1 часть

ГЛАВА II.
СТУДИЯ НА УЛИЦЕ Д'АССАС.

Пока принц Ольсдорф был вне поля зрения всех, кто его любил, а Вера Сублие в отчаянии, но послушная, посвящала себя в Пампельне двум бедным брошенным детям, вверенным ее заботам, мадам Поль Мейрен забыла о прошлом в любви к избраннику. Воспоминания о детях, которых она потеряла навсегда, иногда разрывали ей сердце. И когда мать время от времени присылала ей какие-нибудь вести о них, ее глаза наполнялись слезами.
Зная характер мадам Подой, можно не сомневаться, что она не упускала случая уколоть дочь упреками и оскорбительными сравнениями. Словно для того, чтобы унизить ее и пробудить в ней чувство ревности, она отзывалась о Вере только в самых лестных выражениях.
«Эта молодая девушка безупречна, — писала она через пять или шесть месяцев после замужества. — В Пампельне все ее любят, уважают и слушаются. Никто не смеет усомниться в ее добродетели, в чистоте ее отношений с принцем во время ее пребывания в Париже. Она полная хозяйка в замке, где о вашем имени очень скоро забудут». Ваш сын Александр сам забудет об этом и будет знать только то, что рассказала ему женщина, ставшая его настоящей матерью. Что касается Феклы, она, скорее всего, никогда об этом не заговорит.
«Я знаю, что происходит в Курляндии, от этой превосходной мадам Бернар, гувернантки вашего сына. Князь поручил ей сообщать мне о здоровье детей. Можете себе представить, я больше никогда не поеду в Пампельн. Я не хочу краснеть за вас.
В Санкт-Петербурге говорят, что Пьер Ольсдорф в Японии, но он пишет только Вере Сублиевой». Она единственная, кто точно знает, где он. «Вот к чему привела моя честолюбивая мечта, ставшая жертвой твоей глупости. Дай бог, чтобы тебя не постигло еще большее несчастье».
Когда бедная Лиза получала одно из таких писем, в которых мать была столь безжалостна, она скрывала его от мужа, потому что он мог запретить ей переписываться с матерью. Но она спешила к мадам Добрель, которая плакала и изо всех сил старалась ее утешить. Затем она возвращалась на улицу д'Ассас, и поцелуй Поля успокаивал ее. Любовь бывшей принцессы Ольсдорф к человеку, чью фамилию она теперь носила, не угасла. Она по-прежнему была страстно привязана к этому мужчине, которому с первого же дня отдалась без остатка.
Поль Мейрен тоже не изменился: он по-прежнему был влюблен. Лиза по-прежнему была его обожаемой, пьянящей и экстравагантной любовницей. Гордясь красотой и благородной осанкой своей жены, он повсюду брал ее с собой и принимал у себя множество друзей — художников, литераторов, представителей всех видов искусства, — и все они восхищались этой благородной незнакомкой, которая, чтобы выйти замуж за представителя своего круга, без сожаления отказалась от титула принцессы и столь высокого положения в обществе.
Лиза, со своей стороны, не пренебрегала ничем, что могло бы завоевать расположение этого впечатлительного мира, частью которого она теперь стала.
Поначалу гости приходили с чувством недоверия и, возможно, с критическим настроем, потому что им было интересно, как поведет себя эта великая русская дама, привыкшая к всевозможным проявлениям почтения и, возможно, считавшая, что они должны быть счастливы, раз удостоились ее приема. Но достаточно было нескольких минут общения с мадам Мейрен, чтобы каждый из них понял, насколько она очаровательна. Она была проста, мила и заботилась о том, чтобы всем было комфортно.
Будучи прекрасной музыкантшей, она находила общий язык с другими музыкантами и была первоклассным исполнителем их произведений. Художники вскоре стали считать ее умелым судьей и справедливым и доброжелательным критиком. Так же к ней относились литераторы, некоторые из которых взяли за правило делиться с ней своими идеями и просить совета. Вскоре студия на улице д'Ассас стала местом, где часто собирались люди. Бывшая принцесса Олсдорф была счастлива и горда тем, что ей выпала такая честь.
Такой она представляла себе жизнь с любимым человеком, который благодаря ей стал известным художником. Днем, пока Поль работал над какой-нибудь картиной, идея которой принадлежала ей, Лиза сидела неподалеку, вышивала, читала или музицировала, пока не наступал час, когда вокруг нее собирались обычные посетители мастерской, чтобы рассказать ей о событиях парижской жизни. Вечером, если к ужину никто не приходил, они шли в театр; Или они выходили на короткую прогулку, держась за руки, — совсем недалеко, чтобы поскорее вернуться домой и снова побыть наедине.
Обладая хорошим вкусом и привыкшая с детства к роскоши, мадам Мейрен, наняв подходящих слуг, хорошо обученных своему делу, обставила дом с большим изяществом. Все в нем говорило о том, что здесь живет элегантная, умная женщина, заботящаяся о комфорте окружающих. Она лично ухаживала за цветами, которые всегда можно было увидеть в мастерской. Пол был в восторге от этой комнаты, которая так льстила его чувству прекрасного и чувственности, о чем он раньше и не мечтал.
Одним словом, молодая пара была вполне счастлива. Не хватало им только общения с семьей, потому что мадам Франц затаила злобу на своего деверя и его жену. Она их не видела, и только тайком, чтобы избежать ссор, мадам Мейрен, мать, иногда ускользала, чтобы обнять сына.
Уважительное и ласковое отношение, с которым ее встретила Лиз, совершенно очаровало добрую пожилую даму, которая ломала голову над тем, как помирить своих детей. Пока что у нее ничего не получалось. У изгнанников с улицы д'Ассас были свои сторонники на улице Дуэ. В первую очередь это была мадам Добрель. Она при каждом удобном случае расхваливала Лизу, с которой, как мы уже видели, была более близка, чем когда-либо, хотя та не была гостьей ни на одном из званых ужинов или в «Домах». Мадам Поль Мейрен тщетно пыталась уговорить Марту время от времени встречаться с другими ее друзьями. Она отказалась раз и навсегда.
«Моя дорогая Лиза, — сказала она однажды, когда подруга вернулась к этой теме, — ты знаешь, в каком я положении. Не желая давать повод для злословия, я вынуждена отказывать себе в удовольствии видеться с тобой, когда у тебя гости. Ты веселишься здесь, смеешься и радуешься. Мое сердце сочувствует твоим радостям, но мне они недоступны». После того как со мной случилось несчастье, я сказал: «Я был виновен в грехе и клянусь, что теперь, вернувшись под кров своей матери, искуплю прошлое праведной жизнью. В Америке, далеко от меня, у меня есть сын, которого Бог, возможно, когда-нибудь позволит мне снова увидеть». и я хочу стать достойной его. За пять лет у меня не было других друзей, кроме Мейринов; за это время я ни разу не была в театре и не завела ни одного нового друга, кроме тебя. Твоя привязанность так приятна для меня и доставляет мне такое удовольствие, что иногда я упрекаю себя за это счастье, которому не должна предаваться. Не дави на меня, прошу тебя. Кроме того, мне кажется, что я люблю тебя еще сильнее, когда мы наедине.
Ответ Марты тронул и в то же время больно растрогал мадам Поль Мейрен, напомнив ей, что у нее тоже есть дети на другой земле, с другим именем, с которыми она навеки разлучена и которых ей не вернет даже смерть отца, которых она не сможет выхаживать, если они заболеют, и чьи руки не закроют ей глаза, когда она будет рыдать у их постели в час вечной разлуки.
