.



— Нет. Если нас схватят обоих — список пропадет. Пусть он останется у Анны.



Марк колебался.



— Она права, — сказала Анна. — Я спрячу список. А ты иди.



— Хорошо. — Марк достал из-за пазухи пожелтевший листок, протянул Анне. — Держи. Спрячь так, чтобы никто не нашел.



Анна взяла список. В руках он казался невесомым, но она знала, сколько весит эта бумага на самом деле. Она спрятала его за пазуху, к иконке и фотографии брата.



— Вернусь, — сказала Кира и быстро вышла из квартиры.



Марк и Анна остались вдвоем. Сидели у печки, молчали. Каждый думал о своем.



— Аня, — сказал Марк. — Ты не жалеешь, что приехала?



— Нет, — ответила она. — Ни секунды.



— Даже если мы погибнем?



— Даже если погибнем. Вместе.



Он взял ее руку, сжал в своих ладонях:



— Я люблю тебя. Знаю, сейчас не время говорить об этом, но…



— Я тоже люблю, — перебила она. — И время. Всегда время.



Они сидели, держась за руки, и ждали.



А за окнами кружился снег, и где-то далеко ухали пушки, и город жил своей трудной, военной жизнью.



Но здесь, в этой маленькой комнате, было тепло.



Потому что они были вместе.

ГЛАВА 21. УБЕЖИЩЕ

Декабрь 1944 года. Ленинград — Пушкин



Кира ушла около девяти утра.



Марк и Анна остались вдвоем в маленькой комнатке, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Время тянулось мучительно медленно. Анна сидела на койке, прижимая к груди вещмешок со списком, Марк ходил из угла в угол, то и дело поглядывая на часы.



— Перестань мельтешить, — не выдержала Анна. — Сядь.



— Не могу, — ответил он. — Нервы.



— Сядь. — Она похлопала по койке рядом с собой. — Давай просто посидим.



Марк послушался, сел рядом. Анна взяла его за руку — ладонь была холодной и влажной.



— Боишься? — спросила она.



— Боюсь, — признался он. — За тебя боюсь. За список. За Киру.



— Кира справится. Она сильная.



— Откуда ты знаешь?



— По глазам вижу. У нее такие глаза, как у людей, которые прошли через ад и выжили.



Марк посмотрел на нее с удивлением:



— Ты за пять минут больше поняла, чем я за несколько дней.



— Женщины вообще понятливее, — усмехнулась Анна. — Особенно когда речь о других женщинах.



— Ты ревнуешь?



— Немного, — честно призналась она. — Но это пройдет.



Марк хотел что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали — три коротких, два длинных. Условный стон.



Марк вскочил, бросился открывать. На пороге стояла Кира — бледная, запыхавшаяся, но живая.



— Заходи, — Марк втащил ее в комнату, запер дверь. — Ну что?



— Ничего, — выдохнула Кира. — Его нет. Того человека. Уехал в Москву два дня назад, вернется через неделю.



— Через неделю? — Марк схватился за голову. — Мы не продержимся неделю.



— Я знаю. Но есть другой вариант.



— Какой?



— Мой знакомый, историк, он работает в Пушкине, в комиссии по учету разрушений. Он может помочь. Но надо ехать туда.



— В Пушкин? — Марк нахмурился. — Там опасно. Там те двое…



— А здесь не опасно? — возразила Кира. — Здесь Луговой, там — бандиты. Выбирать не из чего.



Марк посмотрел на Анну. Та молчала, но в глазах ее читалась готовность к любому развитию событий.



— У меня есть идея получше, — сказала Анна. — В Пушкине, во дворце, живет смотрительница. Нина Ивановна. Марк мне рассказывал о ней в письмах. Это надежный человек. У нее подвал, там можно спрятаться.



Марк удивленно поднял брови:



— Идея на самом деле хорошая.



— Ты сам мне писал. Помнишь? «Город встречает гостей хлебом-солью». Я поняла, что у тебя есть кто-то в Пушкине. А кто еще может встречать хлебом-солью, кроме старой смотрительницы?



Марк смотрел на нее с восхищением:



— Ты гениальна.



— Нет, я просто внимательная, — улыбнулась Анна. — Так что, едем?



— Едем. Кира, ты с нами?



— Да. Одной здесь оставаться страшно.



Они собрались быстро. Марк сунул за пазуху икону, Анна — список. Кира взяла винтовку, которая стояла в углу. На вопрос Марка «Откуда?» ответила коротко: «Трофейная. С войны осталась».



Вышли на улицу. Мороз крепчал, ветер гнал поземку по заснеженным тротуарам. Они быстро шли к вокзалу, то и дело оглядываясь, проверяя, нет ли слежки.



На вокзале было людно. Они смешались с толпой, купили билеты, сели в электричку. Вагон был холодным, окна заиндевели. Анна прижалась к Марку, стараясь согреться.



— Ты как? — спросил он.



— Нормально. Страшно только.



— Я рядом.



Она кивнула и закрыла глаза.



В Пушкине вышли через час. Город встретил их тишиной и разрушениями. Снег скрипел под ногами, ветер завывал в развалинах. Они быстро пошли знакомыми Марку дворами, петляя, путая следы.



— Ты уверен, что за нами никто не идет? — спросила Кира.



— Нет, — честно ответил Марк. — Но стараюсь.



Они подошли к Екатерининскому дворцу с тыльной стороны, где Марк уже бывал. Дверь в подвал была приоткрыта — видимо, старуха ждала.



Марк постучал — три коротких, два длинных. Дверь открылась сразу.



— Заходите, заходите, — засуетилась Нина Ивановна. — Замерзли небось. Сейчас чай поставлю.



Они спустились в подвал. Здесь было тепло — топилась печка-буржуйка, пахло дымом и картошкой. Анна огляделась: маленькая каморка, койка, стол, два табурета, икона в углу. Убого, но чисто и уютно.



— Это Анна, — представил Марк. — Моя… невеста.



Нина Ивановна всплеснула руками:



— Красавица-то какая! Здравствуй, милая. Садись, грейся. Сейчас картошечки сварю.



— Спасибо, — сказала Анна. — Вы очень добры.



— Какая там доброта, — отмахнулась старуха. — Выживаем как можем. А вы, я вижу, по делу?



— По делу, — подтвердил Марк. — Нам нужно спрятаться на пару дней. Можно?



— Можно, — кивнула Нина Ивановна. — Места мало, но поместимся. Я на полу постелю.



— Не надо, мы сами.



Они сидели в тесной каморке, пили кипяток, ели картошку. Анна чувствовала, как тепло разливается по телу, как уходит напряжение последних дней. Рядом был Марк, рядом были добрые люди. Хоть ненадолго, но можно было выдохнуть.



— Ну, показывай, что нашел, — сказала Нина Ивановна, когда они поели.



Марк достал из-за пазухи икону, развернул тряпку, положил на стол.



— Это та самая? — спросила старуха, крестясь.



— Та самая. Дядя Коля спрятал.



— Царство ему небесное, — вздохнула Нина Ивановна. — Значит, не зря старался.



Марк достал пожелтевший листок. Развернул на столе, пригладил ладонью.



— Вот он, список.



Анна и Кира склонились над бумагой. Сорок семь строк. Сорок семь имен. Мелкий, убористый почерк, пометки на полях.



— Страшно, — тихо сказала Кира. — Столько людей…



— Читай, — попросила Анна. — Вслух.



Марк начал читать:



— Петров И. И., завхоз. Указывал места хранения ценностей. Сидорова М. П., переводчица. Помогала на допросах. Иванов В. К., реставратор. Участвовал в демонтаже Янтарной комнаты…



— Бельский В. Н., — прочитал Марк. — Профессор. Поддерживал переписку с оккупационными властями, сообщал о местах хранения книг и рукописей.



— Тот самый, что убит? — спросила Анна.



— Тот самый.



Он читал дальше. Сорок четвертая строка, сорок пятая, сорок шестая…



И вдруг Анна вскрикнула.



— Что? — Марк поднял голову.



— Это… — Анна ткнула пальцем в листок. — Эта фамилия. Я ее знаю.



Марк посмотрел на строку:



Кравчук С. М., 1903 г.р., бывший сотрудник НКВД. В период оккупации работал в немецкой комендатуре, занимался опознанием и арестом партизан и подпольщиков. После войны, скрывая прошлое, служил в фильтрационном лагере под Калинином, где, пользуясь служебным положением, уничтожал документы, изобличающие его самого и его сообщников.



— Кравчук, — повторила Анна. — Это он меня допрашивал. В фильтрационном лагере.



— Тот самый лейтенант?



— Да. Молодой, злой, с холодными глазами. Он кричал на меня, угрожал расстрелом. И если бы не Козырев, который подтвердил мои слова, он бы меня…



Она не договорила. Марк обнял ее за плечи:



— Тише, тише. Ты прошла через это. Ты выжила.



— Но он… он же предатель! — Анна смотрела на список расширенными глазами. — Он ловил партизан, а потом служил в фильтрационном лагере и уничтожал документы. И я, дура, думала, что он просто выполняет свою работу!



— Таких много, — мрачно сказала Кира. — Предатели, которые после войны перекрасились, стали своими, получили должности. И теперь они боятся, что правда всплывет.



— Потому они и охотятся за списком, — добавил Марк. — Чтобы уничтожить.



Нина Ивановна перекрестилась:



— Господи, сколько же зла на земле… И как с этим бороться?



— Правдой, — сказал Марк. — Только правдой.



Они сидели в подвале, при свете коптилки, и смотрели на список. Сорок семь имен. Сорок семь предателей. И среди них — тот, кто чуть не сломал жизнь Анне.



— Что теперь? — спросила Кира.



— Теперь мы должны передать список в надежные руки, — ответил Марк. — Тем, кто не даст его уничтожить. Тем, кто накажет предателей.



— Но кому? — спросила Анна. — Если даже в фильтрационных лагерях сидят такие, как Кравчук?



— Есть люди, — сказала Кира. — В Москве, в Центральном комитете. Мой знакомый из Смольного может выйти на них.



