Болезнь элит как утрата сберегательного инстинкта

Болезнь элит: как утрата сберегательного инстинкта подтачивает государство

Вадим Генрихович Евдокимов

В предыдущей статье я разобрал исторические периоды, когда Россия отступала от сберегающей модели. Конец XIX века, столыпинская реформа, дикие девяностые, платное образование и интернет-курсы. Каждый раз механизм был один и тот же: перекладывание рисков, уничтожение резервов, отрыв капитала от труда.

Теперь пора задать самый жёсткий вопрос: кто и почему сознательно уничтожал сберегательную модель? Кто те люди, которые раз за разом обрушивали страну в катастрофу? Ответ неприятный, но необходимый. Это делала элита. Та самая элита, которая должна была хранить и оберегать. Но вместо этого она раз за разом предавала.

Кто такая элита в русском понимании
Прежде чем говорить о предательстве, надо понять, что такое элита в русской традиции. Это не «денежные мешки» и не «звёзды инстаграма». Это люди, которые управляют — государством, производством, наукой, культурой. Те, в чьих руках находятся ключевые решения.

В сберегающей модели элита — это слуги. Не в лакейском смысле, а в смысле служения. Они поставлены над людьми не для того, чтобы потреблять, а для того, чтобы управлять. Их задача — держать резервы, распределять риски, обеспечивать воспроизводство. Помните, что я писал в первой статье? Капитал — это резерв для воспроизводства и покрытия рисков. Элита — это те, кто этим резервом распоряжается. Если они распоряжаются им в интересах общества — государство крепнет. Если в своих — государство хиреет.

Болезнь начинается тогда, когда элита перестаёт служить и начинает потреблять. Когда она забывает, что она — часть народа, и начинает считать себя народом особым, «достойнейшими». Это и есть утрата сберегательного инстинкта. И это — первый шаг к предательству.

Латентный фашизм позднего СССР
Первый и самый трагический пример — поздний Советский Союз.

В 1970–1980-е годы в партийной номенклатуре, директорском корпусе, части академической верхушки созрело убеждение, что они, «эффективные управленцы», имеют право на особый паёк. Не на зарплату, не на уважение — а на исключительное право потреблять. Народ же в их глазах всё больше становился расходным материалом.

Внешне система ещё работала. Заводы дымили, планы выполнялись, рапорты писались. Но сберегательные механизмы, о которых я писал в предыдущих статьях, сворачивались. Наставничество на производстве из живого дела превращалось в показуху. Конкуренция между КБ, которая раньше была сберегающей — проигравшего не ликвидировали, а переучивали, — стала имитироваться. Ошибки не разбирались, а замазывались. Риски не раскладывались на всех, а перекладывались на конкретных исполниников. Помните штрафование, о котором я писал? Оно вошло в практику именно тогда, когда элита перестала отвечать за результаты и начала отвечать только за свою кормушку.

Это и был латентный фашизм. Не в смысле коричневых рубашек и факельных шествий, а в смысле базового принципа: есть люди, чья жизнь ценна, и есть те, чья жизнь — расходный материал. Элита причислила себя к первым, а народ — ко вторым. Она перестала быть частью народа. Она стала кастой.

Девяностые: открытый фашизм прилавка
Когда в конце 1980-х и в 1990-е эта каста дорвалась до власти, латентное стало явным. То, что раньше пряталось за партийной риторикой, вышло наружу. Элита сказала народу открыто: «Мы — эффективные собственники, мы будем богатеть. А вы — выживайте как хотите».

Начался разгром. Заводы не перепрофилировали, а резали на металлолом. Специалистов не переучивали, а выбрасывали на улицу. Резервы, которые копились десятилетиями, не перераспределялись, а разворовывались. Приватизация стала не передачей собственности в эффективные руки, а механизмом ограбления. За ваучеры, обещавшие долю в народном богатстве, люди получали копейки. А элита получала заводы, месторождения, пароходства.

Это был уже не латентный, а открытый фашизм. Фашизм прилавка. И он базировался ровно на том же принципе, что и латентный: есть люди, чья жизнь ценна, и есть те, чья жизнь — ничто. Инженер, выброшенный с завода? Ничто. Учёный, которому не платят зарплату? Ничто. Рабочий, спивающийся в моногороде? Ничто. А вот владелец контрольного пакета — это да, это человек.

Я уже писал в предыдущих статьях о цене этого предательства. Демографическая яма. Взрыв смертности. Разорванные профессиональные школы. Утраченные компетенции. Целое поколение, выбитое из жизни. Это цена, которую народ заплатил за предательство элиты.

