Глава 5

ГЛАВА V.
РАЗВОД — РАЗЛУКА.

Для мадам Поль Мейрен дни, последовавшие за этой ужасной сценой на бульваре Клиши, были очень тяжелыми.
Вернувшись домой в неописуемом горе и унижении, уязвленная не только в любви, но и в гордости, стыдящаяся того, что не смогла с большим достоинством пережить этот удар, она отказывалась с кем-либо видеться, даже с мадам Добрель и Дюменилем.
В тот вечер, когда эти верные друзья пришли навестить ее, им сказали, что хозяйка дома приболела и лежит в постели. Она не хотела, чтобы они видели следы ее страданий на ее лице, и не желала печалить эти два преданных сердца рассказами о своих горестях, решив хранить молчание и до дна испить чашу горечи, которую она сама себе налила.
На следующее утро, когда Поль, не желая слушать никаких отговорок, почти силой ворвался в ее спальню, Лиза взяла на руки ребенка, словно желая отгородиться от мужа, чтобы он понял, что обманутая жена нашла утешение в материнской любви. Напрасно он пытался оправдаться, нагромождая ложь на ложь, напрасно умолял ее, но не мог добиться от нее ни слова. В ответ она лишь иронично улыбалась и осыпала дочь поцелуями.
Униженный чеком, ведь он, возможно, в своем тщеславии воображал, что по одному его слову жена забудет обо всем, художник в гневе ушел. Через несколько часов он был у Сары, и она сказала:
«Ты жалкий человек. Думаешь, я боялась? Если я и сбежала, то только ради тебя, потому что не хотела устраивать сцену, которая переполошила бы всех соседей. Но, знаешь, так больше не может продолжаться. Ты должен сделать выбор между женой и мной. Если ты этого не сделаешь, я больше не буду для тебя позировать». Я не хочу, чтобы в один из этих прекрасных дней мне прострелили голову. Не ждите меня больше на бульваре Клиши.
Поскольку, несмотря на все попытки возлюбленного переубедить ее, девушка была непреклонна, Поль Мейрен был вынужден вернуться в свою мастерскую на улице д'Ассас, но лишь для того, чтобы проводить там время от случая к случаю. Он не мог сосредоточиться на работе: то ему хотелось пойти и вымолить прощение у жены, то броситься к Саре Ламбер и сказать, что он готов жить с ней.
Жизнь художника была праздной и лихорадочной, потому что он был слишком слаб, чтобы решиться на какой-либо поступок, хороший или плохой, без помощи обстоятельств. Он то и дело переезжал от одного брата-художника к другому, и те быстро узнали о его приключении благодаря глупому тщеславию натурщицы, которая жаждала рассказать всем, что какая-то светская дама хотела ее убить. Не прошло и суток, как эта история стала главной сенсацией среди художников. Вскоре об этом заговорили бульварные газетенки, и однажды вечером Дюмениль услышал об этом в гримерке театра «Одеон».
Этот благородный человек не удивился, узнав эту новость, поскольку его беспокоили частые отлучки Поля, но она его сильно огорчила, и на следующий день он отправился к Лизе. На этот раз его впустили.
Бледная, с темными кругами под глазами, она лежала на кушетке. Мадам Добрель, которая, ничего не зная, полагала, что она просто заболела, была рядом с ней и со слезами радости на глазах и дрожащим голосом рассказывала, что ее муж, тронутый ее раскаянием, собирается ее простить; что почти в каждом письме, которое он отправлял из Нью-Йорка мадам Персье, ее матери, были новости о ее сыне и что, возможно, очень скоро она снова его увидит.
Мадам Мейрен, чье сердце было жестоко разбито, поздравила подругу, радуясь ее надеждам, и с грустью подумала, что ей никогда не позволят обнять своих детей. Но, увидев Дюмениля с встревоженным лицом, она отбросила печальные мысли и, чтобы успокоить его, сказала с улыбкой:
"Дорогой друг, со мной ничего серьезного. Через день-другой я буду в полном порядке."
— Вы самая храбрая из женщин, — ответил комик, поклонившись мадам Добрель и присев на предложенное Лизой место. — Те, кто причинил вам зло, — подлые негодяи.
- Травма! Почему, что ты имеешь в виду?
Марта, не больше, чем Лиза уловила его мысль.
Дюмениль увидел ее удивление, что она ничего не знала, и вывод о том, что мадам. Мейрин пожелал ее подругой, чтобы быть в невежестве, продолжал он быстро, не выбирать очень тщательно его слова:
- Я плохо выражаюсь. Я имел в виду, что только мерзкие негодяи не пожелают тебе того счастья, которого ты заслуживаешь.