— Но он уехал.



— Вернется через неделю. Надо продержаться.



Неделя. В подвале, с одной старухой, с опасностью, которая подстерегала за каждым углом. Анна посмотрела на Марка. Тот кивнул:



— Продержимся. Вместе.



Она улыбнулась. Впервые за долгое время — улыбнулась по-настоящему.



— Вместе так вместе.



Нина Ивановна засуетилась, достала еще картошки, поставила чайник. Кира сидела у стены, задумавшись о своем. Марк и Анна держались за руки.



За окнами выл ветер, где-то далеко ухали пушки. Война продолжалась.

ГЛАВА 22. ЧУЖИЕ СРЕДИ СВОИХ

Декабрь 1944 года. Пушкин, подвал Екатерининского дворца



Ночь в подвале тянулась медленно.



Анна сидела у печки, глядя на огонь. Марк дремал, привалившись к стене. Кира лежала на койке, укрывшись шинелью, но не спала — глаза ее были открыты, смотрели в потолок. Нина Ивановна хлопотала у печки, помешивала картошку в чугунке.



— Не спится? — спросила старуха, поглядывая на Анну.



— Не спится, — ответила та. — Мысли всякие в голову лезут.



— О чем мысли?



— О том списке. О людях, которые там. О том, сколько зла вокруг.



Нина Ивановна вздохнула, присела рядом на табурет:



— Зла много, это верно. Но и добра немало. Ты на нас посмотри — мы же вот собрались, чужие вроде люди, а вместе. Держимся друг за друга.



— Это правда, — согласилась Анна. — Но те, кто в списке… они же свои были. Русские люди. А помогали врагу.



— Это ты про предателей? — старуха покачала головой. — Были, были такие. Я много чего видела за эти годы. Страшно вспоминать.



— Расскажите, — попросила Анна. — Если можете.



Нина Ивановна помолчала, глядя на огонь. Потом начала говорить — тихо, размеренно, словно читала старую, много раз пережитую книгу.



— Когда немцы пришли, я здесь, во дворце, уже работала. Не смотрительницей — уборщицей тогда была. Но все видела, все слышала. Они тут штаб устроили, ходили по залам, всё рассматривали, приценивались. А потом начали вывозить.



— Янтарную комнату? — спросила Анна.



— И её тоже. Я сама видела, как ящики грузили. Большие, тяжелые. Немцы суетились, кричали, а наши — местные, из Пушкина — помогали. Носили, грузили, упаковывали. Не по принуждению — добровольно. За пайку, за право жить.



— Вы знали их?



— Знала, — кивнула Нина Ивановна. — По именам знала. По фамилиям. Кто где жил, кто чем занимался. Многие потом с немцами ушли. А некоторые остались.



— И сейчас живут здесь? В Ленинграде?



— А где ж им жить? — старуха усмехнулась. — Война кончится, они опять своими станут. Документы новые получат, должности. И никто не узнает, что они предатели.



Марк зашевелился, открыл глаза:



— Вы говорите о ком-то конкретном?



— Говорю, — ответила Нина Ивановна. — Был тут один. Звали его… — она задумалась, вспоминая. — Сергей Петрович Ковалев. До войны работал в дворцовой канцелярии, писарем. А при немцах пошел к ним в услужение. Помогал списки составлять — кого из местных можно использовать, кого выселять, кого расстрелять.



Марк сел, напрягся:



— Ковалев? Я знаю эту фамилию. Кажется, в списке есть.



Он достал из-за пазухи пожелтевший листок, развернул, пробежал глазами:



— Да. Вот: «Ковалев С. П., 1905 г.р., писарь. В период оккупации работал в немецкой комендатуре, участвовал в составлении списков лиц, подлежащих выселению и уничтожению. После ухода немцев скрылся, предположительно находится в Ленинграде».



— Находится, — подтвердила Нина Ивановна. — Я его видела. Месяц назад, когда в город ездила. Он в Ленсовете работает. В отделе снабжения. При делах, при должности.



У Марка перехватило дыхание:



— В Ленсовете? Вы уверены?



— Уверена. Он меня не узнал — я старая, худая, в платке. А я его сразу признала. Глаза те же — пустые, холодные. Такие глаза только у предателей бывают.



Анна и Кира переглянулись. Если Ковалев в Ленсовете, значит, он имеет доступ к информации, к документам, к людям. Он может уничтожить следы, замести улики. И он наверняка знает, что список существует. Знает и боится.



— Это хуже, чем я думал, — сказал Марк. — Если такие люди засели в органах власти, то список — действительно бомба. Они сделают все, чтобы его уничтожить.



— Или использовать, — добавила Кира. — Шантажировать тех, кто в списке, или тех, кто боится в него попасть.



— Значит, отдавать список местным властям нельзя, — заключила Анна. — Они могут быть связаны с этими людьми.



— А кому можно? — спросила Кира.



Марк встал, прошелся по тесной каморке:



— Только на самый верх. В Москву. В Центральный комитет. Тем, кто реально борется с предателями, а не прикрывает их.



— Но как туда попасть? — Анна покачала головой. — У нас нет ни связей, ни денег, ни возможностей. Мы даже из Ленинграда выбраться не можем — Луговой ищет, бандиты рыщут.



— Есть один путь, — сказала Кира. — Мой знакомый из Смольного, о котором я говорила. Он не просто работник, он связан с Москвой. Если он вернется и мы передадим список ему, он сможет отправить его по назначению.



— А если он тоже из этих? — спросил Марк.



— Не знаю, — честно ответила Кира. — Но другого выхода нет.



Тишина повисла в подвале. Только печка потрескивала да ветер выл за окнами.



— Значит, будем ждать, — сказала Анна. — Ждать и надеяться.



— И готовиться к худшему, — добавил Марк. — Если они нас найдут…



— Не найдут, — твердо сказала Нина Ивановна. — Я вас спрячу. Тут такие углы есть, что никто не отыщет. Я весь дворец знаю как свои пять пальцев.



— Спасибо, Нина Ивановна, — сказала Анна. — Вы нас спасаете.



— Не за что, милая. Вы за правое дело боретесь. А за правое дело и помереть не жалко.



Старуха перекрестилась на икону в углу. Анна тоже перекрестилась — привычка, появившаяся на войне.



Марк смотрел на них и думал: сколько же таких простых, незаметных людей держат на своих плечах эту страну? Сколько их погибло, сколько выжило, сколько еще погибнет? И ради чего? Ради правды? Ради памяти? Ради того, чтобы предатели не ушли от ответа?



Он знал ответ. Ради всего сразу.



— Ложитесь спать, — сказала Нина Ивановна. — Завтра новый день. А там видно будет.



Они послушались. Улеглись кто на койку, кто на полу, укрывшись шинелями. Анна прижалась к Марку, чувствуя его тепло.



— Страшно? — шепнул он.



— Страшно, — призналась она. — Но с тобой не так страшно.



— Я рядом. Всегда рядом.



Она закрыла глаза и провалилась в сон.



Утром их разбудил стук в дверь.



Марк вскочил первым, схватился за пистолет. Кира тоже поднялась, сжимая винтовку. Нина Ивановна замерла у печки.



Стук повторился — три коротких, два длинных. Условный сигнал.



— Свои, — выдохнула Кира. — Это он.



Она бросилась к двери, отодвинула засов. В подвал ввалился мужчина — высокий, худой, в потертой шинели, с усталым, но живым лицом.



— Кира! — воскликнул он. — Жива! А я уж думал…



— Жива, — ответила она. — Заходи. Это свои.



Мужчина вошел, оглядел подвал, увидел Марка и Анну:



— А это кто?



— Друзья, — сказала Кира. — Те, у кого список.



Мужчина присвистнул:



— Тот самый список?



— Тот самый.



Он протянул руку Марку:



— Алексей Иванович, из Смольного. Можно просто Леша.



— Марк. — Они пожали руки. — Вы тот человек, о котором говорила Кира?



— Тот самый. Вернулся вчера, сразу поехал искать. Кира оставила записку с адресом.



— Вы знаете, что в списке? — спросила Анна.



— Догадываюсь. Кира рассказывала. Имена предателей, помогавших вывозить Янтарную комнату.



— И не только, — сказал Марк. — Там и те, кто сейчас в Ленсовете сидит. И в фильтрационных лагерях.



Алексей Иванович помрачнел:



— Я так и думал. Поэтому и приехал сам, без охраны. Такое дело доверять нельзя никому.



— Что будем делать? — спросила Кира.



— Список надо отправить в Москву. У меня есть человек в ЦК, старый друг, еще по гражданской. Ему можно доверять.



— Когда?



— Сегодня же. Я отвезу список в Ленинград, перешлю с оказией. А вы оставайтесь здесь. Если все будет хорошо — через неделю получите весточку.



— А если нет? — спросила Анна.



— Тогда… не хочу думать.



Марк достал список, протянул Алексею Ивановичу:



— Держите. И берегите его пуще глаза.



— Берегите себя, — ответил тот, пряча листок за пазуху. — Вы сделали большое дело. Теперь моя очередь.



Он ушел так же быстро, как появился. Кира проводила его до двери, заперла засов.



— Ты ему веришь? — спросил Марк.



— Верю, — ответила Кира. — Он единственный, кто не подвел за все эти годы.



— Будем надеяться.



Они сидели в подвале, прислушиваясь к каждому шороху. За окнами светало. Начинался новый день.



И, может быть, последний день их заточения.

ГЛАВА 23. ЗАСАДА В БИБЛИОТЕКЕ

Декабрь 1944 года. Пушкин — Ленинград



Двое суток прошли в томительном ожидании.



Анна считала часы, глядя на огонь в печке. Марк метался по тесной каморке, как зверь в клетке. Кира сидела у стены, задумчиво глядя в одну точку. Нина Ивановна хлопотала по хозяйству, варила картошку, топила печь, но и она заметно нервничала.



— Долго что-то твой Леша, — сказал Марк, поглядывая на Киру. — Уже вторые сутки.



