Мы влюбляемся в свое время. Глава 6. Серебряные ст

Глава 6
Серебряные струны

     Так получилось, что в моей жизни причудливо переплелись нефть и журналистика. Какими-то туманными представлениями нефть вошла еще в мое детское сознание вместе с разговорами родителей, которые работали в объединении «Киргизнефть», поездками с отцом на буровые, с повседневной обстановкой, что повсеместно царила в нашем небольшом рабочем поселке Кочкор-Ата, расположившимся на юге Киргизии в предгорьях Тянь-Шаня. Первые шаги во взрослой жизни я тоже сделал на предприятии, непосредственно связанным с добычей нефти, в Тампонажном управлении объединения «Белоруснефть».
 
     Журналистка входила в мою жизнь исподволь, неторопливо, будто примеривалась, сможет ли соперничать в моем сознании с нефтью. Первая моя попытка написать что-то в газету была у меня в 14 лет. В то время мы жили уже в городе Переславле-Залесском, где в Ярославской нефтеразведочной экспедиции в то время работал мой отец. Я увидел какие-то недостатки в работе автобусной станции, услугами которой приходилось часто пользоваться. Описав, как мог, свои впечатления, я понес их в районную газету. Редактор, молодой еще человек, отнесся к моему опусу очень внимательно. Затем сказал мне фразу, которая стала первым напутствием в моей журналистской жизни: «Плохое сразу бросается в глаза. Ты постарайся разглядеть что-то стоящее, пиши о том, что хорошо знаешь».

      Первая же встреча с журналистикой состоялась во время службы в армии, когда я увидел свою заметку в окружной армейской газете. Потом были публикации в газете «Нефтяник», которые я писал совершенно без претензий на журналистское будущее, но так получилось, что оно состоялось. Сначала на отделении журналистики ВПШ, а затем в редакции газеты «Днепровец».

     И вот в октябре 1986 года я вновь вернулся к нефти уже в качестве начальника отдела кадров одного из крупных подразделений объединения «Белоруснефть» -- Речицкого управления технологического транспорта №1.
В моем распоряжении был отдельный кабинет, за стенкой которого находилось четверо подчиненных: заместитель и три инспектора. Это были прекрасные женщины. Отличные специалисты, все старше меня по возрасту, они помогали мне советами, оберегали от ненужных хлопот. Я тоже пытался помочь им, тем, что было в моих силах. Пользуясь старыми знакомствами в ЭТУСе, я провел им в кабинет отдельный телефон. Пытаясь как-то облегчить рутинный труд инспекторов, связанный с заполнением и хранением многочисленных анкет и справок, я сконструировал шкафы с выдвижными ящиками, наподобие библиотечных картотек. По моим эскизам изготовить их в одном из цехов объединения «Речицадрев» помог Адам Вашков.

     Вскоре, как и планировала второй секретарь Речицкого горкома партии Полина Шевцова, предлагая мне перейти в РУТТ, меня избрали секретарем парторганизации управления. Здесь работы было невпроворот. Шесть автоколонн в Речице, две в Западной Сибири: одна в Нижневартовске, другая на недавно открытом более северном Бахиловском месторождении. К этому нужно прибавить РММ, другие обслуживающие цеха. И в каждом партийная, комсомольская, профсоюзная организации. Везде необходимо было побывать, выслушать, почувствовать настроение.

     Помог мне в этом начальник управления Анатолий Николаевич Станков, человек, который знал беды и радости каждого подчиненного, всегда при необходимости мог одернуть или прийти на помощь. Я знал его еще по работе в «Днепровце». Неоднократно обращался к нему при ремонте редакционного УАЗа, никогда не отказывал он, когда кому-нибудь из редакционных работников был необходим автомобиль для перевозки, например, мебели или для каких-либо других нужд. Мое быстрое решение, перейти на работу в РУТТ, во многом было связано с тем, что я хорошо знал его руководителя.       