Лиза была слишком умна, чтобы не догадаться по смущению старика, что он знает о том, что произошло между ней и ее мужем. Она взглядом поблагодарила его за сдержанность и через несколько минут, когда Марта ушла, поспешила сказать:
«Я не знаю, что вам наговорили, но все, что вам могли сказать, — неправда. Месье Мейрен так подло меня предал, что я его не прощу. Моя любовь к нему умерла. Пока он будет этого хотеть, мы будем жить под одной крышей, но как чужие. Женщина моего склада не может забыть ни унижения, ни оскорбления. Умоляю, не говорите мне о нем». Только ты и Марта можете любить меня по-прежнему.
Слишком растроганный, чтобы вымолвить хоть слово, Дюмениль почтительно и нежно поцеловал дрожащую руку, которую протянула ему несчастная обманутая женщина.
— И скоро, — продолжала она, — у меня останешься только ты и моя дочь, потому что через несколько месяцев, а может, и недель мадам Добрель уедет из Франции к своему мужу в Америку.
— К мужу! Я думала, их разлучил судебный указ.
«Это так; более того, решение о раздельном проживании было вынесено против нее, но за восемь лет она так искупила свою вину, что месье Добрель готов все ей простить. Марта рассказала мне то, чего я не знал: раздельное проживание длится столько, сколько пожелают муж и жена. Оно может быть отменено по их желанию и аннулировано простым фактом добровольного воссоединения, без вмешательства судьи и соблюдения каких-либо формальностей».
«Кажется, это правильно», — сказал Дюмениль.
— Да, — с горечью сказала мадам Мейрен. — Обманутый муж имеет право, если он прощает свою жену, снова открыть перед ней двери своего дома и вернуть ей детей. Ему не нужно разрешать ей снова носить его имя, ведь она и не переставала его носить. Одним поцелуем все стирается. В случае развода, напротив, единственная женщина в мире, которую разгневанный муж не может заключить в объятия, — это та, что его предала. Их союз был бы незаконным, дети, которых она могла бы ему родить, были бы незаконнорожденными. Ах, друг мой, как я несчастен и какое это для меня наказание."
Лиза закрыла лицо руками и разрыдалась.
Старый художник не осмеливался утешать ее и даже не думал заступаться за Поля, который не предпринял ни одной попытки помириться с женой, хотя с момента драмы на бульваре Клиши прошла уже неделя.
Мсье Мейрен, правда, довольно регулярно завтракал и обедал дома, но за столом они с Лизой не обменивались и десятком слов, а после трапезы, если художник и брал жену за руку, она была безжизненной и холодной.
И все же, если бы у Поля был искренний, спонтанный и сердечный порыв, Лиза, какой бы сильной она себя ни считала и какой хотела казаться, возможно, не стала бы сопротивляться, потому что испытывала к мужу одну из тех страстей, которые оправдывают любимого человека тем, что не основаны на восхищении, уважении и возвышении души, то есть на тех возвышенных чувствах, которые, исчезая, уносят с собой всю привязанность и оставляют место только для долга.
С страстями, порожденными желанием, дело обстоит иначе. Влечение, которое их пробудило, может внезапно вспыхнуть с новой силой, презирая все устои, и проявиться исключительно на уровне нервной системы. Сердце в своей милосердии и доброте может простить, помня о предательстве, но плоть лишена благородной гордости и, поддаваясь вновь, забывает.
Но Поль Мейрен ничего этого не знал. Холодность жены уязвила его глупую гордость, и, полагая, что он сделал достаточно, чтобы вернуть ее, если она захочет вернуться, он не осмеливался предпринимать дальнейших попыток, боясь, что она его отвергнет. Он был очень увлечен Сарой, несмотря на ее сопротивление, и постепенно привык возвращаться на улицу д'Ассас не так часто. а так как он был несведущ в деликатности и внимании, которые извиняют столь многие ошибки благовоспитанного человека, то вскоре перестал упоминать, уходит ли он куда-нибудь перед завтраком или не намерен возвращаться к обеду. Это случалось так часто, что менее чем через месяц после печального события, о котором мы рассказали, мадам Дж. Мейрин провела много долгих часов наедине со своим ребенком, ее дверь была закрыта для всех, кроме мадам . Добрель, которому она в конце концов все рассказала, и Дюмениль, чья привязанность к ней росла с каждым днем.
Лиз не слышала никаких упоминаний о семье своего мужа. Mme. Мейрин, мать, сурово осуждала поведение своего сына и не осмеливалась прийти навестить невестку. Что касается мадам . Франц, чьи завистливые чувства были источником всего зла, втайне радовалась страданиям этой прекрасной иностранной дамы, которая увела своего шурина из-под ее выгодной опеки.
Эта изоляция привела к закономерному и фатальному результату, обусловленному характером брошенной жены. Лиза, от природы прекрасная мать, теперь стала боготворить своих детей с какой-то нервной, беспокойной, болезненной страстью, которую не могли унять ни забота, с которой она окружала дочь, ни ласки, которыми осыпала ее.