Несчастная мать едва не прокляла развод, из-за которого она отдалилась от тех, кого любила, но старалась не поднимать эту тему в разговорах с мадам Добрель, которая была так болезненна для них обеих.
К счастью, примерно в это время Лиз узнала, что снова станет матерью. Это стало для нее величайшим утешением. Ее муж, казалось, был в не меньшем восторге, и это еще больше заставляло ее сожалеть о том, что усилия Марты и всех, кто помогал ей добиться примирения с мадам Франц, оказались напрасными.
Добросердечная мадам Добрель не осталась в одиночестве, отстаивая интересы Поля и его жены на улице Дуэ. Была еще мадам Мейрен, мать, которая хотела бы каждый день целовать своего сына и испытывала привязанность к его жене. Затем маленькая Надеж, хорошо помнившая ласки и подарки принцессы Олсдорф, по простоте душевной спросила, почему она больше не видится с этой прекрасной дамой, ведь теперь они тетя и племянница. Наконец, был еще один человек, которого наши читатели пока видели лишь мельком, — актер Дюмениль.
Старый актер давно был знаком с Мейринами. В течение нескольких лет он давал уроки ораторского искусства молодым девушкам, которых мадам Франц обучала пению, а на творческих вечерах на улице Дуэ он иногда читал отрывки из классических пьес, и добродушная публика, как это обычно бывает на подобных мероприятиях, тепло аплодировала. Это были самые удачные выступления бывшего возлюбленного мадам. Поди, трагическая драматургия была практически изгнана из Одиссеи.
Именно дружба с Мейринами позволила Дюменилю присутствовать на свадьбе Лизы.
Как мы уже видели, об этом сообщила мадам. Сама Подой, когда еще была графиней Бариновой, ничего не знала о браке своей дочери с принцем Ольсдорфом. Добросердечный актер ничего не слышал о Лизе, пока она оставалась в России. Ему едва ли не в качестве одолжения сообщили о рождении ее сына Александра, хотя он был его внуком. Но когда она приехала в Париж, он узнал об этом из газет, которые так много писали о ней. Можно не сомневаться, что, когда он узнал, что ее навестили Мейрены, он...
Добросердечная мадам Добрель не осталась в одиночестве, отстаивая интересы Поля и его жены на улице Дуэ. Была еще мадам Мейрен, мать, которая хотела бы каждый день целовать своего сына и испытывала привязанность к его жене. Затем маленькая Надеж, хорошо помнившая ласки и подарки принцессы Олсдорф, по простоте душевной спросила, почему она больше не видится с этой прекрасной дамой, ведь теперь они тетя и племянница. Наконец, был еще один человек, которого наши читатели пока видели лишь мельком, — актер Дюмениль.
Старый актер давно был знаком с семьей Мейрен. В течение нескольких лет он давал уроки ораторского искусства молодым девушкам, которых мадам Франц обучала пению, а на творческих вечерах на улице Дуэ он иногда декламировал отрывки из классических пьес, и добродушная публика, как это обычно бывает на подобных мероприятиях, тепло аплодировала. Это были самые удачные выступления бывшего возлюбленного мадам. Поди, ведь трагическая драматургия была практически изгнана из Одиссеи.
Именно дружба с Мейринами позволила Дюменилю присутствовать на свадьбе Лизы.
Узнав, как мы уже упоминали, от самой мадам Подой, когда она еще была графиней Бариневской, о браке ее дочери с принцем Ольсдорфом, добросердечный актер больше ничего не слышал о Лизе, пока она оставалась в России. О рождении ее сына Александра ему сообщили с большой неохотой, хотя он был его внуком. Но когда Лиза приехала в Париж, он узнал об этом из газет, которые много писали о ней. И мы можем быть уверены, что, узнав о визите к Мейринам, он при первой же возможности отправился туда, чтобы встретиться с дочерью, которую не видел двадцать лет.
На улице Дуэ молодая женщина поначалу почти не обращала внимания на Дюмениля, но, хотя он и не афишировал их отношения, в конце концов ему удалось заинтересовать ее. Прошло совсем немного времени, и Лизе стал по-настоящему нравиться этот старик, который, хоть и был порой немного смешон, оказался нежным, вежливым, хорошо воспитанным человеком с прекрасными манерами, одним из первых партнеров ее матери на сцене. Однажды принцесса Олсдорф, которая у Мейренов хотела, чтобы о ее титуле и положении забыли, спросила Дюмениля, не был ли он в «Одеоне» в то время, когда там играла мадам. Фроман, и добрый малый ответил, стараясь не выдать своих чувств:
«Да, мадам принцесса, я был знаком с мадам Мадлен Фроман, актрисой столь же умной, сколь и блистательной. Два года мы вместе играли в классических пьесах, и в те времена, если вы простите меня за то, что я об этом вспоминаю, я часто целовал вас и катал на коленях. Могу вас заверить, что вы были самой прелестной и очаровательной малышкой на свете».
При упоминании об этом эпизоде из своего детства Лиза улыбнулась и протянула руку Дюменилю, но не спросила, кто такой месье Фроман. Инстинктивно или из скромности она сочла благоразумным не расспрашивать его о прошлом, хотя и не подозревала, что он скажет правду. Тем не менее с этого момента между принцессой и старым актером завязалась искренняя дружба.
Мы легко можем понять, с каким интересом бывший возлюбленный Мадлен Фроман следил за бракоразводным процессом Лизы, с какой радостью он воспринял известие о том, что она стала женой Поля Мейрена, — казалось, что, выйдя замуж за художника, его дочь стала ближе к нему, — и с каким рвением он пытался положить конец недопониманию между мадам Франц и ее невесткой.
Вместе с мадам Добрель он делал все возможное, чтобы помирить два семейства. Он чувствовал, что двум молодым женщинам ничего не остается, кроме как подружиться. Тогда у него не будет причин скрывать свои визиты на улицу д'Ассас, и он сможет чаще видеться с женщиной, по которой тоскует его отцовское сердце. Он, так долго остававшийся в одиночестве, станет почти что семейным человеком и почти каждый день после стольких лет разлуки будет видеться с дочерью, которую у него отняла амбициозная мать.
Под таким натиском мадам Франц в конце концов пришлось уступить. Муж дал ей понять, что разрыв не только причиняет ему боль, но и бьет по их кошельку, ведь у бывшей принцессы Ольсдорф еще много знакомых в русской колонии, где постоянно устраиваются концерты и благотворительные балы, в которых она могла бы помешать ему участвовать.
Поддавшись на эти уговоры, старшая невестка мадам Мейрен решила нанести визит на улицу д'Ассас. К тому же ей не терпелось самой убедиться, насколько правдивы слухи об элегантной обстановке и убранстве дома ее деверя.
Состояние Лизы дало Барбе благовидный предлог навестить ее, хотя она с огорчением восприняла известие о том, что снова собирается стать матерью, поскольку надеялась, что ее невестка больше не будет рожать детей. Один день, тогда, когда она была предупрежден мадам. Daubrel, Мадам. Павел Мэйрин посетили мадам. Франц и ее муж.
Беседа прошла настолько тепло и непринужденно, насколько это было возможно, по крайней мере со стороны Франца и Лизы. Последняя была искренне рада возобновлению дружбы, и они тут же договорились, что забудут прошлое, будут регулярно видеться два раза в неделю, по очереди у каждого из них, и что Надеж будет как можно чаще приходить на улицу д'Ассас. Тетя пообещала найти развлечения для дорогой племянницы и гулять с ней в Люксембургском саду.