— Он сказал — ждать, — ответила Кира. — Значит, надо ждать.



— А если его перехватили? Если список попал к Луговому?



— Тогда бы мы уже знали. Сюда бы нагрянули.



Марк вздохнул. Логично, но тревога не отпускала.



К вечеру второго дня он принял решение:



— Я пойду в библиотеку.



— Зачем? — встрепенулась Анна.



— У меня там есть старые связи. Люди, которые могут знать, кому можно доверять в НКВД. Если Лешу перехватили, надо искать другой путь.



— Это опасно, — сказала Кира. — За библиотекой наверняка следят.



— Я осторожно. Переоденусь, изменю внешность.



— Я с тобой, — вскочила Анна.



— Нет. — Марк положил руку ей на плечо. — Ты останешься здесь. Если со мной что-то случится, ты должна сохранить икону. В ней копия списка. Я сделал вчера ночью.



Анна хотела возразить, но поняла: он прав. Кто-то должен остаться в убежище.



— Хорошо, — сказала она. — Но будь осторожен. Пожалуйста.



— Буду.



Марк переоделся в гражданскую одежду, которую дала Нина Ивановна — старый ватник, шапку-ушанку, валенки. Сунул за пазуху пистолет, на всякий случай.



— Я провожу до станции, — вызвалась Кира.



— Идем.



Они вышли в ночь. Мороз крепчал, ветер гнал поземку по заснеженным улицам. Кира шла рядом, молчала, только изредка поглядывала на Марка.



— Ты ей доверяешь? — спросила она вдруг.



— Кому? Анне?



— Да.



— Как себе, — ответил Марк. — Она спасла мне жизнь. Не один раз.



— А мне?



Марк посмотрел на нее. В свете луны лицо Киры казалось бледным, почти прозрачным.



— Не знаю, — честно сказал он. — Ты спасла меня в парке. Но после Бельского… Я никому не верю.



— Правильно, — усмехнулась Кира. — На войне вообще никому верить нельзя.



Они дошли до станции. Электричка уже ждала — старый, дребезжащий вагон с замерзшими окнами.



— Я поеду один, — сказал Марк. — Ты возвращайся к Анне.



— Хорошо. Удачи.



Она пожала ему руку и исчезла в темноте. Марк сел в вагон. Поезд тронулся, унося его в Ленинград.



В библиотеку он пришел через час.



Здание стояло такое же мрачное, как и в прошлый раз — стены в выбоинах, окна заколочены фанерой. Но дверь была открыта, внутри горел свет.



Марк вошел, огляделся. В вестибюле никого не было. Только старая гардеробщица дремала на стуле.



— Мне нужно в читальный зал, — сказал Марк.



— Проходи, — махнула она рукой, не открывая глаз.



Он поднялся на второй этаж. В читальном зале было пусто — только несколько человек сидели за столами, уткнувшись в книги. Марк прошел к своему обычному месту, сел, сделал вид, что читает.



Ждал.



Через полчаса дверь открылась, и вошла Кира.



Марк удивился:



— Ты? Как ты здесь?



— Поехала следом, — сказала она, садясь напротив. — Показалось, тебе может понадобиться помощь.



— Но Анна…



— С ней все хорошо. Нина Ивановна присмотрит.



Марк смотрел на нее, и вдруг что-то кольнуло внутри. Слишком быстро. Слишком удобно. Слишком вовремя.



— Кира, — сказал он тихо. — Зачем ты здесь на самом деле?



Она улыбнулась:



— Затем же, зачем и ты. Ищу правду.



— Правду?



— Ну да. — Она вдруг стала серьезной. — Слушай, Марк, я знаю, кому можно доверять в НКВД. Есть один человек, старый друг моей матери. Он здесь, в библиотеке, в подсобке. Ждет нас.



— Почему не вышел?



— Не может. Скрывается. Пойдем.



Марк колебался. Что-то было не так. Но Кира смотрела на него открыто, доверчиво. И потом, выхода не было.



— Идем.



Они вышли из читального зала, прошли по коридору, спустились по лестнице в полуподвал. Здесь было темно, пахло сыростью и плесенью.



— Сюда, — Кира открыла какую-то дверь.



Марк шагнул внутрь.



И в ту же секунду свет в коридоре погас.



Он обернулся — Кира исчезла. Вместо нее из темноты выступили две фигуры.



— Попался, лейтенант, — услышал он знакомый голос.



Те двое. Из парка.



Марк рванул пистолет, но первый удар пришелся по руке — оружие отлетело в сторону. Второй удар — в лицо. Он упал, но тут же вскочил, ударил одного ногой в живот, второго — кулаком в челюсть.



Завязалась драка. В темноте, на ощупь, Марк бил, уворачивался, падал, снова вставал. Он чувствовал, что силы неравны — их двое, он один.



Вдруг острая боль пронзила плечо. Нож. Его ударили ножом.



Марк закричал, но не остановился. Схватил одного за горло, ударил головой о стену. Тот обмяк. Второй отступил, выставив перед собой нож.



— Сдохни, гад, — прошипел он.



Марк рванулся к двери. Второй прыгнул следом, но промахнулся — нож пропорол воздух. Марк выскочил в коридор, побежал, зажимая рукой раненое плечо.



Кровь хлестала, заливала рукав, капала на пол. Он бежал, не разбирая дороги, натыкаясь на стены, падая, поднимаясь.



Сзади слышались крики, топот. Погоня.



Он вылетел на улицу, рванул в переулок, потом в другой, в третий. Петлял, заметал следы, как учили в разведке. Бежал, пока хватало сил.



А потом силы кончились.



Он упал в какой-то подворотне, прижался спиной к холодной стене. Плечо горело огнем, рубашка намокла от крови.



Надо было перевязать. Но чем?



Он разорвал рубашку, кое-как замотал рану. Пульсирующая боль отдавала в голову, темнело в глазах.



— Держись, — сказал он себе. — Не смей умирать. Анна ждет.



Он поднялся и пошел дальше. Куда — не знал. Просто шел, держась за стены, чтобы не упасть.



Очнулся он уже в электричке. Как сел, когда — не помнил. Просто вдруг увидел за окном знакомые развалины Пушкина.



Надо было выходить.



Он встал, вышел на перрон. Ноги не слушались, перед глазами плыло. Но он шел. Шел к дворцу. К Анне.



В подвал он ввалился уже без сил.



— Марк! — Анна бросилась к нему, подхватила, не дала упасть. — Господи, что с тобой?



— Кира… — прохрипел он. — Предала… Засада…



Анна уложила его на койку, разорвала окровавленную рубашку. Рана была глубокой, но, кажется, не смертельной.



— Нина Ивановна, воды! — крикнула она. — Кипятку! Бинты!



Старуха засуетилась у печки. Анна промыла рану, перевязала. Марк лежал с закрытыми глазами, стиснув зубы.



— Держись, — шептала она. — Держись, родной. Я рядом.



— Она… предала… — повторял он. — Все это время… работала на Лугового…



— Знаю. Молчи. Тебе нельзя говорить.



Она сидела рядом, держа его за руку, и смотрела, как он засыпает — тяжелым, больным сном. За окнами выл ветер. И подвал оставался единственным подходящим убежищем.

ГЛАВА 24. ИСПОВЕДЬ

Декабрь 1944 года. Пушкин, подвал Екатерининского дворца



Ночь опустилась на развалины Пушкина черным, беспросветным покрывалом.



В подвале было тихо. Только потрескивала печка-буржуйка да завывал ветер в разбитых окнах дворца. Где-то далеко, за лесом, ухали пушки — наши били по немецким позициям, война не прекращалась ни на минуту.



Марк лежал на койке, укрытый старой шинелью. Лицо его было бледным, почти прозрачным в свете коптилки. Глаза закрыты, дыхание неровное, со свистом. Анна сидела рядом на табурете, держала его за руку и смотрела, как он спит.



Рана на плече была перевязана чистыми бинтами, которые дала Нина Ивановна. Кровь остановили, но опасность заражения оставалась. Анна сделала все, что могла, — промыла, зашила тонкой иглой, наложила повязку. Теперь оставалось только ждать.



Нина Ивановна ушла в дальний угол подвала, сказала: «Покурю, а вы посидите». Она понимала, что им нужно побыть вдвоем.



Анна смотрела на Марка и думала о том, как быстро все изменилось. Еще месяц назад она была просто медсестрой в медсанбате, перевязывала раненых, мечтала выжить и дождаться конца войны. А теперь — она в разрушенном дворце, с любимым человеком, который ранен, за которым охотятся предатели, и у нее под рубашкой — список, от которого зависит жизнь многих людей.



Страшно. Очень страшно. Но почему-то не так страшно, как должно быть.



Потому что он рядом.



Марк застонал во сне, дернулся. Анна сжала его руку:



— Тише, тише. Я здесь. Я рядом.



Он открыл глаза. Несколько секунд смотрел на нее непонимающе, потом узнал, улыбнулся слабой улыбкой:



— Аня… Ты здесь…



— Здесь. Никуда не уходила.



— Сколько времени?



— Ночь. Ты проспал несколько часов.



Он попытался приподняться, застонал от боли, упал обратно на подушку.



— Лежи, — строго сказала Анна. — Тебе нельзя двигаться. Рана серьезная.



— Ерунда, — прохрипел он. — Не в первый раз.



— А я говорю — лежи. Я врач, мне виднее.



Он усмехнулся, но спорить не стал. Лежал, глядя на нее. В глазах его было столько нежности, что у Анны защипало в носу.



— Аня, — сказал он тихо. — Я должен тебе кое-что сказать.



— Говори.



— Если я не доживу до утра…



— Замолчи, — перебила она. — Не смей так говорить. Ты будешь жить. Ты должен жить.



— Аня, послушай. Мы на войне. Завтра может не наступить ни для тебя, ни для меня. И я хочу, чтобы ты знала.



Она молчала, сжимая его руку.



— Я полюбил тебя с первого взгляда, — сказал он. — Помнишь, у колодца? Ты стояла такая строгая, уставшая, а глаза… глаза у тебя были живые. Посреди всей этой смерти — живые.



