Россия сегодня между сбережением и рецидивом

Россия сегодня: между сбережением и рецидивом

Вадим Генрихович Евдокимов

В предыдущей статье я разобрал механизм фашизации — четыре фазы, которые общество проходит, утрачивая сберегательный инстинкт. От бытового презрения к «неудачнику» до военной агрессии против целых народов.

Теперь, завершая цикл, я хочу посмотреть на сегодняшнюю Россию. Где мы находимся на этой шкале? Что изменилось с девяностых? И куда мы движемся — к сбережению или к новому рецидиву?

Картина, которую я вижу, — амбивалентная. В ней есть обнадёживающие сдвиги, но есть и тревожные симптомы.

Что изменилось: государство против «элит»
Первое и главное изменение — государство начало бороться с той самой «элитой», о которой я писал в предыдущих статьях. С наследниками латентного фашизма, привыкшими смотреть на страну как на кормовую базу.

Эта борьба идёт по нескольким направлениям. Национализация стратегических отраслей — пусть не всегда прямая, но возврат ключевых активов под контроль государства. Ставка на технологический суверенитет — после десятилетий зависимости от импорта. Возврат к государственному планированию в ключевых секторах — то, что ещё недавно называли «пережитком прошлого», снова становится рабочим инструментом.

Президент Путин последовательно, иногда жёстко, ограничивает аппетиты тех, кто в девяностые и нулевые привык выводить прибыль в офшоры, а убытки перекладывать на государство. Тех, кто банкротил заводы ради металлолома и выбрасывал специалистов на улицу. Тех, кто в латентной фазе позднего СССР готовил развал, а в девяностые оформил его политически.

Это хорошо. Это попытка восстановить сберегательный контур, оборванный три десятилетия назад. Это возвращение государства к роли защитника, а не инструмента грабежа. Это, если угодно, прививка от фашизации, о которой я писал в предыдущей статье.

Что осталось: угрозы рецидива
Но есть и другая сторона. Те же силы, что развалили СССР и разграбили страну в девяностые, никуда не делись. Они адаптировались. Затаились. Перекрасились. Они больше не ходят в малиновых пиджаках — они носят деловые костюмы и говорят об «инвестиционном климате». Но их суть не изменилась.

Угроза рецидива сохраняется. Особенно на уровне среднего управленческого звена. Там по-прежнему царит культ «эффективных менеджеров», готовых ради квартального отчёта пустить под нож целые заводы. Там всё ещё работают механизмы, которые я разбирал в предыдущих статьях: штрафы как способ перекладывания рисков, наниматель, заинтересованный в ошибках исполнителя, банкротство как инструмент рейдерства, а не перепрофилирования.

К этому добавляется внешнее давление. Санкции, попытки изоляции, заморозка активов — всё то, чем глобальный капитализм привык душить неугодных. В этой борьбе легко сорваться в мобилизационную крайность. Закрутить гайки. Забыть о достоинстве конкретного человека ради «общей победы». Это тоже ловушка. Это тоже отступление от сберегающей модели.

Сберегающая конкуренция требует иного. Она требует, чтобы мобилизация не превращалась в выбраковку. Чтобы государство, защищаясь от внешнего врага, не начинало видеть врага в собственном оступившемся гражданине.

Амбивалентность момента
Итак, мы находимся в точке развилки.

С одной стороны, сберегательная модель возвращается. Наставничество на оборонных предприятиях, о котором ещё недавно не вспоминали, снова в повестке. Система переподготовки кадров, пусть и в урезанном виде, но работает. Импортозамещение заставляет восстанавливать инженерные школы. Артельная модель, о которой я писал, возрождается в кооперативах, в фермерских хозяйствах, в IT-стартапах.

С другой стороны, старая гвардия «эффективных менеджеров» никуда не делась. Они по-прежнему сидят в креслах, принимают решения, заключают контракты с заведомо невыполнимыми условиями, штрафуют исполнителей, выводят прибыль. Их не выкорчевали. Их только потеснили.

И это амбивалентность настоящего. Борьба не закончена. Она идёт прямо сейчас.

Что нужно: программа минимум
Я не политик и не государственный муж. Но я вижу, что необходимо сделать, чтобы сберегательная модель не осталась благим пожеланием.

Первое. Законодательно ограничить перекладывание рисков с нанимателя на исполнителя. Штрафы должны перестать быть бизнес-моделью. Ошибка специалиста должна разбираться, а не наказываться рублём. Риски должны раскладываться на всех участников процесса, а не концентрироваться на том, кто меньше всех защищён.