Когда все было улажено, мадам Поль Мейрен поспешила оказать знаки внимания своей невестке, которой пришлось признать, что обивка и декор, выполненные по указаниям Лизы, отличаются богатством и вкусом.
Когда жена музыканта вошла в студию, она была поражена великолепием гобеленов и других произведений искусства, украшавших помещение. Лиз, понимая, что для художника студия — это его любимая комната, постаралась сделать все, чтобы ее муж был доволен. Перед продажей особняка в Санкт-Петербурге она распорядилась перевезти в Париж художественную мебель, старинную мебель времен Генриха II, изысканную по форме, оружие с Кавказа, персидские ковры — словом, все, что могло пригодиться на улице д’Ассас. В результате мастерская Поля стала одной из самых красивых и интересных в Париже.
Однако, налюбовавшись всем, Барб покинула это место с щемящим чувством зависти в сердце. Отвечая Францу, который, идя с ней к Сене, откровенно выражал радость по поводу того, что его брат так хорошо устроился, она смогла сказать лишь:
"Да, все это прекрасно, но сколько денег выброшено на ветер!" Пол не может продолжать в том же духе, учитывая, что его жена зарабатывает восемьсот фунтов в год, а сам он перебивается тем, что время от времени продаёт картины.
Чтобы избежать разговора, который, как он понимал, ни к чему хорошему не приведет, месье Мейрен ничего не ответил. Его жена больше ничего не сказала, но она была потрясена и еще сильнее возненавидела этого незнакомца, который на каждом шагу превосходил ее.
Еще хуже стало, когда через три-четыре дня она пришла с мужем и дочерью обедать на улицу д'Ассас. Не для того, чтобы покрасоваться, а просто потому, что она любила красивые вещи и у нее их было много, стол Лизы был накрыт великолепной посудой, которая осталась ее собственностью после развода и была привезена из России. Ужин был изысканным, но мадам Франц почти ничего не ела. Напрасно Лиза была еще очаровательнее, чем когда-либо, в общении с Надеждой. Жена скрипача решила уйти пораньше. Она сослалась на недомогание и всю дорогу до дома твердила мужу:
«Если ваша невестка воображает, что мы можем устраивать для нее такие ужины, она ошибается. Если только она не хотела нас унизить, то она сумасшедшая, да и Пол не намного умнее. Но я надеюсь, что мы никогда ни в чем не будем нуждаться, в то время как ваш брат, особенно если его жена будет рожать ему по ребенку каждые двенадцать месяцев, и так небогат, скоро по уши влезет в долги из-за такого образа жизни».
— Черт возьми, ты слишком сгущаешь краски, — сказал Франц с напускной строгостью. — Как ты можешь думать, что Лиз хотела нас унизить? Это абсурд. По-моему, она очаровательная женщина. Она тебе просто не нравится, вот в чем дело. Устрой ей любой ужин, какой пожелаешь. Я уверен, она увидит в этом только гостеприимство.
Чтобы покончить с этим разговором, поскольку он не собирался уступать, музыкант остановился у Оперы под предлогом того, что ему нужно кое-что сказать одному из артистов по поводу концерта, и отпустил жену домой одну, что не помогло ей успокоиться.
Несколько дней спустя, когда настала ее очередь принимать мадам Поль Мейрен, Барб, напускал на себя нарочитую простоту, на что Лиз даже не обратила внимания, радуясь возможности снова оказаться в доме, где зародилась ее первая любовь.
Когда ее невестка язвительно заметила:
«Мы не можем устроить здесь такое же представление, как у тебя. Мое серебро всего лишь покрыто никелем».
— ответила Лиз с искренней добродушной улыбкой:
«Какое это имеет значение? Возможно, здесь мы поужинаем гораздо приятнее, чем у тебя. Все, чего я хочу, — это твоя любовь. Она у меня снова есть, и этого достаточно».
Посадив Надежду к себе на колени, она надела ей на шею красивое жемчужное ожерелье, которое сама носила в детстве, и девочка поблагодарила ее тысячей поцелуев и радостных возгласов.
В этот момент доложили о приезде господина Армана Дюмениля.
Зная, что мадам Поль Мейрен сегодня вечером ужинает со своей невесткой, старый комик получил приглашение. Лиз, которая от мадам Добрель узнала, с каким рвением он всегда отстаивал ее интересы на улице Дуэ, с нежностью протянула ему руку, над которой актер склонился, бормоча:
"La place m'est heureuse ; vous y rencontre."
У этого честного Дюмениля была приятная привычка разбавлять свою речь поэтическими цитатами. Он хорошо разбирался в классической драматургии и порой, пожалуй, злоупотреблял своим положением. Он никогда не появлялся в качестве гостя среди других посетителей Мейренского дворца, не сказав, как Людовик XI: «Я сел за стол одного из своих подданных». Если он играл в карты, то с нетерпением ждал, когда его противник попросит у него карту червовой масти, и отвечал: «Я не ношу свое сердце на рукаве, чтобы его клевали вороны — хе-хе!»
Эта привычка была для него очень важна. Он потакал ей, принимая театральные позы даже у себя дома, перед своим слугой, стариком Поте, бывшим суфлером в Одеоне, который, тоже набив свою память отрывками из классических трагедий, отвечал хозяину александрийским стихом на александрийский стих, тирадой на тираду. Эффект был слишком нелепым, чтобы его можно было описать.
Несмотря на эту нелепость, Дюмениль, как мы видели, был честным человеком. Он был очень тронут, когда занял свое место рядом с мадам. Поль Мейрин, его дочь, его маленькая Лиза, как он постоянно повторял себе, ловя на себе ее тайные и нежные взгляды.
Никто из присутствующих не подозревал о его отцовстве, так же как и сама Лиз. Старый комик был одновременно и рад, и горд тем, что только он один знал тайну, которая делала эту молодую женщину еще дороже для него. Он словно предчувствовал, что настанет день, когда она будет нуждаться в его защите.
****
ГЛАВА III.
МАТЕРИНСТВО.

Отношения, сложившиеся между ней и ее невесткой, поначалу, казалось, наполнили чашу счастья Лизы до краев, ведь после замужества она сильно страдала из-за отчужденности Франца и его жены — отчасти из-за уязвленного самолюбия, но главным образом из-за своей привязанности к мужу.
Она видела в поведении людей на улице Дуэ лишь непрекращающееся осуждение ее союза и, зная, насколько переменчив характер Поля, боялась, что со временем это на него повлияет. Поэтому она радовалась, что тучи рассеялись. Она была по-настоящему счастлива, когда вся семья вернулась к ней. Замечания мадам Франц, какими бы ироничными они ни были, ни на минуту не омрачили ее радости.
Она первой посмеялась над ними вместе с мадам Добрель и Дюменилем. Дюмениль редко бывал у нее. Лиза всегда принимала его очень радушно и не упускала случая выразить благодарность за то, что он принял ее сторону. Несмотря на все чудачества этого доброго человека, она испытывала к нему большую симпатию и не скрывала этого. И однажды, когда она в очередной раз заверила его в этом, протянув ему руку, Дюмениль был так растроган, что не смог подобрать ни одного александрийского стиха, которыми обычно так изобиловала его память, чтобы выразить свою благодарность.
Почтительно ответив на пожатие ее руки и пробормотав несколько слов, он был вынужден отвернуться, притворившись, что рассматривает новую картину Поля. Ему нужно было вытереть глаза, которые наполнились слезами от нежного приветствия дочери, которая наконец вернулась к нему.