— Помню, — прошептала она.



— Я тогда подумал: вот она, моя судьба. Глупо, да? Война, кровь, смерть — а я о судьбе.



— Не глупо.



— А ты? — он посмотрел на нее вопросительно. — Ты когда поняла?



Анна помолчала, вспоминая:



— Когда ты уезжал в Ленинград. Я стояла на крыльце и смотрела, как твоя машина скрывается за поворотом. И вдруг поняла: если ты не вернешься, мне будет незачем жить.



— Аня…



— Я раньше не боялась смерти, — продолжала она. — Шла под пули, перевязывала под обстрелами, не думала о себе. А теперь… теперь боюсь. Не за себя — за тебя. Впервые за всю войну мне есть что терять.



Марк притянул ее к себе, обнял здоровой рукой. Она уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как бьется его сердце — ровно, сильно, живое.



— Ты не потеряешь, — прошептал он. — Я никуда не уйду. Обещаю.



— Не обещай. На войне нельзя обещать.



— Можно. Я обещаю.



Они лежали молча, слушая, как завывает ветер за стенами подвала. Где-то далеко ухали пушки, где-то лаяли собаки, где-то, может быть, умирали люди. Но здесь, в этом маленьком убежище, было тепло и тихо.



— Марк, — сказала Анна. — Расскажи мне о себе. О том, каким ты был до войны.



— До войны… — он задумался. — До войны я был студентом. Учился на историческом, мечтал стать ученым, как отец. Много читал, спорил с друзьями о поэзии, о философии. Любил гулять по ночам, когда город пустел, и представлять, что я — герой Достоевского, бреду по Петербургу.



— А девушка у тебя была?



— Была. — Он вздохнул. — Катя. Мы вместе учились. Красивая, умная, из хорошей семьи. Когда началась война, она уехала в эвакуацию. Писала сначала, потом письма перестали приходить. Наверное, вышла замуж за кого-то другого.



— Ты жалеешь?



— Нет. — Он посмотрел на Анну. — Не жалею. Потому что если бы не война, я бы никогда не встретил тебя.



Она улыбнулась, погладила его по щеке:



— А я до войны в деревне жила. Работала, помогала матери, мечтала выучиться на врача. Простая жизнь, простая девушка. Никаких тебе поэтов, никаких ночных прогулок.



— Ты не простая, — сказал Марк. — Ты самая удивительная из всех, кого я встречал.



— Почему?



— Потому что ты настоящая. Ты не играешь, не притворяешься. Ты просто есть. И когда я рядом с тобой, я тоже становлюсь настоящим.



Анна почувствовала, как слезы подступают к глазам. Она не плакала давно — с того самого дня, как узнала о гибели семьи. А тут — слезы сами потекли по щекам.



— Ты чего? — испугался Марк.



— Ничего, — всхлипнула она. — Просто… никто мне никогда такого не говорил.



— Значит, все впереди. Я буду говорить тебе это каждый день.



— Каждый день — это долго.



— А мы никуда не спешим. У нас вся жизнь впереди.



Она посмотрела на него долгим взглядом. В свете коптилки лицо его казалось бледным, измученным, но глаза горели живым огнем. Огнем, который зажегся в ней ответным пламенем.



— Марк, — сказала она тихо. — Я боюсь.



— Чего?



— Того, что завтра может не быть. Что мы не успеем. Что умрем, так и не узнав…



Она не договорила. Он притянул ее к себе, поцеловал. Долго, нежно, осторожно, словно боялся спугнуть.



Анна ответила. И в этом поцелуе было все — и страх, и надежда, и любовь, и отчаяние. И желание жить. Жить здесь и сейчас, потому что завтра может не наступить.



Она отстранилась, посмотрела на него:



— Ты ранен. Тебе нельзя…



— Мне можно все, — перебил он. — Аня, я хочу быть с тобой. Не завтра, не после войны. Сейчас. Пока мы живы.



Она молчала. Внутри боролись страх, стыд, желание. И желание побеждало.



— Я тоже, — прошептала она. — Я тоже хочу.



Он осторожно, стараясь не тревожить раненое плечо, привлек ее к себе. Она прильнула к нему, чувствуя тепло его тела, биение его сердца. И в этом объятии не было ничего, кроме любви — чистой, настоящей, выстраданной.



Нина Ивановна, услышав тихие голоса, еще глубже забилась в свой угол, прикрыла глаза, делая вид, что спит. Она понимала — сейчас им никто не должен мешать.



За окнами выл ветер. Где-то ухали пушки. Война продолжалась.



Но здесь, в этом подвале, среди руин великого дворца, двое людей любили друг друга. Любили так, как будто завтра не наступит никогда.



И может быть, так оно и было.



Утро наступило неожиданно.



Серый свет просочился сквозь щели в двери, осветил тесную каморку. Анна открыла глаза и первое, что увидела, — лицо Марка. Он спал, положив голову ей на плечо, дышал ровно и спокойно. Рана, кажется, не беспокоила его.



Она лежала не двигаясь, боясь потревожить его сон. Смотрела на любимое лицо — бледное, исхудавшее, но такое родное. И думала о том, что произошло ночью.



Стыда не было. Только покой и счастье. Странное, невозможное счастье посреди войны, посреди смерти, посреди всего этого ужаса.



Марк пошевелился, открыл глаза. Увидел ее, улыбнулся:



— Доброе утро.



— Доброе.



— Ты здесь.



— Здесь.



— Я не сплю?



— Нет, не спишь.



Он приподнялся на локте, застонал — плечо дало о себе знать.



— Больно?



— Терпимо.



Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом:



— Ты не жалеешь?



— Нет, — ответила она твердо. — Ни капли.



— Я тоже. — Он поцеловал ее в лоб. — Спасибо тебе.



— За что?



— За то, что ты есть. За то, что приехала. За то, что любишь.



Она улыбнулась. Впервые за долгое время — светло, открыто, по-настоящему.



В дверь постучали — осторожно, деликатно. Голос Нины Ивановны:



— Вставайте, детки. Картошка поспела. И чай готов.



Анна прыснула, закрыв лицо рукой. Марк засмеялся — и закашлялся от боли.



— Идем, — сказала Анна. — А то старуха обидится.



Они оделись, вышли в общую часть подвала. Нина Ивановна хлопотала у печки, делала вид, что ничего не замечает. Поставила на стол тарелки с картошкой, кружки с кипятком.



— Ешьте, — сказала она. — Силы нужны. День сегодня трудный будет.



— Что случилось? — насторожился Марк.



— Пока ничего. Но я чую — неспокойно. В городе стрельба была ночью. И машины ездили.



Марк и Анна переглянулись.



— Надо уходить, — сказал Марк. — Если Луговой узнал, что мы здесь…



— Успеем, — перебила Нина Ивановна. — Сначала поешьте. На голодный-то желудок и воевать не с руки.



Они ели молча. Картошка была вкусной, горячей, рассыпчатой. Анна смотрела на Марка, на старуху, на эту убогую, но такую уютную каморку — и не хотелось уходить. Хотелось остаться здесь навсегда, спрятаться от войны, от смерти, от предательства.



Но нельзя. Их ждал Ленинград. Их ждала правда. Их ждала битва.



— Я люблю тебя, — сказала она Марку просто, как о чем-то само собой разумеющемся.



Он поднял на нее глаза:



— И я тебя.



Нина Ивановна отвернулась, промокнула глаза кончиком платка.



— Ладно, — сказала она. — Идите. А я тут приберу. Если что — я всегда здесь. Приходите, если выживете.



— Спасибо вам за все, — сказала Анна, обнимая старуху.



— Спасибо, Нина Ивановна, — добавил Марк. — Вы нас спасли.



— Не за что, — всхлипнула она. — Идите уже. И берегите друг друга.



Они вышли из подвала. Утро было морозным, солнечным — редкий подарок для декабря. Снег искрился на солнце, развалины дворца казались почти красивыми в этом свете.



Марк взял Анну за руку:



— Готова?



— Готова.



— Тогда пошли. Нас ждут великие дела.



Они пошли по заснеженной дороге, оставляя за собой следы. Впереди был Ленинград. Впереди была опасность. Впереди была жизнь.



И они были вместе.

ГЛАВА 25. ПРЕДАТЕЛЬ ОБНАРУЖЕН

Декабрь 1944 года. Пушкин, окрестности Екатерининского дворца



Они прошли около километра, когда Анна остановилась.



— Марк, нам нельзя возвращаться в подвал.



— Почему? — он повернулся к ней, придерживая раненую руку.



— Если Луговой уже здесь, он будет искать. Нина Ивановна одна, беззащитная. Если они придут, она не сможет спрятаться.



Марк нахмурился:



— Ты права. Надо предупредить ее.



— И забрать с собой. Нельзя оставлять ее одну.



Они развернулись и быстро пошли обратно. Мороз крепчал, ветер бросал в лицо колючую снежную крупу. Марк то и дело оглядывался, проверяя, нет ли слежки. Анна шла рядом, сжимая в кармане пистолет — тот самый, трофейный, который дал ей Марк.



Подвал встретил их теплом и запахом картошки. Нина Ивановна хлопотала у печки, увидев их, всплеснула руками:



— Вернулись? А я уж думала, прощались навсегда.



— Нина Ивановна, — сказал Марк, — нам нужно поговорить.



— Говорите. — Старуха присела на табурет, вытирая руки о фартук.



— Вы говорили, что в городе стрельба была ночью. И машины ездили. Вы не знаете, кто это мог быть?



— Знаю, — тихо ответила Нина Ивановна. — Я потому и насторожилась. Утром ходила к знакомой на рынок, слышала разговоры. В Пушкин приехал какой-то капитан из контрразведки. Ищет двух молодых людей — парня и девушку. Описание — вылитые вы.



Анна и Марк переглянулись.



— Луговой, — сказал Марк. — Больше некому.



— Он был в комендатуре, — продолжала Нина Ивановна. — Разговаривал с нашими военными. Спрашивал, не видели ли кого. Обещал награду за информацию.



