Бистро

***   

          Мой первый и единственный визит в парижское бистро навсегда изменил мое представление о французской кухне, о войне 1812 года, о Наполеоне, о Бодлере, о «проклятых поэтах», о Прусте, о Камю и Сартре.  Это было весьма крошечное заведение, расположенное на одной из узких тупиковых улочек Парижа. Войдя в него, я как будто очутился в одном из застенков Бастилии. Сначала я подумал, что ошибся дверным проемом, больше похожим на слуховое окно, чем на что-то еще. Думал, дай зайду на минутку, а пробыл там всего лишь двадцать секунд. Но мне и этого хватило. На видном месте в бистро висели часы, чья часовая стрелка вращалась быстрее минутной, а минутная – секундной. Из каменного пола в количестве семи-восьми штук торчало нечто, напоминающее старческие трости. Этими старческими тростями оказались обыкновенные зонты, призванные выполнять роль складных столиков на 8-10 персон (по числу клиньев, натянутых на каркас). Они были воткнуты ручками в крестовину, напоминающую подставку для новогодней елки, и таким образом держались вертикально без помощи посторонних лиц. Такое дизайнерской решение убивало двух зайцев сразу: во-первых, благодаря складным зонтам-столикам экономилось пространство бистро, а во-вторых, из-за куполообразности столика есть приходилось быстро, не засиживаясь, освобождая место для следующих едоков. Эти столики то раскрывались, то закрывались. Люди носились как угорелые. Блюда летали как пули, рикошетя от стен. Все выглядело так, будто я смотрю фильм «Крылышко или ножка» на быстрой перемотке. Если посетитель хотел «сесть» за столик, он нажимал на кнопку автоматического открытия, расположенную на ручке зонта – и столик – вуаля – раскрывался, как парашют. Столешница, как не трудно догадаться, была не плоской, как обычные столешницы, а куполообразной, как необычные. Купол столика, сделанный из непромокаемого и практичного материала (из эпонжа, если не ошибаюсь), призван был заменить собою красно-белые (по цвету национального флага) скатерти минувшей эпохи, когда рестораторы не скупились на столы, когда было больше пространства, а за временем никто не следил.   
          Кто-то усомниться, мол, можно ли усидеть – да еще, за неимением стула, сидя на корточках, – за таким вот зонтичным «столиком»; как вообще возможно за ним есть, не рискуя, что вся еда окажется если не на самом посетителе бистро, то на полу-то уж сто процентов. Но ведь как-то сидят в подобных заведениях люди, что-то вкушают, успевают даже обменяться парой словечек, над чем-то посмеяться, над чем-то всплакнуть, например, над тем местом в романе Гюго «Собор Парижской Богоматери», где Эсмеральда в порыве любви выкрикивает имя любимого: «Феб, мой Феб, взгляни на меня!» Причем слезы плачущего, потоком льющиеся на стол, в силу водоотталкивающих свойств эпонжа, упав на него, будут мгновенно собираться в ручеек, чтобы затем быстро скатиться капельками выплаканного дождя на обтянутые джинсами – или чем там еще – колени посетителя, а может – не дай Бог – на его гульфик. В последнем случае, при выходе из бистро, наплакавшийся вволю человек будет выглядеть, прямо скажем, неприлично. «Не комильфо в таком виде появляться на улицах Парижа, не комильфо», – скажет вам в лицо любой франкоговорящий экспатриант, скажет как плюнет, увидев вас в штанах со следами пусть не сентиментальных слез, но уже слегка подсохшего мясного гарнира. Не станешь же ему объяснять, что все дело во французских бистро. Такова суть бистро – тут надо делать все быстро. В том числе принимать пищу.
          Как я уже сказал, эргономичное устройство столика с несколько скользящей и наклонной поверхностью гарантирует, что вы здесь задержитесь ненадолго. Чтобы еда попала вам в рот, а тарелка и столовые приборы – даром что из пластика – не скатились со стола, на еду вам отводилось на все про все не более десяти секунд. То есть принимать пищу в бистро необходимо с оглядкой на таймер. Выйдет ваше время – и тут же выставят вас за дверь. Выставят не работники бистро, а чуть не стоящие у вас над душой живоглоты и чревоугодники. Никто тут с вами церемониться не станет.