Невозможно передать, какую гордость испытывал старый актер, видя, как Лиз правит этим собранием художников и литераторов, большинство из которых были знаменитостями, и местом их встреч была ее гостиная или, скорее, студия Поля. Он с восхищением слушал, как она высказывала свое мнение о последней книге, пьесе, сыгранной накануне, или о картине, выставленной на прошлой неделе. А когда она садилась за фортепиано, чтобы сыграть самые яркие отрывки из только что опубликованной оперы, его восхищало ее виртуозное исполнение!
«Какой великой артисткой она могла бы стать, — говорил он себе в такие моменты, — если бы ее глупая мать не сделала из нее принцессу. Ах, кровь не обманешь. Она моя настоящая дочь».
Он простил ей измену с первым мужем и считал, что она поступила правильно, выйдя замуж за Поля Мейрена. Его отеческая любовь упрекала юного друга за то, что он не так часто преклонял колени перед этим очаровательным существом, которое было готово опуститься до его уровня. Можно было с уверенностью сказать, что при малейшем пренебрежении со стороны Лизы этот добродушный Дюмениль становился несносным.
На самом деле художник, казалось, считал свое счастье самым естественным в мире. Он слишком быстро к нему привык, никогда не удивлялся и из всех, кого очаровывала его жена, меньше всех был готов признать ее многочисленные достоинства. Не то чтобы он их не ценил, но, возможно, к удовлетворению от того, что он ею гордился, примешивалась легкая ревность, и ему хотелось бы, чтобы его постоянные гости меньше внимания уделяли хозяйке дома и больше восхищались его работами.
Однажды в доме друга-художника, где собрались незнакомые ему люди, он услышал, как один из них спросил хозяина:
"Вы ходите к мадам Поль Мейрен? Говорят, она женщина редкого таланта и очень благородная."
Это его немного задело. Значит, люди приходили не к нему, а к его жене. Его невестка, которой он опрометчиво повторил сказанное, не упустила возможности съязвить.
«Бедный мой Поль, ты получил по заслугам. Ты, должно быть, совсем неопытен, если думаешь, что мужчина может жениться на прекрасной даме, принцессе, и при этом быть главным в собственном доме. Ах, ты еще не видел конца своим унижениям и невзгодам».
«Что ты имеешь в виду?»
— Я хочу сказать, раз уж ты меня об этом спрашиваешь, что твоя жена слишком элегантна для своего нынешнего положения. Полагаю, она думает, что все еще в своем петербургском дворце. В твоей мастерской она ведет себя как королева в окружении обожателей, среди которых, будь уверен, рано или поздно найдутся и любовники. В ее глазах ты всего лишь лишний крепостной, мой бедный мальчик.
— Ты с ума сошел, Барб. Ты так и не простил Лиз.
"Ну-ну. Посмотрим, посмотрим."
Сделав этот первый выпад, мадам Франц не стала развивать тему, но Поль вернулся домой в недоумении, что до сих пор не замечал, что занимает второстепенное положение в доме, и решил, что ему стоит что-то предпринять в этом направлении. Однако он и не подумал поговорить об этом с Лизой. Во-первых, он не знал, с чего начать. И когда, войдя в мастерскую, он увидел, что молодая жена манит его одним из своих страстных взглядов, художник, человек, которым от случая к случаю управляют чувства, быстро забыл о легкой ране, нанесенной его самолюбию словами невестки.
Если уж на то пошло, сейчас было бы неподходящее время для того, чтобы думать об изменениях в их жизни, потому что сама Лиза пришла к такому выводу, исходя из состояния своего здоровья. На самом деле до родов оставалось два месяца, и она была так счастлива при мысли о том, что скоро станет матерью ребенка, которого на этот раз у нее не отнимут, что хотела принять меры предосторожности, о которых раньше, в подобных обстоятельствах, даже не мечтала.
Когда она была беременна Теклой, то до последнего скрывала свое положение из кокетства, но ради кого ей теперь ставить себя в неловкое положение? Разве она не была уверена в любви мужа? Разве она не имела права гордиться материнством, которое заполнило бы печальную пустоту, образовавшуюся в ее жизни по воле судьбы? Она не забудет своих отсутствующих детей, они всегда будут в ее сердце. Но она будет любить этого милого ребенка с той же любовью, с какой относилась ко всем троим.
Поэтому она не желала совершать никаких неосторожностей, и в очередной раз по своей натуре хозяйка уступила место матери. Она начала с того, что держалась подальше от театра, затем мало-помалу ее "посиделки дома" становились все реже, и на них отводилось все меньше часов, пока не наступил день, когда она отложила в сторону все, что не имело прямого отношения к событию, которого она ждала. Она почти никого не видела, кроме Мейринов, мадам. Добрель и Дюмениль, что чрезвычайно радовало Поля. Казалось, он был рад, что его жена не окружена таким вниманием, как в первые годы их брака. Поскольку он по-прежнему проводил почти все время рядом с ней, как и тогда, Лиз, уверенная, что муж с каждым днем любит ее все сильнее, была счастлива, как только может быть счастлива женщина.
Через два месяца мадам. Мэйрин была доставлена дочь, которой имя Мария дано. Пол, по предложению своей невестки, посоветовал жене самой выкормить его грудью.
Лиз никогда не задумывалась об этом, ведь такая практика была совершенно чужда привычному для нее образу жизни, но она с радостью приняла предложение — отчасти для того, чтобы угодить мужу, а отчасти потому, что ей казалось, что ребенок, которого она сама будет кормить грудью, будет принадлежать ей еще сильнее.
Она не задумывалась ни о рабстве, так сказать, в каждом мгновении, на которое она себя обрекала, ни о всевозможных жертвах, которые влекла за собой роль матери, которую она так безоговорочно принимала.
По правде говоря, Поль с готовностью ухватился за возможность сделать первый шаг — без обсуждений и, казалось бы, без какой-либо цели — к тем реформам, о которых его невестка постоянно говорила, когда оставалась с ним наедине, пробуждая в нем ревность и напоминая о бережливости, примером которой он был окружен с самого детства.
«Когда женщина становится матерью, — снова и снова повторяла она ему, — ей следует распрощаться с кокетством и лестью, которая всегда имеет корыстную цель, — с лестью тех, кто за ней ухаживает. Лиза слишком утонченная дама со своими распущенными волосами, элегантными платьями, корсажами с глубоким вырезом, шелковыми чулками и множеством украшений, которые она надевает при каждом удобном случае. Кто знает, откуда и от кого все это у нее?» Все они были очень добры к принцессе Ольсдорф. Почему она постоянно напоминает людям, что когда-то она не была мадам Поль Мейрен? Разведенная женщина должна быть более сдержанной, чем другие женщины, потому что мужчины, с их обычным тщеславием, всегда готовы поверить, что если она допустила одну оплошность, то допустит и другую. Кроме того, вы живете не по средствам. Все эти званые ужины и «Дома» разорят вас. У вас будут и другие дети, кроме этого, а на их воспитание нужны деньги. Вы должны быть бережливы, а поскольку ваша жена к этому не привыкла, вам следует следить за расходами, если вы не хотите в один прекрасный день остаться без гроша.
Эти благонамеренные, но поверхностные рассуждения не могли не принести своих плодов в столь заурядном и прозаичном уме, как у Поля. Страсть к Лизе лишь на время пробудила в нем инстинкты настоящего художника. В нем всегда было что-то обыденное, от чего он не мог избавиться, пока верх не брали его страсти или тщеславие. Что касается ревности, то она была лишь предлогом для его задержания, поскольку он полностью доверял своей жене, и она была достойна этого доверия во всех отношениях.