Она словно хотела отомстить себе за то, что на три года разделила свое сердце. С этого времени она чаще, чем когда-либо, думала об отсутствующих. Она постоянно говорила об Александре и Текле, оплакивала их разлуку и мечтала увидеть их хоть на час или на мгновение. Эти любимые ею люди были единственной темой ее разговоров с Мартой и Дюменилем. В своей невинной слабости к поэтическим цитатам честный комик сравнивал ее с Андромахой и Ниобой.
В довершение ко всему несчастная женщина получила от матери письмо, которое еще больше унизило ее. Узнав из французских газет о скандале на бульваре Клиши, мадам Подой поспешила написать дочери в самых резких выражениях. Ее письмо заканчивалось такими словами:
"Правда, у тебя есть возможность развестись во второй раз. Но за кого ты выйдешь замуж? Одному Богу известно, до чего ты можешь опуститься."
Это суровое письмо, не оставлявшее у мадам Мейрен сомнений в том, что сердце ее матери, ожесточившееся из-за уязвленной гордости, по-прежнему закрыто для нее, глубоко опечалило ее, но она ответила лишь тем, что выразила сожаление по поводу отсутствия вестей от детей, которые ее мать обычно присылала время от времени.
Затем, смирившись с тем, что уготовили ей обстоятельства, она сосредоточилась исключительно на своей любимой маленькой дочери, отгоняя все мысли о тех, кто был ей дорог. Она случайно виделась с мужем наедине, когда ему было удобно занять свое место за столом. Она не упрекала его и даже не интересовалась, где он пропадал во время своих долгих отлучек. Как она и сказала Дюменилю, ее любовь к Полю умерла. Искра, из которой при легчайшем дуновении нежности снова вспыхнуло бы пламя, навсегда погасла в ней.
Увы! бедной одинокой девушке вскоре предстояло пережить еще одну любовь, которая теперь одна будоражила ее душу. Несчастья, как волки, приходят стаями. Однажды утром она получила из Санкт-Петербурга очередное письмо от матери, которое заставило ее вскрикнуть от отчаяния. Мадам Подой прямо заявила, что, получив телеграмму от Веры Сублиевой о том, что князь Александр тяжело болен, она собирается ехать в Пампельн с доктором Псаровым.
Не теряя ни минуты, Лиз отправила дочери фермера из Эльвы телеграмму с просьбой немедленно сообщить ей новости о сыне. После этого она провела весь день в невыразимых муках. Около пяти часов она получила ответ от Веры, который едва не свел ее с ума.
«Доктор, приехавший вчера вечером с мадам Подой, отказывается давать прогноз, но мы надеемся, что Бог услышит наши молитвы и что наша забота спасет вашего сына. Я буду присылать вам телеграммы каждый день».
Мадам Мейрен опустилась в кресло и сквозь рыдания повторяла:
«Мой сын, мой ребенок!»
Внезапно она вскочила, подбежала к письменному столу и дрожащей рукой написала:
"Поль, мой сын умирает. Я попытаюсь его спасти."
Написав эти слова, она позвонила в колокольчик и велела слуге, открывшему дверь, отнести записку в комнату месье Мейрена. Она не видела его весь день и знала, что к ужину он не вернется: ночью она слышала, как он говорил, что собирается на выставку в Амьен.
В этот момент вошла мадам Добрель.
"Бог послал тебя, Марта. Смотри, читай."
Она протянула ей письмо мадам Подой и телеграмму Веры.
"Бедная моя подруга," — сказала мадам Добрель. "Что же ты будешь делать?"
— Я поеду в Пампельн.
— В Пампельн — вы?
— Да, я. Принца нет, и я хочу спасти своего сына. Я чувствую, что смогу его спасти.
— Но ваш муж?
— У меня нет мужа, только дети. Пока меня не будет, вы присмотрите за моей дочерью, хорошо? Я прошу тебя об этом".
"Я обещаю— я клянусь в этом. Она будет моей дочерью".
Марте не хватило смелости оспорить решение своей подруги. В своей материнской любви, столь испытанной, она слишком хорошо понимала ее.
— Тогда, — сказала мадам Мейрен, — помогите мне. Я не задержусь. Нельзя терять ни минуты. Поезд на Берлин отправляется в восемь часов. Я должна успеть.
Не прошло и получаса, как Лиза, сложив в чемодан самое необходимое и отправив матери телеграмму с сообщением о своем приезде, была готова.
"Прощайте", - сказала она г-же Добрель. Отдавая ей на руки свою маленькую дочь, которую она осыпала поцелуями и слезами. "Adieu. Молись за моего сына".
Через несколько минут бывшая принцесса Ольсдорф, одна, без слуги, с опущенной вуалью, словно беглянка, села в карету и велела кучеру ехать на вокзал Грейт-Нортерн.