     В РУТТ я познакомился с уникальным человеком Сергеем Макаровичем Сиротко. Занимал он скромную должность инструктора физкультуры. В то время на каждом крупном предприятии обязательно был такой специалист, их даже готовили в институтах. Я с детства любил спорт. Имел разряды по футболу, альпинизму, увлекался волейболом. Помню, когда наша семья жила в поселке нефтеразведчиков в подмосковном Переславле-Залесском, то наши родители в одном из помещений ремонтно-механических мастерских оборудовали для нас, пацанов, примитивный тренировочный зал, где мы помощью самодельных снарядов и инвентаря на зависть мальчишкам из соседней деревни качали мышцы.

     Сергей Макарович как раз и был специалистом в тяжелой атлетике. Не один десяток парней заразил он этим своим увлечением. Позже я много писал о Сиротко. До самой старости он оставался в отличной спортивной форме. В 70 лет стал чемпионом Беларуси среди ветеранов по пауэрлифтингу, был призером европейских первенств. А тогда Серей Макарович, почувствовав мою поддержку как секретаря парткома, часто обращался ко мне за помощью. Мы ходили к руководству управления, в профсоюзный комитет, выбивали средства для оснащения спортивных секций, организации соревнований. Футбольная команда РУТТ успешно выступала на городских соревнованиях на кубок газеты «Днепровец». Как-то я в свои 34 года вышел на поле, но быстро понял, что не удаются мне прежние финты и рывки. Двадцатилетняя молодежь без труда меня опережала. Это был последний матч в моей жизни в качестве игрока.
     Была у нас с Сергеем Макаровичем задумка обратиться к руководству объединения «Белоруснефть» с просьбой передать комсомольцам РУТТ пару-тройку списанных УАЗов, чтобы они могли восстановить их, орудовать по типу багги и проводить соревнования. Это решало бы две задачи по повышению квалификации молодых ремонтников и водителей и занятости досуга молодежи. Но нашим планам не суждено было сбыться. Как не суждено было сбыться прогнозам Полины Акимовны Шевцовой о введении в РУТТ-1 освобожденной должности секретаря парткома. Из-за снижения объемов работ по ремонту скважин в Западной Сибири предстояло
сокращение персонала и в РУТТ.
      Я представлял, какая сложная работа предстоит отделу кадров. В составе автоколонн на Севере работали не только жители Речицы. Были украинцы, много было представителей других областей Белоруссии. Они уже привыкли к определенному образу жизни, связанному с вахтовым методом работы, приличным заработкам. Свести до минимума недовольство работников могла только честная, в четком соответствии с законодательством работа по увольнению излишнего персонала. Я сел за изучение Кодекса законов о труде, несколько раз летал в Сибирь, проводил собрания в автоколоннах, разъяснял положение о сокращении штатов. Но все равно недовольных оставалось много. Были и обращения в суды о незаконности увольнения. В штате РУТТ не было юриста, и его обязанности в зале суда приходилось исполнять мне. К подготовке таких заседаний мне очень помогли городской судья Леонид Витальевич Селетков, у которого я несколько лет был народным заседателем, и помощник речицкого прокурора Юрий Михайлович Черняков, с которым я подружился, работая в «Днепровце». В итоге я не проиграл ни одного дела в суде!

     В августе вместо Анатолия Станкова на место начальника РУТТ-1 из центрального аппарата объединения прислали Виктора Латуговского. Виктор Аркадьевич был человеком в Речице известным. Здесь он успел поработать начальником гаража на гидролизном заводе, главным инженером в РУТТ-2.
Нрава он был крутого и особенно недолюбливал партийных работников, считая это звено лишним на производстве. Многие люди при первой же встрече не могли выдержать его взгляд, который с высоты его роста казался через чур строгим и даже злым. Я его взгляд выдержал, и Латуговский просто сказал: «Поехали, секретарь, прокатимся». Он сам сел за руль, мы проехали по объектам управления, хорошо поговорили и поняли друг друга. Вскоре я перешел на другую работу, а Виктора Аркадьевича перевели на должность начальника Светлогорского агропромышленное управления, так  же входившего в состав «Белоруснефти». В Светлогорске он пользовался огромным авторитетом, был даже избран почетным гражданином Светлогрского района. Я нередко бывал у него в гостях в САПУ и уютном коттедже на окраине Светлогорска. Работал он начальником управления до 70 лет! В своей книге, посвященной 50-летию объединения «Белоруснефть», Виктору Латуговскому я посвятил большой очерк.

