Булгаков. Белый крест над Киевом

                135 лет со дня рождения М. А. Булгакова


                СУДЬБА БУЛГАКОВА И «ДНИ ТУРБИНЫХ»


                Часть I. Белый крест над Киевом

Но лучше всего сверкал электрический белый крест
в руках громаднейшего Владимира на Владимирской
горке и был он виден далеко...

Б у л г а к о в


                Глава третья

Киевское время оказалось для Михаила Афанасьевича Булгакова по-своему не менее драматичным, чем годы службы в смоленских земских больницах Он стал не только  свидетелем, но и участником страшных событий 1918-го и 1919-го годов  в Киеве, видел смерть, кровь, страдание в некогда мирном и счастливом городе.

В романе «Белая гвардия» Булгаков ярко иллюстрирует судьбу русского офицерства в период Гражданской войны. Автор показывает масштабное явление: офицеры со всех фронтов стекаются в Город — последний островок относительной стабильности.

«Были офицеры. И они бежали и с севера, и с запада — бывшего фронта — и все направлялись в Город, их было очень много и становилось все больше. Рискуя жизнью, потому что им, большею частью безденежным и носившим на себе неизгладимую печать своей профессии, было труднее всего получить фальшивые документы и пробраться через границу. Они все-таки сумели пробраться и появиться в Городе, с травлеными взорами, вшивые и небритые, беспогонные, и начинали в нем приспосабливаться, чтобы есть и жить. Были среди них исконные старые жители этого Города, вернувшиеся с войны в насиженные гнезда с той мыслью, как и Алексей Турбин, — отдыхать и отдыхать и устраивать заново не военную, а обыкновенную человеческую жизнь, и были сотни и сотни чужих, которым нельзя было уже оставаться ни в Петербурге, ни в Москве».

Роман посвящён трагической судьбе русских офицеров и интеллигенции в период революции и Гражданской войны. Булгаков показывает, как исторические катаклизмы разрушают привычный мир семьи Турбиных — Алексея, Елены и Николки — и их близких, оказавшихся в водовороте событий Гражданской войны на Украине.

В своём произведении Булгаков, опираясь на личные воспоминания о Киеве того времени, создаёт роман о нескончаемой войне, где нет победителей, о разрушении старого мира и приходе нового. Особое место в повествовании занимает дом  № 13 по  по Алексеевскому спуску (в реальности — Андреевский спуск, где жил сам писатель) — этот островок стабильности и уюта. «Над двухэтажным домом № 13, постройки изумительной (на улицу квартира Турбиных была во втором этаже, а в маленький, покатый, уютный дворик — в первом), в саду, что лепился под крутейшей горой, все ветки на деревьях стали лапчаты и обвисли. Гору замело, засыпало сарайчики во дворе — и стала гигантская сахарная голова». 

Прообразом семьи Турбиных послужила собственная семья Михаила Булгакова. Фамилия «Турбина» восходит к девичьей фамилии бабушки писателя по материнской линии — Анфисы Ивановны Покровской.

Алексей Турбин — преимущественно автобиографический герой: подобно Булгакову, он был мобилизованным врачом и на собственном опыте познал хаос Гражданской войны на Украине. Николка Турбин списан с брата писателя — Николая Булгакова, а образ Елены Турбиной во многом повторяет черты его сестры Варвары. Прообразом мужа Елены, Сергея Тальберга, стал Леонид Карум — супруг Варвары Булгаковой.

«Алексею Васильевичу Турбину, старшему — молодому врачу — двадцать восемь лет. Елене — двадцать четыре. Мужу ее, капитану Тальбергу — тридцать один, а Николке — семнадцать с половиной».

Персонажи друзей семьи Турбиных имеют реальные прототипы:

Виктор Мышлаевский основан на друге детства Булгакова — Николае Николаевиче Сынгаевском. По воспоминаниям Татьяны Лаппы, первой жены писателя, Сынгаевский был «очень красивым… высоким, худым… с небольшой головой, которая не соответствовала его фигуре». Он мечтал о балете и хотел поступить в балетную школу. Также в образе Мышлаевского нашли отражение черты Петра Александровича Бржезицкого — друга семьи Булгаковых, офицера-артиллериста, участвовавшего в событиях, которые упоминает герой романа.

Леонид Шервинский, поручик, списан с Юрия Леонидовича Гладыревского — друга Булгакова и любителя пения, служившего в войсках гетмана Скоропадского. Гладыревский состоял офицером в штабе князя А. Н. Долгорукова, хотя и не был его адъютантом.