— Значит, они будут прочесывать дома, — сказала Анна. — Подвалы, развалины. Нас найдут.



— Не найдут, — твердо сказала Нина Ивановна. — Я вас спрячу. Тут такие места есть…



— Нет, — перебил Марк. — Если они начнут обыскивать дворец, найдут обязательно. И вас убьют за укрывательство.



— Пусть убивают, — махнула рукой старуха. — Мне жить осталось немного. А вы молодые, вам жить надо.



— Нина Ивановна, — Анна подошла, обняла ее. — Мы не допустим, чтобы вы пострадали из-за нас. Мы уйдем.



— Куда? — старуха всплеснула руками. — Кругом враги, кругом смерть. Куда вы пойдете?



Марк молчал, глядя на огонь в печке. Потом сказал:



— Есть один человек. Военный комендант Пушкина. Полковник Горелов.



— Горелов? — Нина Ивановна нахмурилась. — Слышала о нем. Говорят, честный. Не мародер, не взяточник. Из старых кадров.



— Я о нем тоже слышал, — подтвердил Марк. — В разведке рассказывали. Он из тех, кто блокаду пережил, в окопах сидел, людей не предавал.



— Ты хочешь пойти к нему? — спросила Анна.



— Хочу. Другого выхода нет. Если Луговой нас найдет — мы погибнем. А если мы придем к Горелову и он окажется честным — у нас есть шанс.



— А если нет?



Марк посмотрел на нее долгим взглядом:



— Тогда мы хотя бы попытались.



Анна молчала. Внутри боролись страх и надежда. С одной стороны, идти к военным — безумие. Луговой сам из контрразведки, у него там наверняка свои люди. С другой — сидеть в подвале и ждать, пока их найдут, еще большее безумие.



— Я с тобой, — сказала она.



— Нет, — возразил Марк. — Я пойду один. Если что — ты останешься здесь, с Ниной Ивановной. И список с тобой.



— Список у меня, — подтвердила Анна.



— Тогда решено.



Нина Ивановна перекрестилась:



— Дай бог тебе удачи, сынок. А ты, девонька, со мной побудь. Я покажу тебе еще одно место — если что, там спрячешься.



— Хорошо, — кивнула Анна.



Марк оделся, проверил пистолет. Повязка на плече держалась крепко, рана не кровоточила. Он был готов.



— Я вернусь, — сказал он Анне. — Обязательно вернусь.



— Я буду ждать.



Они поцеловались на прощание — коротко, крепко, как целуются люди, которые могут не увидеть друг друга.



Марк вышел.



Анна осталась с Ниной Ивановной. Старуха засуетилась, собрала какие-то вещи, еду.



— Пойдем, — сказала она. — Покажу тебе схрон. Еще с войны, с финской, остался. Никто не знает, кроме меня.



Они вышли из подвала, прошли по разрушенному коридору, спустились в какой-то еще более глубокий подвал. Там, за грудой камней, была узкая щель, ведущая в маленькую каморку.



— Здесь, — сказала Нина Ивановна. — Сиди тихо, как мышь. Если кто придет — не высовывайся. Я сама приду, постучу.



— А вы?



— А я пойду, послушаю, что в городе говорят. Может, узнаю про твоего Марка.



— Осторожно, — попросила Анна.



— Не учи ученую, — усмехнулась старуха и исчезла в темноте.



Анна осталась одна. Сидела в темноте, прислушиваясь к каждому шороху, и ждала.



Марк тем временем шел к комендатуре.



Город был пуст, только редкие прохожие попадались навстречу. Он старался держаться в тени, обходить открытые места. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставлял себя идти ровно, не прятать глаза.



Комендатура размещалась в уцелевшем здании на окраине Пушкина. Обычный двухэтажный дом, обнесенный забором, с часовым у ворот.



Марк подошел, предъявил документы:



— Мне нужно к полковнику Горелову. По срочному делу.



Часовой оглядел его, кивнул:



— Проходите. Второй этаж, кабинет направо.



Марк поднялся по скрипучей лестнице, нашел нужную дверь. Постучал.



— Войдите!



Он открыл дверь. В кабинете за столом сидел пожилой полковник с седыми висками и усталыми, но умными глазами. Форма сидела на нем мешковато, но подтянутость чувствовалась в каждом движении.



— Лейтенант Соболев? — удивился Горелов, глядя на документы. — Садитесь. Что привело?



Марк сел напротив. Собрался с духом:



— Товарищ полковник, я пришел к вам потому, что больше не к кому. В городе меня ищет капитан Луговой из СМЕРШа. Я не преступник, но у меня есть документ, который многие хотели бы уничтожить.



Горелов нахмурился:



— Что за документ?



— Список предателей. Людей, которые помогали немцам вывозить Янтарную комнату из Екатерининского дворца. Среди них — те, кто сейчас занимает высокие посты в Ленинграде.



Полковник молчал долго, глядя на Марка изучающим взглядом. Потом спросил:



— Откуда у вас этот список?



— Мой отец, искусствовед Илья Соболев, спрятал его перед смертью в блокаду. Недавно я нашел тайник.



— Илья Соболев? — Горелов оживился. — Я знал его. Честнейший человек. Мы вместе работали в комиссии по эвакуации ценностей.



Марк почувствовал, как от сердца отлегло:



— Вы его знали?



— Знал. И уважал. — Горелов встал, прошелся по кабинету. — Если он спрятал этот список, значит, дело серьезное. Покажите.



— У меня его нет. Он у девушки, в надежном месте. Я пришел один, на разведку.



— Правильно, — одобрил Горелов. — Осторожность не помешает. Что вы хотите от меня?



— Помощи. Защиты от Лугового. И возможности передать список в Москву, в надежные руки.



Горелов сел, задумался:



— Луговой… Слышал о нем. Говорят, крутой. Но мне на его крутость наплевать. Я здесь командую. — Он помолчал. — Ладно, лейтенант. Я помогу. Приводите свою девушку, приносите список. Я дам вам охрану и отправлю в Москву с оказией.



— Спасибо, товарищ полковник! — Марк вскочил, едва не задохнувшись от радости.



— Рано благодарить, — остановил его Горелов. — Сначала принесите список. А там видно будет. И будьте осторожны. Луговой не дурак, он мог следить за вами.



— Я постараюсь.



Марк вышел из комендатуры, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Получилось! Неужели получилось?



Он быстро пошел обратно, к дворцу. Надо было забрать Анну и бежать. Бежать, пока Луговой не настиг их.



Но когда он подошел к подвалу, сердце его оборвалось.



Дверь была выбита. Внутри — следы борьбы, перевернутая мебель, разбросанные вещи. И тишина.



— Нина Ивановна! Анна! — крикнул Марк.



Никто не ответил.



Он бросился в дальний угол, где был тайник, о котором говорила старуха. Щель в стене была открыта. Внутри — пусто.



Значит, Анна успела спрятаться. Или ее нашли?



Марк выбежал из подвала, заметался вокруг дворца. Следы на снегу вели в сторону парка. Чьи — не разобрать.



— Анна! — закричал он. — Где ты?



Тишина. Только ветер завывал в развалинах.



И вдруг из-за дерева вышла фигура.



Кира.



Она стояла, глядя на него холодными глазами, и в руке у нее был пистолет.



— Здравствуй, Марк, — сказала она. — А я тебя ждала.

ГЛАВА 26. СМЕРТЬ НИНЫ ИВАНОВНЫ

Декабрь 1944 года. Пушкин, подвал Екатерининского дворца



Анна выбралась из тайника, когда услышала шаги.



Она просидела в каморке за камнями около часа, прислушиваясь к каждому шороху. Сердце колотилось где-то в горле, руки заледенели, хотя в убежище было относительно тепло. Она думала о Марке — где он, что с ним, дошел ли до комендатуры, жив ли.



И вдруг — шаги. Тяжелые, чужие, не Марка.



Анна замерла, прижалась к стене. Сквозь щель в камнях она увидела, как в подвал входят трое. Луговой — впереди, с пистолетом в руке. За ним двое солдат с автоматами.



— Обыскать всё! — скомандовал Луговой. — Каждый угол, каждую щель. Они здесь.



Солдаты принялись переворачивать каморку Нины Ивановны — сбросили с печки чугунок, разбросали картошку, вытряхнули вещи из самодельного шкафа.



— Здесь никого, товарищ капитан, — доложил один.



— Ищите дальше. Тут есть подвалы, старые ходы. Я знаю.



В этот момент в подвал вошла Нина Ивановна. Она возвращалась с рынка, несла в сумке хлеб и картошку. Увидев Лугового, остановилась, но виду не подала.



— Вы кто такие? — спросила она строго. — Что здесь делаете?



— А вы кто, бабушка? — Луговой подошел к ней, прищурился.



— Я здесь живу. Сторожу дворцовое имущество. А вы по какому праву врываетесь?



— По праву закона, бабушка. Я капитан Луговой, особый отдел. Ищу двух преступников. Видела здесь кого?



— Никого я не видела, — твердо сказала Нина Ивановна. — Одна тут живу. Третий год одна.



Луговой оглядел ее долгим, изучающим взглядом:



— Врешь, бабка. Чувствую — врешь. Где они?



— Не знаю, о чем вы.



— Обыщите её, — приказал Луговой солдатам.



Они подошли к Нине Ивановне, обыскали. В сумке — хлеб, картошка, больше ничего.



— Чисто, — доложили они.



Луговой подошел к стене, где был вход в тайник. Анна замерла, чувствуя, как сердце сейчас выпрыгнет из груди. Он стоял в двух шагах от нее. Еще секунда — и он увидит щель.



— Что здесь? — спросил Луговой, указывая на груду камней.



— Старый подвал, — ответила Нина Ивановна. — Заваленный. Еще с финской войны.



— Проверить, — приказал Луговой.



Солдаты подошли к камням. Анна зажмурилась. Сейчас. Сейчас ее найдут.



— Товарищ капитан! — раздался голос снаружи. — Тут следы на снегу! Двое, в сторону парка!



