Система Сперанского - 11

«Не обещайте деве юной»

Просмотр двух «дел» - Ивана Анненкова и Ивана Якушкина – показывает, насколько разными людьми были «заговорщики».
Обнажавший, согласно Пушкину, «цареубийственный кинжал» Якушкин был на восемь лет старше Анненкова. На момент восстания он имел капитанский чин, причем был уже в отставке. Якушкин также начинал службу в гвардии – в Семеновском полку. Участвовал в войне 1812 года и заграничном походе, имел боевые награды. Но характером был вовсе не похож на кавалергарда Анненкова. В 23 года, не приемля парадной палочной дисциплины столичной гвардии, Якушкин перевелся в армейский егерский полк, которым командовал его боевой товарищ, также будущий декабрист, Михаил Фонвизин.
Не досуг разбирать все перипетии "декабристской карьеры" Якушкина, поэтому остановимся лишь на эпизоде, из-за которого  на него навечно легло клеймо несостоявшегося «цареубийцы». Вот как об этом сказано в «деле»:
«В том же году был переведен в 37-й Егерский полк, с которым в 1817-м году находился в Москве, куда вскоре прибыл отряд гвардии, а с ним многия члены. Тогда занялись преобразованием Общества и составлением устава по Тугенбунту; Якушкин участвовал в сих совещаниях. (Речь о немецком тайном обществе "Тугенбурд" - «Союз доблести», образованном  в начале 19-го века в Пруссии).
Между тем получено письмо Князя Трубецкого, что Польские Губернии будут присоединены к Царству Польскому. Сие известие  встревожило членов Тайного Общества; они собрались на совещание, где решились покуситься на жизнь Императора; хотели бросить жребий; но Якушкин, страдая несчастною любовию, и несколько раз решавшийся на самоубийство, от коего был удерживаем своими друзьями, распаленный в сию минуту волнением и словами товарищей, вызвался на цареубийство. Когда на другой день, при вторичном совещании объявлено ему, что по не основательности полученного известия, решимость его признается не нужною; то он сказал, что более к Обществу не принадлежит; ибо они возбудили его к действию, или не обдуманному, или пагубному».

Вот, собственно, и всё, что можно сказать о «цареубийстве», декларированном Якушкиным. Находящийся в состоянии пылкой влюбленности (кстати сказать, в замужнюю даму) капитан вызывается покуситься на священную особу Государя императора, поскольку ему и так жить не хочется ...

Кстати сказать, упомянутое письмо князя Трубецкого о, якобы высказанном Александром I намерении вернуть Царству Польскому ранее принадлежавшие полякам провинции наделало в рядах заговорщиков много шуму. В большинстве своем декабристы вовсе не желали делиться с более «демократичной» Польшей отторгнутыми  от неё еще при Екатерине II землями.

Но вернемся к Якушкину и Анненкову. В отличие от первого, блестящий кавалергард Анненков был более счастлив в личной жизни. В те же 23 года, когда разочаровавшийся в жизни Якушкин покинул гвардейский полк и столицу Империи, поручик Анненков познакомился с интересной во всех отношениях особой французского подданства.

В своих показаниях на следствии Иван Александрович упирал на то, что был он человеком компанейским и примыкал к смутьянам отнюдь не по убеждению, а за компанию с товарищами-однополчанами. Правда, как следует из материалов следствия, числящихся в строю кавалергардов, попавшихся на сочувственном отношении к идеям "общества", было всего несколько сослуживцев Анненкова: один, так же как он, поручик, да четыре корнета. Пятый же корнет, с говорящей фамилией Свистунов, за пару дней до восстания благоразумно отписался в командировку «за ремонтом» - закупкой лошадей для полка.
Сам же поручик Анненков во время «стояния» на Сенатской площади «отличился» тем, что в составе своего эскадрона был в охранении тех злосчастных пушек, залп которых решил судьбу восстания в столице империи.  С точки зрения полевого устава русской армии того времени нет ничего более комичного, чем использование кавалергардов для боевого охранения легких орудий. «Носить гроб кавалергардам, а не иному кому», - это из черновой записи завещания императрицы Екатерины II. Для того и определяли в кавалергарды высоких красавцев, коим был Иван Анненков, чтобы служить им в церемониальной охране государя. Но тогда, утром 14 декабря, именно кавалергарды, уже принесшие присягу внуку Императрицы, оказались у Николая под рукой и были назначены занять позицию возле пушек.

Как известно, Анненков не сгнил в крепости, а надолго пережил Николая I, прожив жизнь достойную и насыщенную событиями. Но был он, скорее всего, в своей кавалергардской молодости, да и после, по всей видимости, человеком не то чтобы слабым, но, по крайней мере, ведомым. Но так что же с того?! Зато с душой доброй и сам по себе симпатичный …

Следует заметить, что в показаниях Анненкова, скорее всего, была допущена ошибка (а, может быть, последующая опечатка): оправдывая своё недоносительство о намерениях товарищей - членов «общества», он указывал: «Я в 1824 году, тотчас после пасхи, отправился за ремонтом …». Пристрастие кавалергардов - вспомним его однополчанина Свистунова, - в критические моменты отправляться «за ремонтом» наводит на мысль о том, что «командировка» для пополнения полка подходящими лошадьми была для них своего рода попыткой обмануть судьбу.
Однако, видимо, поручик выхлопотал себе командировку не после пасхи 1824 года, а годом позже. В мемуарах современницы мы можем прочитать: «В 1825 году, за шесть месяцев до происшествий 14 декабря, я познакомилась с Иваном Александровичем Анненковым. … Анненков приехал за ремонтом лошадей для кавалергардского полка, в котором он служил». И далее: «… он был чрезвычайно красив собой, необыкновенно симпатичен, умен и пользовался большим успехом в обществе», - это из «Рассказов Прасковьи Егоровны Анненковой, рожденной Гёбль».
Именно мадемуазель Жанетта-Полина Гёбль была той спасительной особой, бурный роман с которой не позволил Анненкову принять более деятельное участие в делах «общества».

Между тем, и Якушкин, и Анненков по итогам следствия и суда получили «по заслугам»: оба были приговорены к отсечению головы. Это при том, что, как показало следствие, Якушкин не только высказывал намерение заколоть кинжалом Александра I, но и принимал деятельное участие в «обществе», а также отказался присягать Николаю I. Анненков же не только присягнул, но и фактически участвовал в подавлении «происшествия»  на Сенатской. По милости Николая Павловича приговор, конечно же, смягчили – оба получили по 20 лет каторги с последующей вечной ссылкой в Сибири.

И получили они такие одинаковые приговоры как раз благодаря «системе Сперанского» …