     В октябре 1987 года я летел в поселок Пантынг на базу Белорусской нефтеразведочной экспедиции глубокого бурения в Западной Сибири. Летел  без «сватов», как в шутку называли работников горкома партии, которые обычно представляли кандидатуру при выборах новых секретарей. Когда накануне Полина Шевцова пригласила меня в свой кабинет и сообщила, что в связи с тем, что количество коммунистов в БНРЭГБ превысило 150 человек, обком партии дал согласие на введение здесь должности освобожденного секретаря парткома, я тут же согласился ехать в Пантынг. Три года до этого события я был в этой экспедиции в командировке от редакции «Днепровца», познакомился с руководителями, специалистами, рабочими. А начальника экспедиции Станислава Здоровца я знал еще в то время, когда он руководил Днепровской экспедицией, в Речице занимавшейся созданием первой в СССР автоматической буровой установки. Впечатлениями от той поездки я поделился в большом очерке, по достоинству оцененном нефтеразведчиками, а позже написал рассказ «Дорога к Оби».

     Партийная конференция была запланирована на день прилета, потому что это было время пересменки вахт, когда люди прибывали на базу экспедиции после отдыха из аэропорта и после работы с буровых. Так что в ходе конференции мои нехитрые пожитки лежали у меня под ногами под столом президиума. Услышав мою биографию, поняв, что в нефтяной отрасли я человек не посторонний, коммунисты единогласно выбрали меня секретарем своей партийной организации.

     Когда мы с начальником экспедиции Станиславом Здоровцом выходили из зала заседаний, к нам подошел не высокий с залысинами, но с искрящимися молодыми глазами человек. Улыбался он искренне, с каким-то удовольствием, точно успокаивал себя улыбкой.

     -- У вас есть брат Валерий? – спросил он меня.

     Я подтвердил это, тогда он воскликнул:

     -- Называют перед конференцией фамилию Чурилов, думаю Валера, нет? Когда услышал биографию, понял – брат. Мы с Валерием когда-то в тресте «Белоруснефтегеофизика» работали.

     -- Вот и отлично! – воскликнул присутствующий при этом разговоре Здоровец. – Это наш ведущий геолог Анатолий Максимович Ильинчик. Раз вы так быстро поладили, поселю я вас, пожалуй, в одну квартиру. А ты, Александр Васильевич, возьми Максимовича себе замом в партком, он человек толковый и активный.

    Так и получилось, что я тут же с вещичками направился на квартиру к Ильинчику. Тут сразу несколько слов надо сказать, что представлял собой поселок белорусских нефтеразведчиков Пантынг. Название свое он получил от станции, стоящей в нескольких километрах на железнодорожной ветке, бравшей начало в Свердловске и заканчивающейся на правом берегу Оби. Если представить, что в БНРЭГБ в то время трудилось более полутора тысяч человек, то Пантынг представлял собой крупную производственную базу с разветвленной социальной структурой.

     Здесь все было продумано для автономного проживания в тайге. Железнодорожная станция была оборудована подъездными путями, вместительными складами. Тут же была вертолетная площадка, способная принимать самые мощные машины, вплоть до МИ-10, прозванными «летающими кранами». Сам поселок разделялся на две части: производственную и жилую. На производственной стороне находились теплые помещения для ремонта бурового оборудования, различные цеха, теплые гаражи и РММ по ремонту автомобилей. В жилом городке была шикарная баня с двумя парилками: сауной и русская -- на дровах. Была своя прачечная, столовая, которую в вечернее время при необходимости использовали для показа кинофильмов. Гордостью поселка была пекарня. Здесь пекли такой вкусный хлеб, что его в качестве сувенира везли на Большую землю.