Фёдор Степанов (Карась) имеет прототипом Андрея Михайловича Земского — мужа сестры Булгакова Надежды. Земский был юнкером и окончил Николаевское артиллерийское училище.

Александр Брониславович Студзинский — единственный из перечисленных персонажей, чей прототип не установлен точно.

Ларион Ларионович Суржанский (Лариосик) создан по образу Николая Николаевича Судзиловского — племянника Леонида Карума. Судзиловский родился в военной семье, учился в Киевском университете, а затем по настоянию Карума поступил в военное училище. Он получил звание подпоручика, но ушёл в отставку из-за проблем со здоровьем. Татьяна Лаппа вспоминала, что Судзиловский был «очень забавным: всё из рук падало, говорил невпопад».

Историческая система отсчёта романа  ориентирована на тот самый момент — взятие Киева Петлюрой 14-го декабря 1918 года.  Хронологически повествование охватывает период с середины декабря 1918 года по второе февраля (в ночь на третье) 1919 года.

В хмурый мартовский день тысяча девятьсот восемнадцатого года, германские войска взяли Киев — и город окутала тень немецкой оккупации.

«Но однажды, в марте, пришли в Город серыми шеренгами немцы, и на головах у них были рыжие металлические тазы, предохранявшие их от шрапнельных пуль, а гусары ехали в таких мохнатых шапках и на таких лошадях, что при взгляде на них Тальберг сразу понял, где корни. После нескольких тяжелых ударов германских пушек под Городом московские смылись куда-то за сизые леса есть дохлятину, а люди в шароварах притащились обратно, вслед за немцами. Это был большой сюрприз. Тальберг растерянно улыбался, но ничего не боялся, потому что шаровары при немцах были очень тихие, никого убивать не смели и даже сами ходили по улицам как бы с некоторой опаской, и вид у них был такой, словно у неуверенных гостей» (М. А. Булгаков. Белая гвардия)

Вслед за германцами в город передислоцировалась Первая дивизия «Синежупанников» под командованием В. Зелинского,  название своё она получила по цвету верхней формы одежды, жупана. Сформирована она была в Германии из российских военнопленных украинского происхождения — после того, как в Брест-Литовске был заключён мирный договор между Украинской Народной Республикой (УНР) и Центральными державами.

Булгакова, как военного врача, «синежупанники» мобилизовали.

Татьяна Николаевна, его первая жена, вспоминала с дрожью в голосе:
«Его мобилизовали сначала синежупанники. Я куда-то уходила, пришла — лежит записка: “Приходи туда-то, принеси то;то, меня взяли”. Он пошёл отметиться — а его тут же и взяли... Прихожу — он сидит на лошади. “Мы уходим за мост, — приходи туда завтра!”
Пришла, принесла ему что-то. Потом, уже дома, слышу — синежупанники отходят. В час ночи — резкий звонок в дверь. Мы с Варей бросились открывать: на пороге стоял он, бледный, словно призрак. Весь дрожал, был словно не в себе.
Рассказывал потом: его уводили со всеми из города, прошли мост, а дальше — столбы, или колонны, высокие, мрачные… Он отстал, кинулся за столб — и его не заметили.
После этого он заболел. Не мог вставать с постели. Часто приходил доктор Иван Павлович Воскресенский. Температура была высокая, почти горячечная. Наверно, это было что-то нервное. Но его не ранили, это точно».

В одном из своих ранних рассказов — «Необыкновенные приключения доктора» (впервые опубликован в 1922 году во втором выпуске журнала «Рупор») — Булгаков показывает судьбу героя, близкого автору по жизненным обстоятельствам. Персонаж оказывается мобилизованным не только в гетманскую и петлюровскую, но также в красную и белую армии:

«Меня мобилизовали вчера. Нет, позавчера. Я сутки провел на обледеневшем мосту. Ночью — 15 градусов ниже нуля (по Реомюру) с ветром. В пролетах свистело всю ночь. Город горел огнями на том берегу, слободка — на этом. Мы были посредине.
Потом все побежали в город. Я никогда не видел такой давки: конные, пешие, пушки ехали, кухни… На кухне — сестра милосердия. Мне сказали, что меня заберут в Галицию. Только тогда я догадался бежать.
Все ставни были закрыты, все подъезды заколочены. Я бежал у церкви с пухлыми белыми колоннами. Мне стреляли вслед, но не попали. Я спрятался во дворе под навесом и просидел там два часа. Когда луна скрылась, вышел. По мертвым улицам бежал домой — ни одного человека не встретил.
Когда бежал, размышлял о своей судьбе. Она смеется надо мной. Я — доктор, готовлю диссертацию, а ночью сижу, как крыса, притаившись, в чужом дворе! Временами я жалею, что я не писатель. Но, впрочем, кто поверит? Я убежден, что, попадись эти мои заметки кому;нибудь в руки, он подумает, что я все это выдумал».