Так обстояли дела на улице д'Ассас, и казалось, что ничего не изменилось, когда через три-четыре месяца после родов Лиза заговорила с мужем о том, чтобы пригласить нескольких друзей. Она очень удивилась, когда Поль ответил:
"Что в этом хорошего? Давайте лучше жить друг для друга. Разве недостаточно того, что мы пригласили нашу семью, мадам Добрель и Дюмениль?" В этом случае вам не придется тратиться на платье, как на приемах в моей студии».
Мадам Мейрен сначала подумала, что неправильно поняла его слова или их смысл. Удивление, которое она испытывала, так явно отразилось в ее глазах, что художник, обняв ее, добавил:
"Кроме того, видите ли, я ревную. Мне бы хотелось, чтобы вы были только моей. О, я не хочу, чтобы наша дверь была наглухо заперта, но пусть она не будет распахнута так широко, как в прошлом году."
Он произнес первые фразы с таким искренним выражением, что бедная женщина, словно услышав отголоски своих самых счастливых дней, прижалась к мужу с нескрываемым восторгом. Когда он был рядом с ней и ее ребенком, она ни о чем другом не могла и думать.
Однако вскоре Пол стал более требовательным, и его жена не могла не обижаться, когда он каждый день давал ей новые советы по поводу того, как ей одеваться, как укладывать волосы, а также по поводу расходов на хозяйство. Но, ослепленная любовью, она подчинялась. Она отложила в сторону самые элегантные платья, которые носила раньше, и в то же время, как хорошая жена торговца, стала внимательнее следить за слугами.
Однако на этом художник не остановился. Однажды вечером Лиз устроила «домашний вечер» для своих друзей — художников и литераторов, — которые выразили удивление по поводу того, что она, так давно оправившись после родов, не возобновила приемы в прежнем формате. Когда они ушли, Поль сказал:
«Я сомневаюсь, что вам стоит принимать у себя всех этих людей, пока вы кормите Мари. Во-первых, вам приходится одеваться, а это, должно быть, утомительно. Во-вторых, ребенок может внезапно захотеть, чтобы вы его покормили, и, знаете, как бы ни была уважаема профессия кормилицы, она все равно вызывает у людей улыбку и может привести к таким шуткам, о которых я бы не хотела, чтобы о вас говорили».
На этот раз мадам Мейрен не стала скрывать своего удивления. Она выразила его с такой откровенностью, что ее муж, вспомнив одно из замечаний своей невестки, не удержался от грубости и сказал:
"Черт возьми, дорогая, теперь ты не принцесса, а люди, которых мы знаем, не такие снисходительные, как петербургская знать. Я не хочу, чтобы надо мной смеялись."
Впервые за два года — с того самого дня, когда она так щедро отдалась ему, — Лиз услышала из его уст слово, которое могло ее ранить. До этого момента он, казалось, был полон решимости не упоминать прошлое. Молодая женщина была глубоко уязвлена, но, сделав над собой огромное усилие, после минутного молчания ответила с улыбкой:
«Возможно, ты прав, Поль. Это очень просто. Пока Мари не отлучат от груди, я буду видеться только с нашими самыми близкими друзьями. Ты доволен? Ты ведь всегда будешь любить меня, правда? Через несколько недель нашему малышу исполнится год, и мы сможем вернуться к прежней жизни. Разве ты не хочешь этого, как и я?»
Пока она говорила, Лиза обняла мужа за шею. Ее взгляд и мягкие объятия говорили о многом.
— Ну конечно, моя маленькая, — ответил художник, по-отечески поцеловав ее и мягко высвободившись из ее объятий. — А мисс Мари — наша королева, перед которой мы все должны преклоняться. Даже я должен ей подчиняться. Так что спокойной ночи.
С этими словами он направился в маленькую комнату рядом со своей мастерской, где решил спать после того, как его жена забеременела, под предлогом того, что ему мешает спать младенец, чья колыбель стояла всю ночь рядом с кроватью матери.
Оставшись одна, мадам Мейрен почувствовала боль в сердце. Ее охватило дурное предчувствие. Любовь мужа к ней изменилась. Испугавшись этой мысли, она встала и хотела броситься за ним, но в этот момент проснулся ребенок, и мать, внезапно вспомнив о самом святом долге, подбежала к нему, взяла на руки и, заливаясь слезами, стала укачивать.
Горькая правда заключалась в том, что Поль, не находивший удовлетворения в своем тщеславии, ревниво относившийся, так сказать, к любви Лизы к ее ребенку и сдерживавший свою страсть, за последние несколько месяцев постепенно стал равнодушен к женщине, которая уже не была для него той любовницей, которую он страстно желал, а не нежно любил. Она перестала быть существом, излучающим ослепительную красоту, обладающим скульптурной симметрией, соблазнительно привлекательным и пылким. Она была матерью, посвятившей себя тысячам мелких забот и постоянных обязанностей, которых эгоизм ее мужа не позволял ему понять. А иногда ее здоровье давало сбой.
Материнство, которое должно было бы сделать их отношения еще более близкими, было досадной помехой для человека с его животными инстинктами. Он не видел улыбок своей дочери, слышал только ее плач, и это раздражало и отвлекало его от работы. Не признаваясь в этом даже самому себе, он дошел до того, что стал считать умственные способности Лизы недостатком. Ее образованность, утонченность и элегантность манер, которые раньше так льстили его самолюбию, когда она принимала его друзей, теперь унижали его вульгарную натуру и казались ему бесполезными и нелепыми. Из-за этого он часто уходил из дома в поисках той жизни, от которой был оторван лишь на время, — своего рода изгнание, бегство в высшие сферы, для которых он не был рожден. В нем всегда была присущая ему черта характера, которую он не мог преодолеть под влиянием страсти, из-за чего оставался неспособным понять то, что касается души.
Мадам Мейрен скорее инстинктивно, чем осознанно, почувствовала, что в человеке, которого она любила так же, как и всегда, что-то изменилось. Но когда она увидела, что он временами возвращается к прежним страстным порывам, она отбросила свои страхи и даже стала винить себя за то, что когда-либо их испытывала.
Так продолжалось несколько месяцев. Затем, вскоре после этих кратковременных вспышек страсти, Поль стал все чаще ворчать, критиковать и придираться к мелочам. Лиз боялась, что ее счастью что-то угрожает, особенно когда его отсутствие стало привычным.
Под предлогом того, что он помогает двум братьям-художникам писать панораму в мастерской на бульваре Монсо, он сказал, что вынужден посвящать работе большую часть своего времени. Лиз поверила ему, но для нее дни тянулись бесконечно, несмотря на то, что она ждала ребенка. Однажды вечером она спросила Пола, как продвигается работа, но он почти ничего не ответил. Вскоре она перестала его расспрашивать и смирилась с этим мучительным одиночеством, хотя ее гордость начала бунтовать, а сердце терзала ревность.
Однако мадам Мейрен была слишком горда, чтобы жаловаться, и не упрекала мужа. Когда мадам Франц, которая навещала ее с большими перерывами, хвалила ее за простоту в одежде и уют в доме, у нее хватало сил не выдавать своего унижения. Она пыталась скрыть правду даже от мадам Добрель и Дюмениль, но они слишком любили ее, чтобы долго закрывать на это глаза. Однажды Лизе пришлось ответить на все эти ласковые расспросы.
В течение нескольких месяцев Марта прекрасно понимала, что происходит. Тем не менее она изо всех сил старалась успокоить подругу, говоря, что та преувеличивает: скорее всего, Поль переживал из-за своего художественного проекта, и именно из-за этого в его характере и образе жизни произошли такие перемены.