     В Пантынге было только два, сложенных из бруса, двухэтажных здания, где располагались управление экспедиции и общежитие. Остальные здания были одноэтажные щитовые. Среди них несколько, распространенных в Западной Сибири, так называемых УНИМО – универсальных молодежных общежитий. Специалисты жили в длинных домах, разбитых на несколько квартир. Квартиры эти состояли из крыльца, холодного коридора с просторной кладовой, большой кухни с холодной водой и канализацией и просторной комнаты с двумя кроватями по обе стороны от входной двери, платяного шкафа и телевизора у окна. Все здания соединялись между собой деревянными тротуарами.

     До сих пор помню наши с Анатолием Максимовичем разговоры длинными северными вечерами. Оказалось, что после окончания геологического факультета Ташкентского университета он работал в Киргизии в тех же местах, где и мои родители. Через столько лет мы даже вспомнили общих знакомых! Такие эпизоды, когда при разговоре со случайным собеседником вдруг всплывали общие воспоминания о людях и событиях, случались со мною не раз. Тогда я вспоминал слова моего отца. Когда из Ярославской нефтеразведочной экспедиции наши с моим другом Вовкой родители разъезжались в разные нефтяные районы, отец сказал: «Будете работать в «нефтянке» -- обязательно когда-нибудь встретитесь».


     Как и предлагал Здоровец, Ильинчик стал моим  заместителем в парткоме, много помогал мне в знакомстве с людьми и сутью деятельности экспедиции. Геологи – люди сложтые, завоевать их доверие совсем непросто. Вскоре мне это пришлось испытать. В партком пришло несколько руководителей среднего звена с сетованием, что затягивается подготовка к зимнику, а руководство экспедиции их просьбы по ускорению работ игнорирует.

     Зимник – в работе геологов на Севере время особое. В его преддверье на  складах, стеллажах на производственных базах накапливалось оборудование, инструмент, ГСМ, расходные материалы. Как только мороз сковывал бесконечные сибирские реки и болота, начиналась оживленная работа на зимнике. На отмеченные геологами точки под будущие буровые доставлялось все, чтобы на протяжение года могло обеспечить бесперебойное бурение. Здесь было важно предусмотреть каждую мелочь. Летом и в межсезонье связь с бригадами была в основном по воздуху. На вертолетах доставлялись вахты, питание, мелкие инструменты и запасные части.

     На заседании парткома, которое я созвал, чтобы рассмотреть вопрос о ходе подготовки к зимнику, заместители начальника экспедиции, непосредственно отвечающие за эту работу, попытались свести разговор к общим фразам и ничего не обещающим заверениям. Они совершенно не ожидали, что я, и сам не новичок в нефтяном деле, с помощью Анатолия Ильинчика и специалистов, непосредственно заинтересованных в ускорении работ по проведению зимника, хорошо подготовлюсь к этому разговору.
Диалог на заседании, по их мнению, был профессиональным и честным, и решение партийного помогло ускорить работы по подготовки к зиме.

     После этого заместители начальника экспедиции уже не искали повод избавиться от моей кампании, когда Станислав Здоровец предлагал им взять меня с собой в рабочие поездки по объектам. Главным инженером в экспедиции был Валентин Александрович Зайцев. Это – легендарный нефтяник, буровой мастер в августе 1964 года первым на скважине под Речицей открывший белорусскую нефть. Это был большой и добрый человек, которого я вполне мог представить ребенком, злого человека представить ребенком невозможно. И, как многие из подобных людей, Валентин Александрович был немногословен, и даже вне рабочей обстановки несколько застенчив. Буровые мастера уважали его за профессионализм, умение взять на себя ответственность за принятые решения. Позже я подробно рассказал о жизни Валентина Зайцева в своей книге, посвященной 50-летию белорусской нефти.

      Частыми были мои поездки с заместителем начальника экспедиции по вышкостроению Владимиром Ильичом Дмитриенко. Бывало, когда студеным зимним вечером мы возвращались из тайги домой, он приглашал меня к себе, когда жена уезжала на побывку на Большую землю. Шел в холодную кладовую, где в холщевом мешке висели приготовленные женой впрок пельмени размером с ноготь. Доставал заготовленные из собственного огорода соленые огурцы и помидоры. Ставилась на стол запотевшая бутылка, и шли длинные разговоры о Севере, о людях, посвятивших ему свою жизнь.