Луговой обернулся. На мгновение его внимание отвлеклось.



— Догоним, — сказал он и направился к выходу.



Но в дверях остановился, обернулся к Нине Ивановне:



— А ты, бабка, если соврала — пеняй на себя. Я вернусь.



— Возвращайтесь, — спокойно ответила она. — Только чище будет.



Луговой усмехнулся и вышел. Солдаты за ним.



Анна перевела дух. Она была в сантиметре от смерти.



Нина Ивановна подождала, пока шаги стихнут, потом подошла к тайнику, отодвинула камень:



— Вылезай, дочка. Ушли.



Анна вылезла, дрожа всем телом:



— Нина Ивановна… Они могли вас убить.



— Могли, — спокойно ответила старуха. — Да не убили. Бог миловал.



— Но они вернутся. Он сказал — вернется.



— Вернется, — согласилась Нина Ивановна. — Потому вам надо уходить. Сейчас же.



— А вы?



— А я останусь. Встречу, если что.



— Нет! — Анна схватила ее за руку. — Вы пойдете с нами.



— Куда я пойду, старая? — покачала головой Нина Ивановна. — Я здесь всю жизнь прожила. Здесь и умру. А вы молоды, вам жить надо.



— Нина Ивановна…



— Не спорь, дочка. Сейчас Марк вернется — и уходите. Я знаю один ход, подземный. Старая канализация, еще с царских времен. Никто о нем не знает, кроме меня.



Она показала на люк в углу подвала:



— Там. Ведет в парк, к прудам. Оттуда можно уйти незаметно.



Анна смотрела на старуху и чувствовала, как слезы подступают к глазам. Эта женщина, чужая, почти незнакомая, рисковала жизнью ради них. Просто так. По доброте душевной.



— Спасибо вам, — прошептала Анна. — Спасибо за все.



— Не за что, дочка. Идите с богом.



В этот момент в подвал вбежал Марк. Увидев Анну живой и невредимой, он рванул к ней, обнял:



— Жива! Слава богу, жива!



— Жива, — ответила Анна. — Нина Ивановна спасла. Спрятала.



— Надо уходить, — сказал Марк. — Луговой здесь. Я видел его у комендатуры.



— Он уже был здесь, — сказала Анна. — Обыскивал. Едва не нашел.



— Уходите сейчас же, — заторопила Нина Ивановна. — Пока они не вернулись.



Марк подошел к ней, обнял:



— Спасибо вам. Если бы не вы…



— Ладно, ладно, — отмахнулась старуха. — Потом благодарить будете. Идите.



Они подошли к люку. Марк попытался открыть — крышка не поддавалась, примерзла.



— Помоги, — позвал он Анну.



Они вдвоем навалились. Крышка поддалась, открылась, явив черный провал. Оттуда пахло сыростью, плесенью и чем-то древним.



— Там темно, — сказала Анна. — Ничего не видно.



— У меня есть фонарик, — Марк достал из кармана маленький фонарик, который дала ему Нина Ивановна еще в первый день. — Спускайся первой. Я за тобой.



Анна уже спустила ноги в люк, когда снаружи раздались голоса. Крики, топот, лай собак.



— Они здесь! — заорал кто-то. — В подвале!



Луговой вернулся.



— Быстро! — закричал Марк. — Лезь!



Анна спрыгнула вниз, в темноту. Марк уже приготовился лезть за ней, когда дверь подвала распахнулась.



— Стоять! — заорал Луговой.



В подвал ворвались солдаты с автоматами. Марк выхватил пистолет, выстрелил — один солдат упал. Второй открыл огонь, пули засвистели по подвалу, высекая искры из камней.



— Марк, лезь! — закричала Анна снизу.



Но Марк не успевал. Солдаты были слишком близко.



И тогда Нина Ивановна шагнула вперед.



Она заслонила собой люк, раскинула руки, закрывая проход. Ее маленькая, сгорбленная фигурка казалась такой хрупкой на фоне автоматных стволов.



— Стреляйте, ироды! — крикнула она. — Не дам!



Луговой выстрелил.



Она упала. Прямо на люк, закрыв его своим телом.



— Нина Ивановна! — закричала Анна снизу.



Марк рванулся к старухе, но та успела прошептать:



— Уходите… Я задержу…



— Нет! — Марк пытался оттащить ее, но она держалась за край люка с нечеловеческой силой.



Луговой шагнул ближе, целясь в Марка:



— Всё, лейтенант. Конец.



И тогда Анна, снизу, схватила Марка за ногу и рванула вниз. Он потерял равновесие, полетел в люк, прямо на нее. Они рухнули в темноту, в грязь, в холодную воду.



Сверху прогремели выстрелы — пули засвистели над головами, высекая искры из стен. Но они уже падали, скользили, цеплялись за скользкие стены.



Марк включил фонарик. Вокруг был узкий туннель, уходящий в темноту. Старая канализация. Вода доходила до колен, холодная, ледяная.



— Нина Ивановна… — прошептала Анна, глядя вверх, откуда уже не доносилось ни звука.



— Она сделала это ради нас, — сказал Марк. — Мы не можем ее подвести. Надо идти.



Они побрели по туннелю, держась за руки. Вода хлюпала под ногами, холод пронизывал до костей. Где-то сзади слышались крики, топот — Луговой искал вход, но не мог найти.



— Здесь, — вдруг сказал Марк. — Лестница. Ведет наверх.



Они поднялись по ржавым скобам, толкнули люк. Сверху посыпался снег, холодный воздух ударил в лицо.



Они выбрались наружу. Вокруг был парк — заснеженный, пустой, с черными стволами деревьев. До пруда было рукой подать.



— Бежим, — сказал Марк.



Они побежали, проваливаясь в снег, падая, поднимаясь. Сзади уже слышались крики погони. Луговой не отставал.



Они добежали до пруда. Лед был крепкий — декабрьский мороз сделал свое дело. Выбежали на середину.



— Стойте! — заорали сзади. — Стрелять будем!



Марк обернулся. Луговой с солдатами уже выбегали на лед.



— Аня, беги! — крикнул он и выстрелил в сторону погони.



Лед под ногами преследователей вдруг треснул. Тонкий, он не выдержал троих. Солдаты провалились в воду, закричали. Луговой успел отскочить, но лед под ним тоже пошел трещинами.



— Назад! — заорал он. — Назад!



Марк и Анна бежали к берегу. Еще немного — и они в лесу. Там можно спрятаться.



Они добежали, влетели в лес, упали в снег, тяжело дыша.



Сзади, на пруду, Луговой и его люди барахтались в ледяной воде.



— Жива? — спросил Марк.



— Жива, — ответила Анна.



— Нина Ивановна… Она погибла, спасая нас, — сказал Марк.



Они поднялись и пошли дальше, в глубину леса. Впереди была темнота, холод и неизвестность.

ГЛАВА 27. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ В ЯНТАРНОМ ЗАЛЕ

Декабрь 1944 года. Пушкин, Екатерининский дворец



Лес кончился неожиданно.



Марк и Анна выбежали из-за деревьев и оказались прямо перед фасадом Екатерининского дворца. Луна вышла из-за туч, осветив обгоревшие стены, пустые оконные проемы, черные провалы дверей. Здание стояло перед ними, как огромный призрак, напоминание о былом величии и нынешнем разрушении.



— Сюда! — крикнул Марк, таща Анну за руку.



Они вбежали в центральный вход, проскочили через вестибюль, поднялись по полуразрушенной лестнице на второй этаж. За спиной слышались крики погони — Луговой и его люди уже выбрались из ледяной воды и мчались следом.



— Куда теперь? — задыхаясь, спросила Анна.



— Наверх! В Янтарный зал!



Они пробежали по длинной анфиладе комнат, мимо обгоревших стен, мимо остатков лепнины, мимо зеркал, разбитых вдребезги. Снег залетал в пустые окна, покрывая пол белой пеленой. Луна освещала путь, отбрасывая длинные тени.



Янтарный зал встретил их пустотой.



Огромное помещение, когда-то сиявшее золотом и янтарем, теперь представляло собой жалкое зрелище. Стены обгорели, штукатурка обвалилась, паркет был выломан. Только огромные окна, выходящие в парк, остались целы — без стекол, но с сохранившимися наличниками.



Марк остановился посередине зала, оглядываясь. Анна прижалась к нему, тяжело дыша.



— Здесь, — сказал он. — Дальше бежать некуда.



— Будем драться?



— Будем.



Он достал пистолет, проверил обойму. Осталось три патрона.



— У тебя сколько? — спросил он Анну.



Она вытащила свой трофейный пистолет — тот самый, что он дал ей еще в медсанбате.



— Полная обойма. Восемь.



— Хорошо. Стреляй только наверняка. Патроны экономить.



— Поняла.



Они встали спиной друг к другу, как учили в разведке. Вокруг — пустота, тишина, только ветер завывает в разбитых окнах.



— Страшно? — спросил Марк.



— Страшно, — ответила Анна. — Но с тобой — не так.



— Я люблю тебя.



— И я тебя.



В этот момент в дверях зала появились первые фигуры.



Луговой вошел медленно, с пистолетом в руке. За ним — трое солдат с автоматами. Все мокрые, злые, готовые на все.



— Попались, голубки, — усмехнулся Луговой. — Долго же вы бегали.



— Не стреляй, Луговой, — сказал Марк. — Мы безоружны.



— Врешь. У тебя пистолет за спиной. У девки тоже. Я чую.



— И что дальше? Убьешь нас?



— Убью. Но сначала отдайте список.



— Нет у нас никакого списка.



— Врешь. — Луговой шагнул ближе. — Он у тебя, Марк. Я знаю. Отдай — и, может быть, девку твою отпущу.



— Не верь ему, — шепнула Анна.



— Я знаю.



Луговой усмехнулся:



— Ну, как хочешь. Ребята, вяжите их.



Солдаты двинулись вперед.



Марк выстрелил первым. Один солдат упал. Анна выстрелила следом — второй схватился за плечо, закричал, выронил автомат.



Остальные открыли огонь.