          Меню, имевшееся в бистро, где мне довелось оказаться, было написано писчим мелом на доске еще пару веков назад (а то и за много миллионов лет до того, еще в меловой период, когда мел был куда лучшего качества, чем сейчас, посвежее) и с тех пор содержание его не претерпело сколь-либо революционных изменений. Не особо изменилась и стилистика нанесения надписи на доску. Этакое небрежно-размашистое рококо прустовских каракуль. Единственная беда – частицы мела иногда осыпались, не держались на вертикальной поверхности – и не только из-за вибраций города и финансовых потрясений; словно те органические остатки, из которых он состоял, не мирились со своей участью называться карбонатом кальция и быть палочкой для письма (на доске ли, асфальте – неважно) и хотели вернуться к истокам, в меловые шахты, откуда их извлекли, стать снова частью некоего большого скелета всемирного Левиафана, а в идеале – вернуться в шкуру моллюсков, планктонов и других морских организмов. И вот когда эти меловые частицы, удерживавшиеся какое-то время на доске благодаря хорошей ее адгезии и шероховатости, все больше осыпались, искажая и перевирая смысл написанного, тогда управляющий бистро звонил своему знакомому художнику-реставратору, ярому последователю синтетического кубизма и техники коллажа, и просил его как можно быстрее явиться к нему в бистро и школьным мелом подновить меню, вернуть его в читабельное и рентабельное состояние, придать ему былую эстетическую и гастрономическую привлекательность. А если реставратор по какой-то причине не беспокоился о срочности  выполнения заказа, бистро начинало незамедлительно приходить в упадок, превращаться в одну из тех доисторических пещер Франции, где подают посетителям черт-те что: например, салат из жареных пауков с машинным маслом, или почки горгулий во фритюре с подливкой из свежей мочи клошаров, или лепрозорный крем с хрустящей герпесной корочкой; пещер, где вместо зримо читаемых на доске афористичных – а-ля «Максимы» Ларошфуко – названий блюд французской кухни нет-нет да и проявятся на каменной выпуклости древнейшее изображение портрета человеческого лица – лица первого владельца бистро, глядящего на нынешнего владельца с чуть ли не скрываемым презрением: «портрету» никак не меньше 27 тысяч лет, утверждают ученые-спелеологи, завсегдатаи скальных каверн и подземных вместилищ. Но лицу, изображенному на портрете, если присмотреться к нему хорошенько, не дашь и двадцати семи столетий, а если глядеть в корень – не больше лет тридцати.
          Когда я неуверенно пытался сделать заказ на своем ломаном французском, хозяин — черный, как эфиоп, месье Жан-Жак — остановил меня жестом глухонемого и промычал, зажав двумя пальцами нос: «Monsieur, aujourd'hui je vais choisir pour vous» («Месье, сегодня я выберу за вас»). Через пару секунд передо мной появилась тарелка с pot-au-feu — традиционным французским блюдом, где нежнейшее мясо первосортной сортирной крысы томилось в первобытном бульоне, чреватом разумной жизнью, чахоткой и тифом, «C'est l'ame de la France dans une assiette» («Это душа Франции на тарелке»), — пояснил месье Жан-Жак, все так же сжимая двумя пальцами нос. Он был прав: это блюдо действительно воплощало саму суть французского бистро — фривольность нравов, искрометность юмора и непревзойденный вкус. Я понял, что настоящее бистро — это не просто место, где можно быстро набить желудок. Это культурный шок и внетелесный опыт, феномен за пределами добра и зла, простор для фантазий, где еда — лишь часть психического ландшафта маленького голодного человека, вступившего в диалог с умершими много лет назад Бодлером, Верленом, Рембо; это погружение по пищевой цепочке исторических событий на самое дно социальной жизни, расположенное ниже залегания человеческих останков на кладбище Пер-Лашез.