Оправившись от болезни и восстановив силы, Булгаков приступил к частной врачебной практике. На двери дома № 13 по Андреевскому спуску вскоре появилась табличка. Чётким, уверенным почерком на ней было выведено: «Доктор М. А. Булгаков. Венерические болезни».

«Через несколько минут Турбин выбежал через парадный ход, глянул на белую дощечку:
«Доктор А.В. Турбин.
Венерические болезни и сифилис.
606 — 914.
Прием с 4-х до 6-ти.»
Приклеил поправку «С 5-ти до 7-ми» и побежал вверх, по Алексеевскому спуску».

Небольшая комната на втором этаже, с балконом, выходящим на улицу, превратилась во врачебный кабинет. По воспоминаниям Татьяны Николаевны, к доктору обращались преимущественно солдаты — усталые, измученные, с глазами, полными тревоги:

«Я ему помогала — держала руку больного при впрыскивании. Самовары еще эти чертовы все распаивала — нужна была все время горячая вода...» Большие самовары непрерывно кипели, наполняя дом запахом горячего чая. В кабинете все сияло чистотой, и Михаил Афанасьевич, в безукоризненно отглаженном белом халате, спокойно и уверенно просил жену:
— Татьяна Николаевна, пожалуйста, воду, спирт, инструменты».

Леонид Сергеевич Карум, муж Варвары Афанасьевны Булгаковой, сестры писателя, вспоминал с некой долей уважения:

«Практика врачебная у Булгакова наладилась хорошо. На передней двери, прямо на улице, он соорудил таблицу со своей фамилией — написанную им самим масляными красками, с часами своего приёма. Булгаков умело обставил это дело, принимая больных вместе с «ассистентом». Для ассистентской работы была приспособлена Тася. Ей выдали больничный халат — строгий, белый, почти как у самого доктора. После приёма Тася выполняла всю грязную работу: мыла посуду и инструменты, выносила ведра и ватные тампоны, одним словом, чистила всё, что оставалось в кабинете врача по венерическим болезням».

В автобиографии Михаил Афанасьевич кратко, но точно отметил: «В 1918–19 годах проживал в Киеве, начинал заниматься литературой одновременно с частной медицинской практикой».

В середине ноября 1918 года  с молчаливого согласия германских властей, Директория Украинской Народной Республики взяла курс на восстание против гетмана Павла Скоропадского. Инициатором выступления стал решительный противник политики гетмана, Симон Петлюра — один из лидеров украинского национального движения.

«Так-то вот, незаметно, как всегда, подкралась осень. За наливным золотистым августом пришел светлый и пыльный сентябрь, и в сентябре произошло уже не знамение, а само событие, и было оно на первый взгляд совершенно незначительно.
Именно, в городскую тюрьму однажды светлым сентябрьским вечером пришла подписанная соответствующими гетманскими властями бумага, коей предписывалось выпустить из камеры № 666 содержащегося в означенной камере преступника. Вот и все.
Вот и все! И из-за этой бумажки, — несомненно, из-за нее! — произошли такие беды и несчастья, такие походы, кровопролития, пожары и погромы, отчаяние и ужас... Ай, ай, ай!
Узник, выпущенный на волю, носил самое простое и незначительное наименование— Семен Васильевич Петлюра. Сам он себя, а также и городские газеты периода декабря 1918 — февраля 1919 годов называли на французский несколько манер — Симон. Прошлое Симона было погружено в глубочайший мрак. Говорили, что он будто бы бухгалтер.
— Нет, счетовод.
— Нет, студент.
Был на углу Крещатика и Николаевской улицы большой и изящный магазин табачных изделий. На продолговатой вывеске был очень хорошо изображен кофейный турок в феске, курящий кальян. Ноги у турка были в мягких желтых туфлях с задранными носами.
Так вот нашлись и такие, что клятвенно уверяли, будто видели совсем недавно, как Симон продавал в этом самом магазине, изящно стоя за прилавком, табачные изделия фабрики Соломона Когена. Но тут же находились и такие, которые говорили:
— Ничего подобного. Он был уполномоченным союза городов.
— Не союза городов, а земского союза, — отвечали третьи, — типичный земгусар.
Четвертые (приезжие), закрывая глаза, чтобы лучше припомнить, бормотали:
— Позвольте... позвольте-ка...
И рассказывали, что будто бы десять лет назад… виноват… одиннадцать, они видели, как вечером он шел по Малой Бронной улице в Москве, причем под мышкой у него была гитара, завернутая в черный коленкор. И даже добавляли, что шел он на вечеринку к землякам, вот поэтому и гитара в коленкоре. Что будто бы шел он на хорошую интересную вечеринку с веселыми румяными землячками-курсистками, со сливянкой, привезенной прямо с благодатной Украины, с песнями, с чудным Грицем...» (М. А. Булгаков. Белая гвардия).