Дюмениль, которого часто удивляло, что он так редко встречает Поля в своей мастерской, согласился со всем, что сказала Марта, и, желая любой ценой развеять страхи молодой женщины, сказал, посмеиваясь и слегка ее поддразнивая:
"Ну же, ну же, мое дорогое дитя, ты не должна так быстро вызывать призраков и впадать в отчаяние. Как ты могла хоть на мгновение подумать, что Пол забывает или обманывает тебя? Не верь этому. Он молод, ему нужен свежий воздух и физические упражнения. Besides "Il est bon qu'un mari nous cache quelque chose,
Qu'il soit quelquefois libre et ne s'abaisse pas
A nous rendre toujours compte de tous ses pas."
(Мужчине должно быть что скрывать от нас. Иногда ему нужна свобода, и он не должен унижаться до того, чтобы отчитываться за каждый свой шаг.)
«Я не жена Полиевкта и не люблю Сюррея, — сказала Лиза с грустной улыбкой, цитируя старого актера. — Боюсь, что мой муж предпочитает мне не Бога. Но, возможно, вы оба правы: я, без сомнения, пугаюсь без причины. Давайте больше не будем об этом говорить. Вы ведь не бросите меня, правда?» Я не знаю, что со мной будет, если ты это сделаешь.
В ответ мадам Добрель нежно обняла подругу, а Дюмениль поцеловал обе руки, которые протянула ему мадам Мейрен.
Увы! Зло оказалось страшнее, чем опасались Марта и старый комик. Через несколько дней после того, как Поль уехал из дома, Лиз получила следующее письмо:
"Если хотите узнать, как проводит время ваш муж, достаточно навести справки на бульваре Клиши, 37, в его новой студии, где все свое время проводит красавица Сара Ламбер, ваша бывшая соперница."
Прочитав эти ужасные строки, мадам Мейрен смертельно побледнела. Она не вскрикнула и не проронила ни слезинки, но, быстро взяв себя в руки, со странной решимостью надела шляпку, накинула на халат меховую мантию, пошла в мастерскую, взяла револьвер, который, как она знала, был заряжен, и, вызвав первое попавшееся такси, велела водителю отвезти ее по только что полученному адресу.
Дрожащими руками, не удосужившись надеть перчатки, она смяла проклятое письмо, прочла его и перечитала, вчитываясь в каждую букву, словно пытаясь почерпнуть из него еще больше гнева и возмущения.
Если бы принц Ольсдорф увидел это скандальное письмо, он бы узнал этот вульгарный почерк. Это явно была рука того, кто три года назад отправил ему в Санкт-Петербург письмо с вырезками из газет, в которых сообщалось о его бесчестье.
ГЛАВА IV.
Месть Сары.

Учитывая обычную неосмотрительность мира, в который Поль вернулся несколько месяцев назад при обстоятельствах, которые было бы трудно объяснить, удивительно, что его жене не рассказали о его поведении раньше. На самом деле среди коллег-художников, с которыми муж Лизы встречался каждый день, было несколько завсегдатаев улицы д'Ассас. Все хранили молчание: кто-то из снисходительности к выходкам, в которых они сами часто были виноваты, а кто-то из уважения к жене, которую так трусливо обманули.
Если бы это было не так, мадам Мейрен, которая с самого начала была начеку, несомненно, взбунтовалась бы и не стала бы уступать мужу по всем пунктам, тем самым поощряя его склонность к неверности, которая однажды стала бы для него нормой.
В таком случае она, возможно, без труда вернула бы себе беглеца, у которого хватило бы смелости лишь на то, чтобы проявить слабость. Это та энергия зла, которая заключается в трусости и боязни признать свою вину, в страхе перед заслуженными упреками или в тщеславии, в страхе быть униженным. Как если бы между двумя влюбленными виновный не поднимался в собственных глазах, выпрашивая прощение.
Лиза простила бы его, потому что если бы в тот момент, когда Поль начал забывать о своем долге, известие о его неверности застало ее врасплох, когда она была спокойна и счастлива, то же самое произошло бы и на пике любви. И ее сердце вступилось бы за неверного. Рана могла бы оказаться более болезненной, но любящая женщина, потрясенная случившимся, нашла бы в себе силы бороться и отвоевывать свои права.
Теперь все было иначе. Отвергнутая жена страдала не только от любви, но и от уязвленного самолюбия. Глядя на то, с каким спокойствием она держалась после единственного мгновения отчаяния, можно было подумать, что она больше думает о том, как отомстить за оскорбление, чем оплакивать измену.
Он солгал ей — такой преданной, искренней и верной. Он предпочел городскую девушку женщине, которая так свободно и без остатка отдалась ему. И это продолжалось несколько месяцев — несколько месяцев она, дочь графини Бариновой, бывшая принцесса Ольсдорф, бывшая королева Пампельна, светская дама, которой ухаживали за самые блистательные аристократы, — она была объектом презрения или жалости для приятелей своего мужа.
Этот муж, чьи губы все еще хранили тепло поцелуев другой женщины, вернулся к ней, требуя ее законного внимания, и говорил, что любит ее. При этих мыслях ее душа содрогнулась от ужаса, а тело — от отвращения.
У нее не было четкого плана, что она будет делать и говорить на бульваре Клиши. Единственное, чего она хотела, — это больше ни дня не быть игрушкой в руках мужчины, ради которого она пожертвовала всем.
Время от времени среди этих мыслей возникала другая, вызванная одной из тех перемен, которые часто происходят в возвышенных душах, не склонных верить в зло. Что, если ее обманули, если это письмо — ложь, клевета? Тогда сквозь слезы — слезы любви и негодования одновременно — она снова перечитала эти мерзкие строки и больше не сомневалась.
Это бесстыдное письмо без подписи слишком хорошо говорило правду.
Через две-три недели после того, как его жена родила, в то время, когда он робко начинал проводить некоторые реформы, рекомендованные его невесткой, Поль Мейрен, к которому его братья-художники приходили реже, чем раньше, стал наведываться в их мастерские. Когда он не находился под влиянием идей мадам Франц, ему было не по себе, он чувствовал себя неловко и стыдился самого себя. Нежное послушание, с которым Лиза исполняла малейшие его желания, ее стремление быть просто матерью семейства из среднего класса, простота ее одежды — все это вызывало у него смутное чувство раскаяния. В то же время его тщеславие, хоть он и не признавался в этом самому себе, заставляло его сожалеть о чем-то из прошлого. Однако из-за слабости и гордости он не осмеливался вспоминать о том, что наговорил, и не появлялся дома.
Поначалу ему было странно снова оказаться в тех местах, которые он покинул три года назад. Он вернулся туда с нерешительностью и удивлением, которые испытывает путешественник, когда после долгого отсутствия вновь видит места, язык которых ему уже незнаком, а обычаи забыты. Очень скоро он снова начал получать удовольствие от сплетен, свободы и движения в этих мастерских, которые напоминали ему о веселых и беззаботных временах.
Каждый день он встречал кого-то из бывших товарищей, натурщиков, которых он писал, женщин, позировавших ему. Некоторые из них действительно были его любовницами. Его везде принимали с распростертыми объятиями. Они вспоминали былые времена, подшучивали друг над другом, убивали время за работой. В такие моменты Поль Мейрен на несколько часов забывал, что он муж и отец. Он быстро соскучился по беззаботной жизни, которую вел до отъезда в Россию.
Однако после этих проступков художник не забывал вовремя возвращаться домой. После дня, когда он совсем забывал о доме, он обычно был так ласков и внимателен к Лизе, словно оправдывался перед самим собой, и она ни о чем не подозревала.