     В первое время я даже настаивал на посещении вышкомонтажных  и дорожно-строительных бригад. Дело в том, что, если на буровых, поскольку бурились и осваивались геологические скважины по нескольку месяцев, быт здесь был более-менее отлажен. Дорожностроителям и вышкарям же – вечным кочевникам, таскавшим на металлических салазках по лесам и болотам свои жилые городки, сделать это было гораздо сложнее. Многое здесь зависело от желания и инициативы руководителей цехов, бригад. Мы даже на заседании парткома обобщили опыт начальника дорожно-строительного участка Леонида Петровича Нестеровича, который силами специалистов участка срубил и поставил на сани теплые надежные дома и  ту же баню, сушилку для спецодежды, тем самым даже в тайге создав приемлемые бытовые условия для своих рабочих.

     Леонид Петрович вообще был человеком очень инициативным. Уже в начале 90-х годов он стал в Речице одним из первых успешных предпринимателей, создавшим совместное с итальянцами совместное предприятие по изготовлению мебели.

     К концу 80-х годов вера в горбачевскую перестройку у советского народа стала падать. Время шло к приснопамятным девяностым. Это отчетливо чувствовалось и на Севере. В среде нефтяников все настойчивее шли разговоры об улучшении условий труда и быта, повышении зарплаты. Было это и в БНРЭГБ. Чтобы как-то опередить эти настроения, я начал ездить по бригадам. Начальник экспедиции Станислав Здорвоец видел, что я умею разговаривать с рабочими, сглаживать углы, при очередной жалобе от бригад приходил ко мне в кабинет, клал бумаг на стол и говорил:
 
    -- Езжай, секретарь, разберись.   
 
    Зимой по зимнику добирался на УАЗе, летом мне выделяли легкий вертолет МИ-2. Надо сказать, я любил летать вертолетами. Если в иллюминатор самолета земля при хорошей погоде, словно контурная карта, с квадратной желтизной спелых полей, кудрявой зеленью лесов, синими шнурками рек с аккуратными квадратами городов на берегах, то с вертолета, среди лесных грив, озер и болотных проплешин можно рассмотреть стремительно несущегося к лесной чаще лося, испуганную стайку глухарей черными дробинками падающих с одиноко стоящего кедра. Зимой  на безупречной белизне целомудренной чистоты тундры можно увидеть оброненные кем-то семечки треугольных хантыйских чумов с горстью чернобоких оленей рядом.
 
    На собраниях с рабочими я говорил о своем видении задач перестройки. Советскую экономику я сравнивал с устаревшим станком. Попытки его как-то восстановить и отремонтировать, связанные с именем Юрия Андропова, похожи были на закручивание гаек на расхлябанном механизме. Эта мера могла на определенный период повысить производительность труда, снизить сотрясение и шум от его работы. Но со временем устаревший станок все равно развалится с огромной  драмой и грохотом. Нам надо меняться самим и менять все вокруг.

     Летом 1988 года Полина Шевцова перешла на работу начальником отдела социальной защиты Гомельского облисполкома. Ее место второго секретаря Речицкого горкома партии занял секретарь парткома объединения «Речицадрев» Адам Вашков. Вскоре поменялся и первый секретарь горкома. Место Игоря Семенцова занял присланный из Гомеля Алексей Костюченко. Я был на Севере, когда на пленуме горкома его избрали на эту должность. Алексея Алексеевича я впервые увидел, прилетев в Речицу, на еженедельном совещании, на котором вместе с аппаратом горкома присутствовали освобожденные секретари парткомов. Так получилось, что на этот раз первый секретарь почему-то начал отчитывать именно секретарей парткомов нефтяных предприятий, за то, что они, якобы ничего не делают, а получают больше секретарей горкома. Те сидели, повинно опустив голову. Я же попросил слово. Костюченко повернулся к Вашкову: кто, мол, таков?

     -- Алексей Алексеевич, -- спросил я, -- вы когда-нибудь бывали на Севере?