Как это работает: анатомия предательства
Теперь разберём механизм. Как именно элита уничтожает сберегательную модель?

Первый шаг — отрыв от реальности. Элита перестаёт жить в той же стране, что и народ. Она огораживается заборами, счетами, охраной. Она перестаёт понимать, чем живёт простой человек. Его проблемы становятся для неё абстракцией.

Второй шаг — перекладывание ответственности. Элита перестаёт отвечать за результаты своих решений. Если решение привело к катастрофе — виноваты «обстоятельства», «мировой кризис», «санкции». Но не те, кто решение принимал. Риски перекладываются вниз. Помните мои примеры со штрафами и подрядчиками? Здесь тот же механизм, только в масштабе страны.

Третий шаг — приватизация прибыли и национализация убытков. Когда дела идут хорошо, элита забирает прибыль себе. Когда дела идут плохо, она перекладывает убытки на государство, то есть на народ. Это классическая схема 1990-х: заводы — частным лицам, а долги завода — государству. Это и есть отрыв капитала от труда в чистом виде.

Четвёртый шаг — уничтожение резервов. Сберегательная модель держится на резервах: общинных запасах, инженерных школах, профессиональных династиях. Элита, которая думает только о себе, эти резервы не пополняет. Она их выедает. Потому что резервы — это отложенное потребление. А элите нужно потребление сейчас.

Пятый шаг — превращение государства в инструмент личного обогащения. Когда элита окончательно утрачивает сберегательный инстинкт, государство перестаёт быть защитником общества. Оно становится машиной по извлечению ренты.

Современные формы предательства
Предательство элит не осталось в девяностых. Оно приняло новые, более изощрённые формы.

ЕГЭ: дрессировка вместо мышления. Элита, которая управляет образованием, заменила системное обучение натаскиванием на тесты. Школьника учат не думать, а угадывать правильный ответ. Это не образование — это дрессировка. Риски переложены на школьника: не сдал — сам виноват. Но главное — страна теряет поколение мыслящих людей. Это предательство не денег, а интеллектуального потенциала. А оно не менее разрушительно, чем разворовывание заводов.

Искусственный интеллект и урок лысенковщины. Сегодняшние нейросети — это инструмент, способный многократно усилить мыслящего человека. Но уже звучат голоса: запретить. Запретить школьникам и студентам пользоваться нейросетями, чтобы они не разучились думать. Запретить использовать ИИ для работы, потому что это «нечестно».

Это точное повторение трагедии советской генетики. Тогда элита от науки, боясь нового и не умея с ним работать, разгромила отечественную генетическую школу. Лысенковщина, прикрываясь заботой о чистоте науки, уничтожила целое направление. На десятилетия мы отстали в этой области. Сегодня запрет нейросетей — это новая лысенковщина. Вместо того чтобы учить правильно пользоваться всей палитрой возможностей этого инструмента — делать запросы, проверять факты, комбинировать информацию, — элита прячет голову в песок. Ей проще запретить, чем перестроить систему образования под новые реалии. Проще объявить ИИ врагом, чем научить детей работать с ним.

Сберегающая конкуренция требует иного. Она требует освоения, а не отторжения. Она требует встраивания нового инструмента в систему, обучения работе с ним. Именно так русская инженерная школа всегда поступала с новыми технологиями: она их не запрещала, она их осваивала, переплавляла и делала своими. Запреты же — это логика конкуренции на уничтожение.

Заключение
Болезнь элит — это не русская особенность. Элиты портятся везде, где исчезает сберегательный инстинкт. Но в России, с её огромными пространствами и суровым климатом, где каждый человек всегда был на вес золота, предательство элит оборачивается катастрофой особенно быстро.

Сберегающая конкуренция требует от элиты служения. Не лозунгов о служении, а реального управления рисками, накопления резервов, сохранения людей. Как только элита перестаёт служить и начинает потреблять — она перестаёт быть элитой. Она становится паразитом. И тогда общество либо сбрасывает её — через смуту и кровь, либо долго и мучительно умирает вместе с ней.

В следующей статье я разберу, как этот процесс развивается в масштабе всего общества. От бытового презрения к «неудачнику» до военной агрессии против целых народов. Поговорим о фашизации и о том, как сберегающая конкуренция может стать прививкой от этой болезни.

Приглашаю к разговору. Спорить можно и нужно. Замалчивать — нельзя.