Второе. Вернуть системное инженерное образование. Отказаться от тестовой дрессировки в пользу фундаментальной подготовки. Вернуть наставничество как обязательный элемент производственной практики. Восстановить цепочку: школа — вуз — завод — КБ, по которой опыт передаётся без страха «вырастить конкурента».

Третье. Очистить управленческий слой от «эффективных менеджеров», которые мыслят квартальными отчётами и не отвечают за долгосрочные результаты. Государство должно быть защитником, а не инструментом извлечения ренты.

Четвёртое. Вернуть планирование в ключевые отрасли. Не директивное, не мелочное, но стратегическое. Чтобы резервы — те самые, которые я в первой статье называл подлинным капиталом, — накапливались и направлялись туда, где они нужны для выживания и развития.

Заключение цикла: Достоинство, Честь и Слава
Я начал этот цикл с разговора о природе капитала. О том, что в русском понимании капитал — это не деньги, делающие деньги, а резерв для воспроизводства и покрытия рисков. Зерно в общинном амбаре. Станки в заводском цеху. Мастерство в умелых руках.

Затем я разобрал два типа конкуренции — на уничтожение и сберегающую. Показал, какую цену платит общество за банкротство без переподготовки, за штрафы без разбора ошибок, за перекладывание рисков с сильного на слабого.

Я рассказал о русской инженерной школе — лучшем примере сберегающей конкуренции. О том, как Россия веками искала компетенции вовне, но выращивала их дома. О Ползунове, Кулибине, Левше — гениях, которых не сберегли. О КБ Туполева, Королёва, Калашникова — где ошибка была общим достоянием, а не поводом для увольнения.

Я разобрал исторические уроки — периоды, когда Россия отступала от сберегающей модели и платила за это катастрофами. И показал, как предательство элит запускает фашизацию общества — от бытового презрения к «неудачнику» до военной агрессии.

Теперь, в этой завершающей статье, я смотрю на сегодняшний день. И вижу: борьба идёт. Между сбережением и рецидивом. Между государством-защитником и государством-инструментом. Между теми, кто хочет сохранить людей, и теми, кто привык списывать их в расход.

Победить в этой борьбе можно только одним способом: не уподобляясь противнику. Не перенимая его людоедские методы. Не запрещая новое из страха перед ним. А осваивая, переплавляя и делая своим — как всегда делала русская инженерная школа.

Но у этой борьбы есть не только экономическое и историческое измерение. Есть измерение нравственное. То, которое составляет сердцевину Русской идеи. И здесь я хочу напомнить о трёх понятиях, которые красной нитью прошли через все статьи. Это Достоинство, Честь и Слава. Русская идея различает их строго и ясно, и в этом различении — ключ к пониманию всего, о чём я писал.

Достоинство — это неуничтожимое и несравнимое свойство каждого человека, источник которого — его богообразность. Достоинство нельзя заработать, нельзя потерять, нельзя купить или продать. Оно дано каждому по факту рождения. Банкрот, потерявший состояние и славу, сохраняет достоинство. Инженер, совершивший ошибку, сохраняет достоинство. Разнорабочий, нобелевский лауреат, бездомный, министр — все равны в достоинстве. Именно поэтому конкуренция на уничтожение, которая привязывает ценность человека к его рыночной капитализации, противоречит Русской идее в корне. Она покушается не на кошелёк, а на то, что ей не принадлежит. Она расчеловечивает человека, утверждая, что его ценность определяется его успехом. Русская идея отвечает на это твёрдо: ценность человека не зависит от его успеха. Она дана Богом.

Честь — это аванс общества человеку. Это право на доверие, право на неосуждаемую ошибку, право на то, чтобы тебя выслушали. Честь даётся обществом через воспитание, обучение, посвящение. Её можно потерять — обесчестить себя поступком. Но в отличие от достоинства, честь можно и восстановить. Русская система наставничества, о которой я писал, построена именно на этом: молодому специалисту авансом выдают честь, дают право на ошибку, и он оправдывает этот аванс служением. Штрафование же, которое я разбирал в третьей статье, — это отказ в чести. Это лишение права на ошибку. Это противоречит Русской идее. Общество, которое штрафует за каждую ошибку, не воспитывает, а калечит. Оно не даёт аванса — и тем самым лишает человека стимула к исправлению.