     -- Не приходилось, -- первый секретарь несколько растерялся от такой наглости, другие участники совещания затаенно притихли.
 
     -- Приглашаю посетить нашу экспедицию, -- предложил я. – Полетаем по буровым, поговорите с людьми, оцените условия, в которых нам приходится трудиться. Тогда сделаете выводы, работаем мы или нет.
 
     Костюченко отделался каким-то общим ответом, но меня запомнил. Позже, когда в октябре шла подготовка к очередной партийной конференции, а этот высший орган городской парторганизации проходил раз в два-три года, Вашков предложил при обсуждении отчетного доклада первому слово предоставить мне, он с этим не согласился. Открывал прения по докладу, освобожденный секретарь парткома одного из самых старых предприятий Речицы. По шпаргалке он добросовестно отчитался, сколько за отчетный период проведено собраний, заседаний парткома, сколько принято в члены КПСС и исключено из рядов партии. Народ в зале потихоньку начал дремать. Вторым трибуну предоставили мне. Говорил я о настроениях, которые заботят сегодня рядовых коммунистов, о том, что необходимо не только приближать партийную работу к конкретному человеку, но и пересматривать устаревшие уставные нормы партии. Я иллюстрировал это своими наблюдениями за последние годы работы в трудовых коллективах. Зал зааплодировал.

     В перерыве Вашков подвел меня к Костюченко:

     -- Я же говорил, Алексей Алексеевич, что первое слово надо дать Чурилову, -- возбужденно говорил Адам Семенович. – Он заведет зал!

     Костюченко пожал мне руку:

     -- Спасибо, разговор на конференции пошел честный и заинтересованный!

    Надо сказать, что за время своей партийной работы я научился не бояться аудитории, внятно излагать свои мысли. Я много, особенно в Пантынге, читал. Вторая половина 80-х годов была расцветом книгопечатания в Советском Союзе. У советских людей еще не была растрачена тяга к книге, а коммунистическая цензура просто растворилась в их желании расширить возможности приобщения к литературе, которые в прошлом во многом сводились к производственным романам и томам с жизнеописанием французских королей. Глотком свежего воздуха были лишь произведения Аксенова, Астафьева, Распутина, Айтматова, Евтушенко, Шукшина. Цена на книги еще оставалась «советская», но, вдруг, из открывшихся шлюзов в издательские портфели хлынули произведения «чуждых советскому строю» писателей Булгакова, Зощенко, Пастернака, Довлатова, Ахматовой.

     Но литература, даже самая великая, всегда опаздывает. Она живет памятью, а не увиденным только что. Для актуальных эмоций существует газета. И в середине 80-х настало именно время накопившихся эмоций. Распался и единый хор партийных газет и журналов. Журналисты еще недавно -- певцы «светлых сторон»,«на лирах бряцающие», вдруг начали поднимать актуальные темы, анализировать прошлое и задумываться о будущем.

     Экспедиция в Пантынге обладала неплохой библиотекой, которая активно пополнялась. Многочисленные газеты и журналы рассылались вместе с продуктами питания в бригады, но один экземпляр каждого издания обязательно оставался у меня в кабинете. Я не просто читал, на основании понравившихся мне мыслей я готовил свои выступления на собраниях, заседаниях парткома. Но, главное, я готовил себя к продолжению журналисткой карьеры. Делал пометки, выписки. Зная, что с заголовками в газете -- вечное мученье, иногда по полдня маешься, как животом, я сделал целый альбом понравившихся мне вырезок с заглавиями.

      Вообще мой кабинет на втором этаже конторы экспедиции был местом очень популярным. Здесь никогда не закрывалась дверь, и в любую погоду было открыто окно. Дело в том, что начальник экспедиции Станислав Здоровец не курил сам и не разрешал курить в здании конторы. Исключением был мой кабинет. Все курильщики стекались ко мне. Я вспоминал, как начинал курить во время службы в армии, когда старшина, сам заядлый курильщик, во время общих работ, объявлял перекур, во время которого некурящие продолжали трудиться. Так я и перешел в курилку, к тому же здесь затевались интересные разговоры, а это меня всегда привлекало. Вот и здесь, в кабинете, я старался слушать, настроившись на волну собеседника. Ко мне заходили начальники отделов экспедиции, специалисты, геологи и буровые мастера, только что вернувшиеся из тайги. Я всегда знал, чем живет экспедиция, и во многом, исходя из этого, корректировал свою работу.