13-го декабря войска Директории, числом тридцать тысяч, под командованием Петлюры, начали штурм Киева. Им противостояли около трёх тысяч военнослужащих, оставшихся верными гетману Скоропадскому, — горстка людей перед лицом надвигающейся бури. Русские офицеры пытаются защитить покой города, но бесславно проигрывают.

«... Гетман, а? Твою мать! — рычал Мышлаевский. — Кавалергард? Во дворце? А? А нас погнали, в чем были. А? Сутки на морозе в снегу... Господи! Ведь думал — пропадем все... К матери! На сто саженей офицер от офицера — это цепь называется? Как кур чуть не зарезали!»

В тот же день утренний выпуск «Последних новостей» сообщал с тревожной поспешностью: «Сегодня в совет министров внесён в срочном порядке законопроект о досрочном призыве новобранцев, родившихся в 1900 году».

А в вечернем выпуске газеты появилось сообщение от главного германского командующего — словно приговор, вынесенный тихо и неотвратимо. В нём говорилось:

«В соответствии с теми обстоятельствами и фактами, что в большей части Украины власть находится в руках Украинской Директории, между германским военным командованием, солдатским советом и Украинской Директорией (Петлюрой) заключён договор. Согласно документу, германские войска не будут оказывать никакого сопротивления вступлению Директории в Киев».

Гетман Павел Скоропадский, словно осознав тщетность сопротивления, сложил с себя полномочия и бежал из города — тихо, почти незаметно, как исчезают тени на рассвете.

Булгаков по одним сведениям, записался добровольцем, по другим — был мобилизован в офицерские дружины для защиты Киева от войск Директории.

В «Необыкновенных приключениях доктора» Булгаков передал атмосферу тех дней — хаос и неразбериху он запечатлел через восприятие героя:

«Вечер... декабря.
Пятую власть выкинули, а я чуть жизни не лишился… К пяти часам дня все спуталось. Мороз. На восточной окраине пулеметы стрекотали. Это - «ихние». На западной пулеметы — «наши». Бегут какие-то с винтовками. Вообще — вздор. Извозчики едут. Слышу, говорят: “Новая власть тут…”
“Ваша часть (какая, к черту, она моя!!) на Владимирской”. Бегу по Владимирской и ничего не понимаю. Суматоха какая-то. Спрашиваю всех, где «моя» часть… Но все летят, и никто не отвечает. И вдруг вижу — какие-то с красными хвостами на шапках пересекают улицу и кричат:
— Держи его! Держи!
Я оглянулся — кого это?
Оказывается — меня!
Тут только я сообразил, что надо было делать — просто-напросто бежать домой! И я кинулся бежать. Какое счастье, что догадался юркнуть в переулок. А там сад. Забор. Я на забор.
Те кричат:
— Стой!
Но как я ни неопытен во всех этих войнах, а понял инстинктом, что стоять вовсе не следует. И через забор. Вслед: трах! трах! И вот откуда-то злобный, взъерошенный белый пес ко мне. Ухватился за шинель, рвет вдребезги. Я свесился с забора. Одной рукой держусь, в другой банка с йодом (200 gr.) Великолепный германский йод. Размышлять некогда. Сзади топот. Погубит меня пес. Размахнулся и ударил его банкой по голове. Пес моментально окрасился в рыжий цвет, взвыл и исчез. Я через сад. Калитка. Переулок. Тишина. Домой...
...До сих пор не могу отдышаться!
...Ночью стреляли из пушек на юге, но чьи это — уж не знаю. Безумно йода жаль».

14-го декабря 1918 года, после недолгих, но яростных боёв, Киев пал. Войска Украинской Директории под командованием Петлюры вошли в город.