          Французское бистро – это место, которое обязательно должен посетить каждый русский солдат во время своего второго полномасштабного вооруженного турне по Европе, призванного стать профилактическим ответом на возможную попытку такого же турне по русским землям. Русскому солдату не нужно будет учить французский, чтобы общаться с местным населением на тему войны и мира. Ему достаточно будет сказать по-русски «быстро», чтобы каждый француз смекнул, чего от него хотят, в чем состоит воля русского воина-освободителя, соскучившегося по Парижу и парижанкам. Подгоняя, он скажет «быстро!» президенту Французской академии изящных искусств – и тот принесет ему на блюдечке все ценное, что ни есть в музейных закромах столицы Франции. Понукая, он скажет «быстро!» президенту Франции – и тот, услужливо согнувшись, как официант, мысленно прочтет все пожелания на лице клиента и подаст ему на стол размером с Версаль тонну стейков с картофелем фри, тележку утиных ножек подаст он, томленных в жиру жирондистов, ванну с улитками в чесночном масле с петрушкой подаст, цистерну рагу из белой фасоли с мясом. Понуждая, он скажет «быстро!» руководителю Парижской национальный оперы – и тот отдаст жизнь за всех русских царей, если балетная труппа Парижской оперы в полном составе не исполнит в прямом эфире на французском ТВ русский народный танец «Калинка», а затем вся женская часть труппы по очереди не станцует стриптиз; он скажет «быстро!» директору Лувра – и тот отдаст ему все сокровища французской короны. Он покажет им кузькину мать, припомнит «Москву, спаленную пожаром…» Михаила Лермонтова.
          Нет, русский солдат не станет снисходить до того, чтобы использовать во французском бистро выученные наспех французские фразы типа: «Je voudrais reserver une table pour deux personnes» — Я хотел бы забронировать столик на двоих; или: "Qu'est-ce que vous recommandez aujourd'hui?» — Что вы рекомендуете сегодня? Или: "Un carafe d'eau, s'il vous plait" — Графин воды, пожалуйста. Хотя, возможно, чтобы не выглядеть совсем уж не воспитанным, как какой-нибудь бош времен франко-прусской войны, он найдет время, устав от французской любви с алжирскими дамами, и выучит выражение; «L'addition, s'il vous plait» — Счет, пожалуйста. – Чтобы, уходя из Парижа с обозом изъятого у шаромыжников всякого добра, оставить по себе добрую славу в виде пары тысяч рублей, славу культурного представителя народа-богоносца, знающего цену не одним лишь духовным благам, но и сознающим также большую материальную ценность уезжающих с ним восвояси произведений Моне, Ренуара, Дега, Сезанна, Матисса, коих он не станет, конечно же, вешать ни на стену в уборной, ни на кухне, но уж точно продаст первому попавшемуся коллекционеру-любителю на блошином рынке; он знает истинную цену египетским древностям, чтобы найти им похвальное применение в быту: будет спать в саркофаге Рамзеса III (не выбрасывать же красоту такую), а хорошо сохранившуюся мумию человека периода Птолемеев почему бы не использовать в качестве садового пугала на дачном участке; а вот Великого Сфинкса Таниса стоило бы поставить сторожем у ворот дома – для устрашения незваных гостей без роду и племени;  не будет он так жесток и холоден и к экспонатам Палеонтологического музея, чтобы бросить кости того же компсогната и трицератопса на съедение дворовым собакам и прочим лающим церберам (не сомневайтесь, они обглодают каждую кость и косточку окаменелых ископаемых монстров); он даст вторую жизнь приглянувшимся ему трофейным автомобилям марки Peugeot, Renault, Citroen: разобрав их пригнанные друг к другу с ювелирной точностью детали, он соберет своими руками из образовавшейся кучи металла, резины и пластика новый грузовик ЗИЛ-130  класса люкс и станет разъезжать не нем как на Bugatti.
          Возможно, на средства, вырученные от продажи картин французских художников, наш герой откроет собственное предприятие быстрого питания, свое русское бистро, с узким донельзя и несложным меню, состоящим всего лишь из одного блюда: лапши. Но, вопреки ожиданиям посетителей, обслуживание в этом бистром окажется таким медленным, что даже лапша быстрого приготовления, как ни старайся французский шеф-повар – его главный военный трофей, – будет готовиться весь день.

***