Если бы на этом все и закончилось, выходки Пола были бы всего лишь простительными грешками, но вскоре он пустился во все тяжкие. Однажды днем он случайно встретил Сару Ламбер в мастерской одного из своих друзей-художников, Роберта Обри. Она позировала полуобнаженной для картины «Фрина», которую хозяин мастерской собирался отправить на следующую выставку.
Поль Мейрен не видел эту молодую женщину с того самого дня, когда, внезапно порвав с ней, пожертвовал ею ради принцессы Ольсдорф, приехавшей в Париж.
Мы знаем, как Сара Ламбер отомстила принцу Пьеру, прислав ему в Пампельн, где он находился, не сомневаясь в верности жены, компрометирующие материалы, подкрепленные множеством газетных вырезок. Но этот отвратительный поступок привел в замешательство бывшую любовницу Павла, поскольку вместо кровавой драмы, на которую она, возможно, в гневе рассчитывала, все закончилось разводом принцессы и ее браком с любовником — то есть счастьем для них обоих. По крайней мере, так она должна была думать.
После этой аферы Сара, разозлившись из-за своего провала, старалась не хвастаться тем, что сделала, и никогда не говорила о Поле Мейрене, разве что поздравляла себя с тем, что у нее нет ничего общего с таким человеком — художником без таланта, ума и будущего, который годится только на то, чтобы быть мужем отвергнутой женщины. Она избегала общественных мест, таких как театры, где могла его встретить.
Тем не менее, какое бы равнодушие она ни изображала, когда в ее присутствии заходила речь о доме на улице д'Ассас и его очаровательном «Ат-Хоумс», она никогда не забывала своего бывшего возлюбленного, потому что действительно любила его. И когда в мастерских, где она позировала, она узнавала, что художник часто навещает своих друзей-художников, она мечтала снова с ним встретиться. С какой целью? Она не могла этого объяснить. Возможно, она просто хотела поссориться с ним и заставить его поверить, что она всегда смеялась над ним и его чувствами к ней. А может, он хотел попытаться, если представится такая возможность, заманить его в ловушку, в которую он бы попался, как в былые времена.
Поэтому Сара не слишком удивилась, увидев, как Пол входит в мастерскую Роберта Обри. Но, несмотря на это, она сделала жест оскорбленной скромности, накинула на плечи легкую прозрачную накидку, которая доходила ей только до бедер, и воскликнула:
"Так, так, люди приходят сюда, как в рыночную площадь. Что ж, я все сделала. Я не буду позировать перед незнакомцами."
Спрыгнув со стола, за которым позировала, она убежала за ширму, где лежали ее вещи, потому что, как известно, женщина, позирующая обнаженной, пока художник работает, а иногда и перед десятью или дюжиной художников одновременно, не станет раздеваться или одеваться ни перед одним из них.
Поль Мейрен стоял на пороге комнаты, пораженный сначала неожиданной встречей и восклицанием молодой женщины, а затем ее красотой, которая никогда еще не казалась ему столь ослепительной.
После секундного замешательства, вполне естественного в данных обстоятельствах, он подошел к хозяину дома, который со смехом принял его извинения, в то время как двое других художников, Гастон Бриэль и Рауль Мартель, которым он по очереди протянул руку, громко посмеялись над бегством натурщицы ad salices.
Сара, выглянув из своего укрытия, ответила им резким и язвительным тоном, что вызвало у Поля странные чувства.
Через несколько минут она вышла полностью одетая и, подойдя к господину Мейрену, сказала: «Милый мой, когда вы приедете сюда, просто скажите об этом Роберу, а я уйду в другое место».
- Ба! - воскликнул Пол, делая вид, что не принимает ее слова всерьез. - Неужели у нас все так, моя дорогая Сара? Я действительно думал, что у тебя больше здравого смысла. Ты все еще затаил на меня обиду?
— О, с какой стати мне на вас злиться, скажите на милость? — сказала модель, грациозно закручивая волосы в пучок, что позволило продемонстрировать изящные пропорции бюста, которые не забыл муж Лизы. — Слава богу, прошлое давно осталось в прошлом. Я не хочу лишний раз вспоминать о тех ужасных днях, поэтому и не стремлюсь с вами встречаться. Похоже, ты начинаешь уставать от семейной жизни и детей. Черт! Медовый месяц не длится вечно, особенно если первую неделю ты уже отгулял. Кроме того, как видите, принцессы мало чем отличаются от других женщин. Как только вы женитесь на них, они начинают тяготить вас, пока не перевесят это бремя на ваш лоб. Рауль, ты идёшь? Что касается тебя, Роберт, предупреждай меня заранее, когда к тебе нагрянут незваные гости. А если нет, то можешь нанять какую-нибудь милую даму, чтобы она позировала тебе, пока ты не закончишь свою «Фрину», — если, конечно, найдёшь достаточно красивую натурщицу.
Схватив Мартеля за руку, которого эта сценка позабавила не меньше, чем его друзей, хотя он только что был ее фаворитом, Сара потащила его прочь, по пути отвесив формальный поклон мужу бывшей принцессы Олсдорф.
Поль ответил таким же поклоном и воскликнул, обращаясь к своим собратьям-художникам:
«Вас ждет прием. Черт возьми! Наша подруга Сара таит злобу».
— Или все еще любишь, — возразил Роберт Обри, вставая со стула. — Если бы ты бросил ее ради другой такой же девушки, она бы давно тебя простила и забыла. Но ты бросил ее, чтобы жениться — к тому же на принцессе, да еще и на очаровательной и красивой женщине.
— Как же она, должно быть, довольна этой маленькой сценой, — в свою очередь сказал Гастон Бриэль. «Представляя, что однажды она с тобой встретится, она уже наметила свой курс. Сара — прекрасная девушка, но немного безрассудная. Кроме того, весьма вероятно, что она до сих пор в тебя влюблена».
— Я готов поклясться, — сказал Роберт. — Такие девушки, как она, которым больше нет дела до мужчин, всегда добры к своим бывшим возлюбленным; они готовы протянуть руку помощи и первыми смеются над своей былой страстью. Из этого я делаю вывод, мой дорогой друг, что Сара все еще тебя обожает. Однажды она захлопнет дверь твоей мастерской прямо перед нашими носами.
— Моей мастерской, — со смехом поправил его Пол. «Это было бы довольно сложно. Ты же знаешь, что это одна из моих любимых комнат».
Поскольку в этом споре он чувствовал себя не так уверенно, как ему хотелось бы, художник ловко перевел разговор на другую тему, и они заговорили о другом.
Вечером Пол вернулся домой, и все его мысли, или, скорее, чувства, были заняты Сарой. Через три месяца события показали, что Роберт Обри не ошибся. После нескольких бурных, гневных или ироничных ссор, после тысячи колкостей с обеих сторон Пол и Сара раскрыли друг другу объятия, и страсть вновь связала их воедино.
Вновь наслаждаясь сладострастными утехами со своей прежней любовницей, которых ему так долго не хватало, художник вновь обрел свободу в поведении, вульгарную непринужденность манер, грубоватые выходки, которые были ему свойственны, но не были приняты на улице д'Ассас. Он находил эти перемены очаровательными, новыми и волнующими. К нему вернулись прежние вкусы. Он устал от элегантности, утонченности и интеллектуальных качеств своей жены. Это была старая-престарая история о пресыщении хорошими вещами.
Возобновившиеся отношения Поля Мейрена с Сарой какое-то время ограничивались встречами в домах его друзей и визитами к ней, но вскоре она попросила художника снять студию в дополнение к его дому. Он уступил ее просьбе, радуясь возможности снова, пусть и с перерывами, вести прежнюю жизнь.