      Позже я бросил эту пагубную привычку – курить, а своим ученикам от журналистики говорил, что вы должны слушать собеседника, всем видом показывая свою заинтересованность, при необходимости направляя его в нужное русло разговора. Если же собеседник неразговорчив или теряется и не находит слов, вы должны четыре часа говорить сами, настраивать его на свою волну, пока он ни проникнет к вам доверим.

      Весна 1989 года ознаменовалась невиданным в советской истории событием. Согласно новому закону, намеченные на март выборы народных депутатов СССР, впервые за более, чем 70-летнюю историю Советского Союза, проходили на альтернативной основе, хотя были, конечно, определенные оговорки, позволяющие при любом исходе выборов сохранить главенство КПСС в политической системе. В ходе выборов депутатами стали известные в стране люди: Андрей Сахаров, Дмитрий Лихачев, Алесь Адамович, Егор Яковлев, Гавриил Попов, Анатолий Собчак. Но главное, первые свободные выборы народных депутатов СССР стали началом реальных перемен в политической системе страны.

      Страсти бурлили даже в нашей северной глуши. В Пантынг зачастили кандидаты в депутаты. В основном, это были или руководители крупных предприятий, или партийные работники. Услышав при знакомстве мою фамилию, они замирали с вопросом в глазах. Я отвечал: «Нет!». Дело в том, что первым секретарем Хантымансийского окружкома партии в то время был Виктор Чурилов, начальником управления по добыче нефти и газа Министерства нефтяной промышлености СССР – Лев Чурилов, ставший вскоре последним министром нефтяной промышленности развалившегося СССР. Были ли они моими однофамильцами или дальними родственниками, я не знаю. Но знаю, что Лев Дмитриевич Чурилов был родом из Самары. Дед
 мой, Степан Глебович, был самарским рабочим, в начале 20-х годов посланный партией большевиков устанавливать Советскую власть в Среднюю Азию.

     На партийных собраниях, которые я проводил накануне выборов в подразделениях экспедиции, мы решили поддержать другую кандидатуру – юриста, доцента кафедры Омского государственного университета Алексея Казанника. Видно, что не только белорусские геологи остановили на нем свой выбор. Алексей Иванович был избран народным депутатом СССР уже в первом туре! Первые заседания съезда народных депутатов транслировались по центральному телевидению, народ следил за проходившими здесь дебатами, как затем за магическими пассажами Кашпировского. Алексей Казанник вошел в историю советского парламентаризма тем, что при выборах в Верховный Совет СССР снял свою кандидатуру в пользу Бориса Ельцина. Став впоследствии президентом России, Борис Николаевич вспомнил о поступке Казанника, назначив его Генеральным прокурором России. Правда, проработал Алексей Иванович в этой должности только полгода, затем подал в отставку и уехал в свой родной Омск.

     На Севере каждая пора замечательная, но весну после зимних морозов и полярной ночи ждешь по-особому, а она налетает бурная, радостная. Особенно я любил возвращаться из Пантынга в Речицу в середине мая. В Сибири еще снег и морозчики по ночам, а ты вылетаешь из заснеженного аэропорта Советского, например, в 11 часов, и, учитывая разницу в часовых поясах и время перелета, прилетаешь в Гомель в тот же день и те же 11часов. А здесь уже каштаны цветут и воздух густой, пьянящий.

     Рабочий день в Пантынге длился более восьми часов, и выходной был один в неделю – набирали отгулы для вылета на Большую землю. Но мы старались вести активный образ жизни даже в короткое время отдыха. Анатолий Ильинчик был старше меня по возрасту, он именно он был заводилой. Зимой после рабочего дня в кромешную ночь мы становились на лыжи и выходили на окраину поселка, где была оборудована освещенная лыжня трасса. В выходной вылезали на лыжную прогулку в тайгу подальше. Летом по утрам мы бежали на находившееся в паре километрах от поселка таежное озеро. Озеро начиналось прямо от сосен. Оно было круглым и просторным. Деревья на дальнем берегу сливались в сплошную коричневую стену с зеленой каймой. Вода в озере была теплая и неподвижная, только на середине рябила мелкая волна. На берегу был оборудован деревянный помост, с которого можно было сразу нырнуть в завораживающий омут темной воды.