Марк и Анна бросились в стороны, прячась за колонны. Пули засвистели по залу, высекая искры из камня, выбивая штукатурку из стен.



Анна стреляла из-за колонны, целясь в солдат. Один упал, второй отступил. Марк вел огонь по Луговому, но тот ловко уворачивался, прятался за обломками мебели.



— Кончай их! — орал Луговой. — Окружай!



Солдаты рассредоточились, пытаясь зайти с флангов. Марк понимал: еще немного — и их прижмут к стене.



— Аня, за мной! — крикнул он и рванул к окну.



Они выбежали на открытое пространство, и тут пуля достала Марка.



Он вскрикнул, упал на колено. Вторая пуля — в плечо, в то же самое, куда ударили ножом в библиотеке. Он застонал, выронил пистолет.



— Марк! — закричала Анна.



Она бросилась к нему, прикрыла своим телом. Выстрелила в сторону солдат — последние патроны.



Луговой подошел ближе, целясь прямо в них.



— Всё, — сказал он. — Конец. Где список, сука?



— Пошел ты, — прохрипел Марк.



— Ну, как хочешь.



Луговой поднял пистолет, целясь Марку в голову.



Анна зажмурилась.



Грохнул выстрел.



Но стрелял не Луговой.



Пуля прилетела откуда-то сбоку, ударила Лугового в руку. Он выронил оружие, заорал от боли.



— Всем стоять! — раздался властный голос. — Руки вверх!



В зал ворвались солдаты в нашей форме. С десяток, с автоматами наперевес. За ними вошел полковник Горелов — в шинели, с пистолетом в руке, с лицом, не предвещавшим ничего хорошего.



— Горелов? — прохрипел Луговой, зажимая раненую руку. — Вы… вы не имеете права! Я из СМЕРШа!



— А я комендант Пушкина, — ответил Горелов. — И здесь я командую. Взять его!



Солдаты скрутили Лугового и его людей. Тот пытался вырываться, кричал, угрожал, но его быстро успокоили прикладом.



— Товарищ полковник… — Марк попытался встать, но ноги не держали.



— Лежи, лейтенант, — сказал Горелов, подходя. — Сейчас врача вызовем. Цел?



— Жив буду, — прошептал Марк. — Спасибо… вы вовремя…



— Патруль услышал стрельбу, — объяснил Горелов. — Я сразу понял — это вы. Успел?



— Успели, — ответила Анна, прижимая к себе Марка. — Еще немного — и…



— Не думай об этом, — перебил Горелов. — Главное — живы. А этот, — он кивнул на Лугового, — получит по заслугам.



— Список… — Марк полез за пазуху. — Вот. Возьмите.



Горелов спрятал список во внутренний карман:



— Не волнуйтесь. Он попадет в надежные руки. В Москву, лично товарищу Берии. Там разберутся.



— Берии? — переспросил Марк.



— А кому же еще? Он за такие дела отвечает. Если там действительно имена предателей — они понесут наказание.



Марк и Анна переглянулись. Берия — это страшно. Но, может быть, только такой человек и способен навести порядок.



— Врача! — крикнул Горелов. — Быстро!



Подбежали санитары с носилками. Марка уложили, понесли к выходу. Анна шла рядом, держа его за руку.



— Держись, — шептала она. — Держись, родной.



— Я держусь, — улыбнулся он сквозь боль. — Теперь — держусь.



На пороге зала Анна обернулась.



Янтарный зал стоял пустой, разрушенный, обгоревший. Когда-то здесь сияло золото и янтарь. Теперь — только тени, только ветер, только память.

ГЛАВА 28. СПИСОК В НАДЕЖНЫЕ РУКИ

Декабрь 1944 года. Пушкин, комендатура



Марка внесли в небольшое одноэтажное здание комендатуры на носилках. Анна шла рядом, не выпуская его руки. Санитары осторожно поставили носилки на пол в просторной комнате, которая служила, видимо, приемным покоем.



— Сюда, сюда, — суетился пожилой фельдшер в очках. — Кладите на койку. Сейчас посмотрим.



Марка переложили на жесткую больничную койку. Фельдшер разрезал окровавленную рубашку, осмотрел раны:



— Пулевое в плечо, сквозное. Кость не задета, повезло. Второе — тоже пулевое, в ногу, касательное. Крови много потерял, но жить будет.



— Точно? — спросила Анна дрожащим голосом.



— Точно, дочка. Я три войны прошел, таких молодцов на тот свет не отправлял. — Фельдшер принялся обрабатывать раны, накладывать повязки. — Вы, я вижу, тоже медик?



— Медсестра, — ответила Анна.



— Тогда помогайте. Держите вот здесь.



Анна приникла к Марку, помогая фельдшеру. Руки ее дрожали, но она заставляла себя работать четко, как учили. Марк смотрел на нее, стиснув зубы от боли, и в глазах его была такая благодарность, что у Анны сжималось сердце.



— Готово, — сказал фельдшер через полчаса. — Теперь покой ему нужен. И еда. И сон.



— Спасибо, — прошептал Марк.



— Не за что. Я пойду, распоряжусь насчет чая.



Фельдшер вышел. Анна осталась сидеть рядом с Марком, держа его за руку.



— Жить буду? — усмехнулся он.



— Будешь, — ответила она. — Я тебе не дам умереть.



— Знаю. Ты у меня такая… — он не договорил, глаза его закрылись.



— Спи, — сказала Анна. — Я рядом.



Марк провалился в сон. Анна сидела, глядя на его бледное, исхудавшее лицо, и думала о том, сколько же им пришлось пережить за эти дни. Казалось, целая жизнь уместилась в несколько недель.



Дверь открылась, вошел полковник Горелов.



— Как он? — спросил он тихо.



— Спит, — ответила Анна. — Фельдшер сказал, жить будет.



— Слава богу, — Горелов перекрестился. — А вы, Анна, как?



— Держусь.



— Молодец. Я таких девчат уважаю. — Он помолчал, потом сказал: — Мне нужно поговорить с вами. О списке.



Анна кивнула. Она достала из-за пазухи пожелтевший листок — ту самую копию, которую Марк сделал в подвале — и протянула Горелову:



— Вот. Оригинал от Марка вы уже получили. Эта копия — точная. Мы сверили.



Горелов взял листок, развернул, подошел к лампе. Читал долго, внимательно, иногда перечитывая отдельные строки. Лицо его становилось все мрачнее, на лбу пролегла глубокая складка.



— Боже мой, — сказал он наконец. — Это же… это же настоящая бомба.



— Мы знаем, — ответила Анна. — Потому и бежали. Потому Луговой охотился за нами.



Горелов опустился на табурет, положил список перед собой:



— Здесь сорок семь имен. Среди них — люди, которые сейчас занимают высокие посты. В Ленсовете, в НКВД, даже в Смольном. Есть один — мой бывший сослуживец. Я с ним в одном полку воевал, в финскую. А он, оказывается…



Он не договорил, махнул рукой.



— Что теперь будет? — спросила Анна.



— Теперь? — Горелов посмотрел на нее. — Теперь этот список уйдет в Москву. Лично товарищу Берии. Там разберутся.



— А если… если среди тех, кто будет разбираться, тоже есть из этого списка?



Горелов усмехнулся:



— Умная ты, девка. Думаешь, я не понимаю? Потому и отправлю не по официальным каналам, а с оказией. У меня есть человек, старый друг, он в центральном аппарате работает. Ему можно доверять.



— А если перехватят?



— Не перехватят. Я сам повезу.



Анна посмотрела на него с уважением:



— Вы рискуете.



— Рискую, — согласился Горелов. — Но если такие люди, как вы и ваш лейтенант, рисковали жизнью ради правды, то почему я не могу рискнуть? Я старый солдат, мне терять нечего.



Он спрятал список во внутренний карман кителя, застегнул пуговицу:



— Завтра утром выезжаю в Москву. А вы пока оставайтесь здесь, в комендатуре. Я распоряжусь, чтобы вам дали комнату. Отдохнете, приведете себя в порядок.



— Спасибо, товарищ полковник.



— Не за что. Это вам спасибо скажут. И лейтенанту вашему. Вы сделали большое дело.



Он встал, пожал Анне руку крепким, сухим пожатием и вышел.



Анна осталась одна с Марком. Посидела еще немного, глядя на его спящее лицо. Потом легла рядом, на узкую койку, прижалась к нему и закрыла глаза.



Впервые за долгое время она почувствовала себя в безопасности.



Утром Марк проснулся от запаха еды.



Открыл глаза — над ним склонилась Анна, улыбалась:



— Проснулся? Есть будешь?



— Буду, — прохрипел он.



Анна подала ему тарелку с горячим супом. Марк сел, опираясь на подушку, взял ложку. Есть было трудно — болело плечо, нога, но голод пересиливал боль.



— Где мы? — спросил он между глотками.



— В комендатуре. Горелов дал комнату. Сказал, можем жить, пока не поправимся.



— А список?



— У Горелова. Он уехал в Москву сегодня утром. Лично повез.



Марк выдохнул с облегчением:



— Значит, все?



— Все, — кивнула Анна. — Теперь ждать.



— А Луговой?



— Арестован. Сидит в подвале, под охраной. Горелов сказал, его тоже отправят в Москву, для разбирательства.



Марк отложил ложку, посмотрел на Анну:



— Ты как? Сама-то ела?



— Ела. — Она улыбнулась. — Не волнуйся, я в порядке.



— Иди сюда.



Она присела на край койки, он обнял ее здоровой рукой:



— Спасибо тебе.



— За что?



— За все. За то, что приехала. За то, что верила. За то, что стреляла. — Он усмехнулся. — Ты, оказывается, здорово стреляешь.



— Училась, — улыбнулась она. — В медсанбате всякое бывало.



— Аня… — он посмотрел ей в глаза. — Война скоро кончится. Что ты будешь делать?



— Не знаю, — честно ответила она. — Никогда не думала об этом. Все время думала — лишь бы выжить.



— А теперь?



— Теперь… — она помолчала. — Теперь хочу жить. С тобой.