Он снял студию на бульваре Клиши, которую обставил с большим вкусом, благодаря хорошему вкусу, которому его научила Лиз, а также частично переоборудовав свои комнаты на улице д'Ассас под предлогом того, что хочет выставить картину или произведение искусства на благотворительную распродажу или подарить красивое оружие какому-нибудь товарищу. Затем он придумал историю о работе над панорамой, как и советовала его любовница, чтобы не утруждать себя каждый день придумыванием новой лжи в оправдание своего отсутствия.
Уладив все дела, Поль Мейрен, который не мог проводить все дни напролет в объятиях Сары или у ее ног, приступил к работе над картиной, на которой была изображена Клеопатра в ожидании Марка Антония.
К концу второго месяца, несмотря на то, что художник часто отвлекался на натурщицу, картина была почти закончена и обещала стать одной из лучших работ мастера, чья кисть часто подчинялась его страстям. Любовь к Саре не мешала ему иногда возвращаться к жене, чтобы сравнить их. В такие моменты несчастный мужчина, утративший всякую сдержанность, любил думать, что он успешный любовник.
Но Сара, тоже ревнивая и завистливая, вскоре заподозрила эти законные измены. Ее ненависть к мадам Дж. Мейрин росла и, заботясь только о том, чтобы поссорить мужа и жену, однажды утром отправила на улицу д'Ассас неподписанное письмо, которое, несомненно, достигло своей цели.
После этого позорного и трусливого поступка она весело отправилась в студию, где, подобно женщине-Макиавелли, которой она была, казалась нежнее, чем когда-либо. Она хотела, чтобы в ту ночь, когда жена обвинит его в неверности, Поль все еще находился под чарами ее пылких ласк.
Тем временем она позировала в образе Клеопатры, которую художник изобразил обнаженной, возлежащей на львиной шкуре и вплетающей жемчужины в свои иссиня-черные волосы. В этих обстоятельствах Сара была удивительно красивым, безупречным созданием. Ее розовое тело местами отливало бледно-янтарным. Ее великолепные руки, поднятые над головой, придавали груди мраморную твердость; чувственные губы расплывались в похотливой улыбке; большие глаза с чуть потемневшими веками сверкали многообещающим блеском.
Художник в восхищении часто опускал кисть, чтобы взглянуть на натурщицу, а затем с жаром принимался за работу.
Внезапно Сара вскочила и воскликнула:
"Поль, твоя жена."
Дверь мастерской открылась, на пороге стояла мадам Мейрен.
Художник, обернувшись к ней, побледнел.
Не взглянув на мужа, Лиз подошла к дивану, на котором была свалена одежда модели, ногой подтолкнула ее в сторону владельца и презрительно бросила:
"Одевайся и уходи."
«Мадам, — дерзко ответила Сара, прикрываясь, насколько это было возможно, позолоченной драпировкой кушетки египетской царицы, — это не ваш дом».
«Дом месье Мейрена — это еще и дом его законной жены, которая выгнала оттуда его любовницу. Уходи, говорю тебе, или я тебя убью».
Она достала из-за пазухи револьвер, который взяла в мастерской мужа, и прицелилась в девушку, которая отпрянула с криком ужаса. Спокойствие мадам Мейрен пугало.
Придя в себя, Поль в ужасе бросился к ней, чтобы положить конец этой кошмарной сцене. Лиз не дала ему и слова сказать.
"Месье," — сказала она, направив на него пистолет, — "статья французского кодекса, по-видимому, оправдывает убийство мужем неверной жены, застигнутой на месте преступления; возможно, в подобном случае она так же оправдала бы убийство мужа его женой. Я запрещаю тебе говорить со мной до тех пор, пока это существо не уйдет.
Художник не был трусом, но внезапно остановился. Лицо Лизы выражало непреклонную решимость. Она казалась воплощением той непокоренной славянской расы, которой, как он думал, она обязана своим происхождением.
"Это существо", - возразила Сара, которая воспользовалась моментом передышки, предоставленной мадам. Мейрин, и подхватила свою одежду голыми руками, "это существо! Ты увела ее любовника и сделала его своим. Она увела твоего мужа. Мы квиты.
С этими словами она исчезла за дверью с масками, которая вела в комнату, примыкающую к студии.
При этом бесцеремонном оскорблении мадам Мейрен опустилась в кресло, закрыв лицо руками, чтобы скрыть вспыхнувший на нем румянец стыда. Она, графиня Бариневская, бывшая принцесса Ольсдорф, дошла до того, что обменивается колкостями с натурщицей! Вот до чего довела ее любовь к человеку более низкого социального положения. Она также вспомнила, какую жалкую роль ей пришлось сыграть на улице Обер, когда она выступала свидетельницей против своего невиновного мужа, которого обвиняли в супружеской измене, и как из ее глаз текли слезы унижения.
Внезапно она вздрогнула и вскочила, словно от прикосновения чего-то нечистого.
Ее муж, стоявший на коленях у ее ног, попытался взять ее за руки и сказал:
"Зачем ты пришла? Прости меня, Лиза."
«О, оставь меня, — воскликнула она, в ужасе отталкивая его. — Я презираю тебя больше, чем ненавижу. Ты лгал мне весь этот год и даже больше. Бог жестоко наказывает меня за любовь, которую я к тебе испытывала. Ты был здесь час за часом, пока я присматривала за нашим ребенком, и все мои мысли были только о тебе. Счастья, которое я пыталась тебе дать, было недостаточно; у тебя, должно быть, есть другие увлечения, кроме меня». Со мной тебя покинуло вдохновение; его могли бы вернуть поцелуи другой женщины».
Лиза быстро и прерывисто говорила, расхаживая взад-вперед по мастерской. С каждым словом ее волнение нарастало. Из-под распахнутой мантии виднелся легкий наряд, под которым бешено колотилось ее сердце.
Так она подошла к картине, на которой была изображена дочь Птолемеев в образе Сары, и воскликнула с горечью и уязвленной гордостью:
«Я тоже когда-то позировала перед вами обнаженной. Моя любовь подтолкнула меня к этому бесстыдству. Ну что ж, месье Поль Мейрен, неужели вам нужны в качестве моделей только такие девушки? Разве я недостаточно красива для ваших целей? Возьмите свою кисть и продолжайте работу».
Отбросив меховую накидку, дрожащими руками распахнув шелковый халат, взъерошив роскошные волосы, которые золотистым потоком рассыпались по плечам, Лиза Баринева бросилась к кушетке, на которой несколько минут назад сидела Сара Ламбер.
Затем, дойдя до этого места, она добавила, дрожа от волнения и не сводя стального взгляда с мужа, который стоял немой, неподвижный и потрясенный:
"Ну! Я жду."
Но несчастная женщина была на пределе, и вдруг с криком отчаяния она откинулась назад и без чувств упала на землю.
Пол бросился к ней, обнял и, повинуясь неожиданному для себя чувству деликатности, отнес ее на диван, а не уложил на кушетку, на которой лежала модель.
Через несколько минут мадам Мейрен пришла в себя и, вспомнив о том, что только что произошло, успокоилась. Она собрала волосы в пучок, закуталась в манто и сказала мужу, который с нетерпением ждал ее и хотел помешать ей уйти: «Мне не нужна твоя помощь. Это была минутная слабость. Мне достаточно того, что я пришла сюда, и я не останусь». Я никогда не забуду, до какой низости опустился из-за тебя. На улице д'Асса ты больше никогда не найдешь жену, только мать своей дочери. Прощай или не прощай, как тебе будет угодно.
И властным жестом, запрещающим ему следовать за ней, она вышла из комнаты.
*****