Хороший, не значит любимый. 21 Т. Дума

21
Свет в купе был слабым. Я не смог определить возраст моего нечаянного попутчика. Он понял мое смятение и неожиданно низким голосом произнес
- Сергей. Приятно познакомиться. Мы с вами в поезде находимся, особых правил не нужно.  Я не на службе. Если не возражаете, то предлагаю попить чаю, я уже заказал Галине, да она и сама знает, я постоянно с ней попадаю.
- Не откажусь составить компанию. Только у меня нет ничего к чаю, к сожалению.
- Не волнуйтесь, у меня на двоих хватит, матушка позаботилась.

Открылась дверь купе и Галина, с чаем, радостно заговорила
- Отец Сергий, спасибо. С дочкой все благополучно разрешилось.
- Вот и хорошо, Слава Богу. Я же говорил тебе – спокойнее надо все принимать, возраст у нее такой. Скоро повзрослеет.
- Не буду вам мешать. Если еще захотите – скажите. И можете прилечь, я вас разбужу перед станцией. Принести белье?
- Галя, ты же знаешь, я не сплю. Посижу, а может быть,  просто прилягу. Пока не знаю. Спасибо тебе за хлопоты.

Она вышла, закрыв дверь. Сергей уже достал домашние пирожки, они были свежеиспеченные, еще теплые.
- Пожалуйста, угощайтесь. Есть с грибами, а есть и с малиной. Матушка у меня мастерица знатная. Давайте приступим, пока чай не остыл, люблю горячий.
Отказаться было невозможно, мы приступили к чаепитию, осторожно приглядываясь, друг к другу. Пирожки были вкусными, а чай Галя умела заваривать. Правда, он был какого-то особого вкуса. Сергей понял, что я пытаюсь понять новый вкус, и, улыбнувшись, добавил
- Почувствовали? Это моя секретная добавка. Лесная. Сам готовлю. Галя ее любит. Я ей сразу отдал, она заварила нам чай, добавив немного моих трав. Это мое увлечение. В свободное время составляю разные  композиции. Понравилось?
- Да. Что-то хвойное, но не только.
- Это наши травы, у нас леса богаты. Есть и грибы и ягоды. И травы.

Мы закончили с чаем, возникла неловкая пауза, которую нарушил Сергей
- Александр, вы можете устраиваться спать. Я постараюсь вам не мешать.
- В поезде у меня попутался и день, и ночь, я только проснулся. Мы можем поговорить или помолчать.
- Я понимаю, что у вас возникли вопросы. Спросите, если хотите.
- Вы по служебным делам постоянно ездите? – я не знал, как начать разговор. Его спокойный голос располагал к беседе. Я пока не решил, могу ли поделиться с ним своими вопросами.
- Да, я езжу на эту станцию, там довольно большой поселок, и церковь есть, но служить некому. Вот я и окормляю жителей двух поселков. Наш поселок  значительно крупнее, считается районным центром. Раз в месяц, чаще не могу. За два дня успеваю и отпеть и окрестить, если надо. И на исповедь люди приходят. Причащаю. Сейчас я из дома еду, немного отдохнул. Обратную дорогу обычно засыпаю.
- Это сложно. Устаете. Давно вы так работаете?
- Лет семь, как их батюшка уехал, матушка заболела, они поближе к врачам перебрались. У нас с врачами не густо, не едет молодежь. Устаю ли я? Так ведь я не работаю, а Богу служу. Раз надо – буду ездить, пока новый батюшка не приедет.

- А вы дано стали священником? Вы с детства так решили или позже? Простите, что любопытствую.
- Я понимаю. Нет, я в детстве мечтал стать военным летчиком. И стал им. После ранения летать запретили, осколок нельзя извлечь, не рискуют врачи. Сосед по палате, молодой совсем лейтенант, потерял руку. Мы тосковали с ним вместе. Конечно, о ранении не говорили, а больше о жизни, о судьбе, о справедливости. Однажды пожилая санитарка принесла нам старую газету, аккуратно завернутую в большой конверт. Дала мне со словами
- Почитайте лучше  эту историю, безбожники. Смотрите, не порвите, старая газета, но настоящая. Вот о чем думать надо. Тошно вас слушать. Господь жизнь сохранил. Надо думать, как достойно дальше жить. А судьбу свою принять и закрыть вопрос. Вы же мужчины, - она мыла пол в палате и ворчала.