     Особенными праздниками были вылазки на Обь. Помню поездку на рыбалку в начале июня. Свернув на лодке с основного русла в один из многочисленных проток весенней реки, мы окунулись в птичьем раю. На тихой водной глади плавали лебеди и пары уток различных пород, буквально на длину весла на песчаных отмелях токовали разномастные кулички, среди которых редкие турухтаны. 

     Как-то в начале августа мы с Анатолием Ильинчиком на теплоходе поплыли к стоящему на противоположном, правом, берегу Оби районному поселку Октябрьское. Там жил приятель Анатолия Максимовича профессиональный охотник и рыболов Николай. Зимой Николай по дороге в свое зимовье заезжал в Пантынг. Ильинчик помогал ему «затариться» в столовском буфете тушенкой, сгущенным молоком, благо, эти дефициты постоянно были в меню сибирских геологов.

      Случалось, что в подарок Николай привозил мороженую стерлядь, нельму или муксуна и учил нас делать строганину. Он отрубал рыбе голову и хвост, сдирал со спины кожу. Затем под острым ножом в глубокую посуду летели тонкие, стружки розоватой мякоти. На лету они свертывались в трубки, которые Николай обрызгивал уксусом и посыпал черным перцем. Затем строганина ставилась на мороз, чтоб крепла. Она должна быть с хрустом, что твой хворост.
 
      Однажды я спросил Николая, не страшно ли ему одному по таежному бездорожью за сорок километров добираться до своей стоянки, ведь его «Буран» всего лишь машина, которая любой момент может поломаться?

     Ответ Николая удивил меня своей простотой:
 
    -- Так у меня же в нартах лыжи…

     Мощь Оби завораживала. Заливные луга левобережья поражали густотой травостоя, а зеленая стена кедрача на высоком правом берегу будила воображение. Мой восторг вызвала изба, стоящая в распадке, сходившем прямо к реке, недалеко от берега которой на плоту покачивалась на легкой волне банька. Днем мы купались в теплых водах северной реки, вечером выехали на Обь порыбачить, итогом чего была незабываемая уха из нельмы и муксуна.

     Позже я много рассуждал, за что я полюбил Север. Ответ был один – Север каждый день разный и незабываемый. Мне посчастливилось наблюдать северное сияние лишь несколько раз. Стоишь в морозную ночь среди глухой тайги или тундры (средь городских огней сей красоты не увидишь) и с восторгом замечаешь, как вдруг что-то волшебное начинает парить в звонком воздухе и наплывами всходить все выше и выше. Пытаешься, чтобы запомнить, нарисовать себе какие-то образы. Ищешь сравнения и не находишь. Переливы, то малахитовые, то гранатовые, то пурпурные, то лиловые застилают небо, а сквозь них бриллиантами проглядывают звезды.

      У моего любимого северного писателя первой половины прошлого столетия Бориса Шергина прочел когда-то: «Горят в небе сполохи, северное сияние. С запада они до востока, будто река вся жемчужная, изумрудная; то свернется да развернется, как бы руки златые по небу пойдут, перебирают серебряные струны…»

     Сибирь преподнесла мне много сюжетов для рассказов, которые впоследствии вошли в мою первую книгу. А сколько встреч с замечательными людьми подарила мне судьба! Со Станиславом  Здоровцом и Анатолием Ильинчиком мы поддерживали теплые отношения и через 30 лет.

     По решению Речицкого горкома партии в сентябре 1989 года я сдал дела в парткоме Белорусской НРЭГБ в Западной Сибири своему заместителю Анатолию Ильинчику и вылетел в Речицу.
 
   В Сибирь я вернусь лишь через 18 лет!