Марк прижал ее к себе крепче:



— Значит, будем жить. Вместе.



— Вместе.



Они сидели обнявшись, глядя в окно, за которым кружился снег. Война продолжалась где-то там, за лесом, за линией фронта. Но здесь, в этой маленькой комнате, было тепло и спокойно.



В дверь постучали.



— Войдите, — сказал Марк.



Вошел молодой лейтенант, козырнул:



— Товарищ лейтенант, полковник Горелов приказал передать вам документы. Вот, — он протянул Марку новенькие бумаги. — Временные удостоверения. Для вас и для Анны Ветровой. С ними вы можете свободно передвигаться по городу.



— Спасибо, — удивился Марк. — А где полковник?



— Уехал в Москву. Велел передать, что, как только все утрясется, он свяжется с вами.



Лейтенант вышел. Марк повертел в руках документы:



— Смотри-ка. Теперь мы официальные лица.



— Какие мы? — улыбнулась Анна.



— А вот тут написано: «Старший лейтенант Соболев Марк Ильич, сотрудник особого отдела Ленинградского фронта». А ты — «Ветрова Анна Петровна, медсестра, прикомандированная к штабу».



— Сотрудник особого отдела? — удивилась Анна. — Но ты же разведчик.



— Горелов знает, что делает, — пожал плечами Марк. — Наверное, так безопаснее.



Они сидели, рассматривая документы, и вдруг Анна рассмеялась:



— Марк, посмотри на нас. Еще неделю назад мы прятались в подвале, убегали от бандитов, а теперь — официальные лица, с бумагами, с печатями.



— Война, — усмехнулся он. — Она быстро меняет людей.



— А нас она изменила?



— Нас — да. — Он посмотрел на нее серьезно. — Раньше я был один. Теперь мы вместе. Это самое главное изменение.



Анна прильнула к нему, поцеловала в щеку:



— Я люблю тебя.



— И я тебя.



За окнами кружился снег. Где-то далеко ухали пушки. Война продолжалась.



Но здесь, в этой маленькой комнате, начиналась новая жизнь.

ГЛАВА 29. РАССВЕТ НАД ПУШКИНЫМ

Январь 1945 года. Пушкин, Екатерининский дворец



Утро выдалось морозным и прозрачным.



Марк и Анна стояли на крыльце полуразрушенного Екатерининского дворца, глядя, как солнце медленно поднимается над Александровским парком. Его первые лучи золотили заснеженные развалины, обгоревшие колонны, пустые оконные проемы. В этом свете даже разрушенный дворец казался прекрасным.



Прошел месяц с того дня, как Горелов увез список в Москву.



Месяц заживающих ран, тихих разговоров, коротких прогулок по заснеженному Пушкину. Марк поправлялся медленно — сказывалась потеря крови, но молодой организм брал свое. Анна выхаживала его, как умела — кормила, поила, перевязывала, следила, чтобы не вставал лишнего. Она снова была медсестрой, но теперь — только для него одного.



Вестей из Москвы пока не было. Горелов обещал дать знать, но молчал. Они не знали, доехал ли список, попал ли в нужные руки, начались ли аресты. Но где-то в глубине души жила уверенность: все будет хорошо. Иначе и быть не может.



— Смотри, — сказал Марк, указывая на парк. — Солнце встает.



Анна прижалась к его плечу. Он обнял ее здоровой рукой — вторая все еще была на перевязи, но уже почти не болела.



— Красиво, — ответила она. — Даже несмотря на все это.



— Знаешь, я много раз представлял, как покажу тебе Ленинград. Думал, поведу по набережным, в Эрмитаж, в Русский музей. А приходится показывать развалины.



— Развалины тоже красивы, — сказала Анна. — По-своему. В них есть память.



— Память, — повторил Марк. — Отец всегда говорил: «Память — это единственное, что нельзя уничтожить». Я только сейчас понял, что он имел в виду.



Они помолчали, глядя на восходящее солнце. Где-то в парке залаяла собака, где-то закаркала ворона. Жизнь просыпалась.



— Аня, — сказал Марк. — Война скоро кончится. Может быть, через несколько месяцев. Может быть, через полгода. Но она кончится.



— Знаю.



— Что ты будешь делать тогда?



Она посмотрела на него долгим взглядом:



— А ты?



— Я хочу вернуться к науке. К истории. Закончить университет, написать книгу. О том, что мы пережили. О том, что нашли.



— О списке?



— Обо всем. О людях, о войне, о любви. — Он помолчал. — Но это все потом. Сначала я хочу спросить тебя.



— О чем?



Он повернулся к ней, взял за руки:



— Аня, останься со мной. Когда кончится война. И после. Навсегда.



Она молчала, глядя ему в глаза. В них было столько надежды, столько любви, столько страха — вдруг она откажется?



Анна улыбнулась. Просто кивнула.



— Да, — сказала она. — Да.



Он выдохнул, прижал ее к себе. В этом объятии было все — и боль пережитого, и радость настоящего, и надежда на будущее.



— У меня есть для тебя кое-что, — сказал он, отстраняясь.



Он полез в карман шинели, достал маленькое медное колечко. Простое, без камней, без украшений, чуть потемневшее от времени.



— Что это? — спросила Анна.



— Нашел в развалинах. Там, в Янтарном зале, когда мы дрались. Валялось под ногами. Я подобрал и спрятал. Почему-то сразу подумал о тебе.



Он взял ее руку, надел колечко на палец. Оно пришлось впору — как будто специально для нее сделали.



— Какое красивое, — прошептала Анна, глядя на медное колечко, блестевшее в лучах утреннего солнца.



— Как обручальное? — спросил Марк с надеждой в голосе.



Она подняла на него глаза, в которых блестели слезы:



— Как память. О том, что мы нашли друг друга в аду.



Он обнял ее, поцеловал. Долго, нежно, осторожно — как целуют самое дорогое, что есть в жизни.



Солнце поднималось над Александровским парком, заливая светом разрушенный дворец, заснеженные аллеи, две фигуры на крыльце. Где-то далеко ухали пушки — там, на передовой, еще шли бои, еще умирали люди. Война не кончилась.



Но здесь, в это утро, был островок мира и надежды.



Они оторвались друг от друга, посмотрели на горизонт.



— Знаешь, о чем я мечтаю? — спросила Анна.



— О чем?



— О том, чтобы прийти сюда через десять лет. Когда дворец восстановят. И увидеть Янтарную комнату. Настоящую.



— Восстановят, — сказал Марк уверенно. — Обязательно восстановят. И мы придем. Я тебе обещаю.



— И покажешь мне Ленинград?



— И покажу Ленинград. И Эрмитаж. И Русский музей. И все, что захочешь.



— Я хочу только одного, — сказала Анна. — Чтобы ты был рядом.



— Я буду. Всегда.



Они стояли на крыльце, обнявшись, глядя, как солнце медленно поднимается над заснеженным парком. Мороз пощипывал щеки, ветер трепал полы шинелей. Но им было тепло. Потому что они были вместе.



Где-то далеко, за лесом, за линией фронта, ухали пушки. Война продолжалась.



Но здесь, в этот январский день, начиналась новая жизнь.



Их общая жизнь.



…Март 1945 года. Москва



Письмо пришло неожиданно.



Марк распечатал конверт, пробежал глазами казенные строки и вдруг замер. Анна, сидевшая рядом, встревожилась:



— Что там?



— От Горелова. — Он поднял на нее сияющие глаза. — Список дошел. Аресты начались. Двадцать три человека уже взяты. В том числе тот, из фильтрационного лагеря. Кравчук.



Анна зажмурилась, прижала руки к груди:



— Господи… Неужели свершилось?



— Свершилось, — Марк обнял ее. — Правда победила.



— А что с Луговым?



— В Москве, под следствием. Горелов пишет, что его дело передали в трибунал. За превышение полномочий, за связь с преступными элементами, за попытку уничтожения улик.



— И что ему будет?



— Расстрел, скорее всего.



Анна молчала. Она не знала, радоваться или нет. Луговой был врагом, которого она ненавидела. А теперь он — просто человек, который получит по заслугам.



— А что с нами? — спросила она.



— А нас с тобой вызывают в Москву. Для награждения.



— Для чего? — опешила Анна.



— Горелов представил нас к медалям. «За отвагу» и «За боевые заслуги». Мы спасли государственной важности документ.



— Но я ничего не делала… — начала Анна.



— Ты делала, — перебил Марк. — Ты верила. Ты ждала. Ты приехала. Ты стреляла. Ты спасала меня. Это и есть подвиг.



Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась:



— Мы вместе это сделали.



— Вместе, — согласился он. — И всегда будем вместе.



За окном кружился снег. Весна еще не наступила, но воздух уже пах надеждой.



Война кончалась.



А любовь оставалась.

ЭПИЛОГ

Май 1945 года. Ленинград



День Победы они встретили на Дворцовой площади.



Тысячи людей заполнили набережные, мосты, улицы. Кричали «Ура!», плакали, смеялись, обнимались. Военные салютовали, гражданские махали флагами. Оркестры играли туш.



Марк и Анна стояли в толпе, держась за руки. На груди у Марка поблескивала медаль «За отвагу», у Анны — «За боевые заслуги». Они смотрели на салют, на счастливые лица, на город, переживший страшную блокаду, и не верили своему счастью.



— Получилось, — сказал Марк. — Дожили.



— Дожили, — ответила Анна. — Вместе.



Он повернулся к ней, поцеловал. Толпа вокруг кричала, салют гремел, кто-то пел «Катюшу».



— Аня, — сказал он, когда они оторвались друг от друга. — Выходи за меня замуж.



Она посмотрела на него. На любимые глаза, на улыбку, а потом на медное колечко на своем пальце.



— Я уже согласилась, — ответила она. — Еще тогда, в Пушкине.



— Тогда было неофициально — теперь официально.



— Официально — да.



Они обнялись под грохот салюта, под крики «Победа!», под счастливые слезы тысяч людей.



Война кончилась.



Начиналась жизнь.



Их жизнь.