Слава — это результат служения. Это то, что человек получает за реальные заслуги. Славу нельзя дать авансом, её можно только заслужить. И слава может померкнуть — и это не трагедия, потому что слава не тождественна достоинству. Разорившийся предприниматель теряет славу, но не достоинство. Проигравший в конструкторском споре теряет славу победителя, но сохраняет честь и достоинство — и поэтому его не выбрасывают, а переучивают. Конструкторские школы, о которых я писал, были построены именно на этом: слава доставалась победителю, но проигравший не лишался ни достоинства, ни чести. Его наработки перетекали в общий котёл, его кадры переучивались. Слава была стимулом, но не приговором.

В этих трёх понятиях — Достоинстве, Чести и Славе — заключена вся философия сберегающей конкуренции. Достоинство говорит: человека нельзя списать в утиль. Честь говорит: человеку нужно дать право на ошибку и шанс на исправление. Слава говорит: награда должна быть результатом служения, а не манипуляции.

Общество, которое путает достоинство со славой, будет убивать банкротов. Общество, которое путает честь со славой, будет штрафовать за ошибки. Общество, которое путает достоинство с честью, будет торговать тем, что не продаётся.

Русская идея не путает. Она различает. И в этом её сила.

Элиты — тоже русские люди
Теперь, завершая этот долгий разговор, я хочу сказать то, что может показаться неожиданным после всего написанного. После статей о предательстве элит, о штрафах, о латентном фашизме. Я хочу сказать об элитах иначе. Не как обвинитель, а как христианин.

Элиты — это тоже русские люди. Они тоже часть русского общества. Они не пришельцы, не инопланетяне, не абсолютное зло. Они — наши братья и сёстры, которые заблудились. Соблазнились. Поверили в то, что они «достойнейшие». Но они не перестали от этого быть людьми. Не перестали нести в себе образ Божий. Не перестали быть частью Русского мира.

И когда я думаю о том, что будет, если русское общество обретёт фашистские черты, — мне страшно. Страшно не за «них» и не за «нас» по отдельности. Страшно за всех. Потому что если фашизация завершится, если логика уничтожения восторжествует окончательно, то погибнут не только те, кого объявят «недостойными». Погибнут и те, кто объявил себя «достойнейшими». Погибнут все. Фашизм не щадит никого — он сжирает и жертв, и палачей. Так было всегда. Так будет и теперь.

Русское общество должно помнить: элиты — это творческие, талантливые, энергичные люди. Да, они заблудились. Да, они совершили страшные ошибки. Но их потеря — это невосполнимая потеря для страны. Их энергия, их способности, их опыт — всё это могло бы служить России. Служит ли? Нет. Но может ли начать служить? Да.

Я верю в перемену ума. Я верю, что они вспомнят, что они тоже просто люди. Что они тоже смертны. Что когда-нибудь они умрут — со всеми вытекающими для них последствиями. И перед лицом этой неизбежности все их капиталы, все их офшоры, все их «эффективные» отчёты окажутся пустым звуком. Останется только одно: что они сделали с достоинством, которое было им дано? Как они распорядились честью, которую им авансировало общество? Какую славу они заслужили — не перед биржевыми аналитиками, а перед Богом и народом?

Я верю, что они вспомнят. Вспомнят, что они русские люди. Что они часть Русского мира. Что их достоинство — такое же, как у любого другого человека. Что их честь может быть восстановлена. Что слава, которую они сейчас ищут в деньгах и статусе, — это суррогат. А настоящая слава — это служение.

Поэтому завершаю я этот цикл не проклятием, а надеждой. Надеждой на то, что элиты одумаются. Что они вернутся в Русский мир. Что они перестанут быть «достойнейшими» и станут просто русскими людьми — с их талантами, с их энергией, с их творчеством, направленными на благо страны, а не на её разграбление.

Сберегающая конкуренция — это учение не только об экономике. Это учение о том, как сохранить всех. В том числе и тех, кто сегодня кажется врагом. Потому что завтра они могут стать соратниками. А если мы потеряем их — мы потеряем часть себя.

На этом я завершаю цикл. Все, кто читал эти статьи, — спасибо вам. Тем, кто спорил, — отдельное спасибо. Тем, кто замалчивал, — я вас понимаю. Но истина не в молчании. Истина в том, что Русская идея — с её учением о Достоинстве, Чести и Славе — сильнее любого предательства. Она пережила смуты, войны, революции и переживёт нынешние бури. Потому что она не придумана. Она открыта. Открыта в Евангелии, удержана Русской Церковью, воплощена в лучших страницах нашей истории. И пока эта идея жива — жива и Россия.

Вадим Генрихович Евдокимов