Мы с любопытством рассматривали газету, да, она была настоящей, советской еще. Я начал читать отмеченную красным карандашом публикацию. Видно было, что читали ее много людей. История была удивительной для нас. Называлась статья, по-моему, так, -  Зоино стояние. Самое страшное чудо в СССР!
не точно, но по смыслу.
 Она сказала: «Если Бог есть — пусть меня покарает». И девушка окаменела на 128 дней с иконой Николая Чудотворца в руках.

Январь 1956 года. Советский Союз. Хрущёв обещает показать по телевизору последнего попа. И вот в этот момент — в обычном доме в Куйбышеве — молодая девушка берёт икону, встаёт и застывает на 128 дней.

Её звали Зоя.

Она пришла на вечеринку встречать Старый Новый год. Пришла без парня — он не явился. Обиделась. Взяла со стены икону Николая Чудотворца и сказала: «Если Бог есть — пусть Он меня покарает!» И пошла с иконой по кругу.

На третьем круге — вихрь. Ослепительный свет. Все выбежали из комнаты. Зоя осталась стоять — с иконой, прижатой к груди. Холодная. Неподвижная. Как мрамор.

Врачи скорой зафиксировали пульс. Жива. Но иглы шприцев ломались о кожу. Лекарство ввести было невозможно.

У дома собрались десятки тысяч человек. Власти согнали милицию со всей области, чтобы оцепить дом. Люди задавали правильный вопрос: если чуда нет — зачем охранять дом?

Священники приходили один за другим. Никто не мог взять икону из её рук.

Тогда позвали отца Димитрия. Человека, который только что вышел из пятнадцати лет лагерей. Он отслужил молебен — и взял икону.

И сказал: «Теперь надо ждать Великого дня».

Пасха была через четыре месяца.

Перед Благовещением у дома появился тихий старец. Охрана трижды не пускала. В третий раз — пропустила. Внутри он спросил Зою: «Ну что, устала стоять?»

Когда заглянули в комнату — его там не было. Выйти он не мог. Окно закрыто. Дверь под охраной.

Все свидетели были убеждены: приходил сам Николай Чудотворец.

В ночь на Пасху Зоя ожила. Стала кричать: «Молитесь! Страшно! Весь мир во грехах гибнет!»

128 дней. Без еды. Без воды.

После этого люди в советском Куйбышеве толпами шли креститься. Не хватало крестиков для всех желающих.
Позже я встречал этот рассказ в интернете.

Прочитал я и мы задумались. Чудо было настоящим, если  не могли утаить.  Тогда же все атеистами были.
Нам не верилось, но быть как  Фома неверующий не хотелось. 
Потом время уколов пришло, обед наступил и мы статью не обсуждали. Лейтенанта вскоре выписали. Я опять остался один со своей тоской

Переживал очень. Тосковал по небу, по ребятам.  Дома сидеть не мог. Случайно забрел в церковь, служба закончилась, народу не было, только батюшка, к моему удивлению батюшка пригласил подняться на колокольню, пасхальная семидица была, он звонить мне предложил.  Там во мне и возникло желание, совершенно неожиданно для меня. Может историю ту давнюю вспомнил, не знаю. Много позже до меня дошло, мое собственное чудо уже состоялось.

Я летчик-истребитель. Бой был тяжелый, я выполнил задание и уже разворачивался, когда неожиданно попал под обстрел. Ранение в голову,  истекая кровью, почти не видя, руки выручили, вернулся на аэродром, посадил машину и потерял сознание. Права была санитарка, Он меня спас. Сказал батюшке о своем желании, он посоветовал ехать в Москву. Поехал учиться, жена поддержала. Она боялась, что я начну пить, как это случалось с другими. Окончил, служил в Москве. Потом оказался в этом краю. Так и служу. Матушка не сразу смирилась, к Москве привыкла. Детей срывать из школы боялась. Только все устроилось.

Не обо мне речь, Саша. Вам хочется поговорить со мной? Вы крещеный?
- Нет. Так сложилось. Друг хотел, но не успел. Погиб.

Не знаю отчего, но я доверился этому человеку, совсем не старому. Он внимательно слушал, не перебивая. Я все говорил и говорил, как будто боялся не успеть рассказать все, спешил, перескакивал порой, рассказывая то о Жене, то о Тайке, а то о своих так рано ушедших родителях. И о Камчатке, и о странном сне, и о той знаковой ночи с Тайкой.

Я выдохнул, поняв, что рассказал ему почти все, многое, вспомнив прямо во время разговора. Я не выгораживал себя, говорил честно. Наверное, так говорят на исповеди, хотя это мое предположение.