В романе «Белая гвардия» Михаил Булгаков передаёт потрясение героев известием о захвате города:

«... Петлюра взял Город. Тот самый Петлюра и, поймите! — тот самый Город. И что теперь будет происходить в нем, для ума человеческого, даже самого развитого, непонятно и непостижимо. Совершенно ясно, что вчера стряслась отвратительная катастрофа — всех наших перебили, захватили врасплох. Кровь их, несомненно, вопиет к небу — это раз. Преступники-генералы и штабные мерзавцы заслуживают смерти — это два. Но, кроме ужаса, нарастает и жгучий интерес, — что же, в самом деле, будет? Как будут жить семьсот тысяч людей здесь, в Городе, под властью загадочной личности, которая носит такое страшное и некрасивое имя — Петлюра? Кто он такой? Почему?.. Ах, впрочем, все это отходит пока на задний план по сравнению с самым главным, с кровавым... Эх... эх... ужаснейшая вещь, я вам доложу» . 

Булгаков, находясь в составе офицерской дружины, видел всё это своими глазами. Отдельные очаги сопротивления русских офицеров и юнкеров были подавлены превосходящими силами петлюровцев.  Многие из тех, кто не успел скрыться и был захвачен «самостийниками», были зверски убиты. Та же участь постигла генерала от кавалерии графа Фёдора Артуровича Келлера  и двух преданных ему офицеров — полковника Андрея Пантелеева и штабс-ротмистра Николая Иванова, укрывшихся на территории Михайловского Златоверхого монастыря. В ночь на 21-е декабря они были захвачены петлюровцами, ограблены, после чего зарублены шашками на Софийской площади у памятника Богдану Хмельницкому.

К власти пришло новое правительство — Директория  возглавляемая социалистами В. Винниченко и С. Петлюрой, бывшими лидерами Центральной Рады, заняла гетманский дворец и принялась восстанавливать традиции управления времён той самой Рады. 

«...В Киеве воцарилась шестая власть. Правда, эта самая новая власть заявила, что она не новая, а старая, и по совместительству является уже побывавшими в городе второй и четвертой властями».

Настоящим лидером новой власти был именно Симон Петлюра.

«И в это время над гудящей растекающейся толпой напротив Богдана, на замерзшую, скользкую чашу фонтана, подняли руки человека. Он был в темном пальто с меховым воротником, а шапку, несмотря на мороз, снял и держал в руках. Площадь по-прежнему гудела и кишела, как муравейник, но колокольня на Софии уже смолкла, и музыка уходила в разные стороны по морозным улицам. У подножия фонтана сбилась огромная толпа.
— Петька, Петька. Кого это подняли?..
— Кажись, Петлюра.
— Петлюра речь говорит…
— Що вы брешете… Це простый оратор…
— Маруся, оратор. Гляди… Гляди…
— Декларацию обявляют…
— Ни, це Универсал будут читать.
— Хай живе вильна Украина!
Поднятый человек глянул вдохновенно поверх тысячной гущи голов куда-то, где все явственнее вылезал солнечный диск и золотил густым, красным золотом кресты, взмахнул рукой и слабо выкрикнул:
— Народу слава!
— Петлюра… Петлюра.
— Да який Петлюра. Що вы сказились?
— Чего на фонтан Петлюра полезет?
— Петлюра в Харькове.
— Петлюра только что проследовал во дворец на банкет…
— Не брешить, никаких банкетов не буде.
— Слава народу! — повторял человек, и тотчас прядь светлых волос прыгнула, соскочила ему на лоб.
— Тише!
Голос светлого человека окреп и был слышен ясно сквозь рокот и хруст ног, сквозь гуденье и прибой, сквозь отдаленные барабаны.
— Видели Петлюру?
— Как же, господи, только что.
— Ах, счастливица. Какой он? Какой?
— Усы черные кверху, как у Вильгельма, и в шлеме. Да вот он, вон он, смотрите, смотрите, Марья Федоровна, глядите, глядите — едет…
— Що вы провокацию робите! Це начальник Городской пожарной команды.
— Сударыня, Петлюра в Бельгии.
— Зачем же в Бельгию он поехал?
— Улаживать союз с союзниками…
— Та ни. Вин сейчас с эскортом поехал в Думу.
— Чого?..
— Присяга…
— Он будет присягать?
— Зачем он? Ему будут присягать.
— Ну, я скорей умру (шепот), а не присягну…
— Та вам и не надо… Женщин не тронут.
— Жидов тронут, это верно…
— И офицеров. Всем им кишки повыпустят.
— И помещиков. Долой!!
— Тише!
Светлый человек с какой-то страшной тоской и в то же время решимостью в глазах указал на солнце» (М. А. Булгаков. Белая гвардия).

Булгаков относился к Петлюре крайне негативно. В фельетоне «Киев-город» он лишь мимоходом упомянул это имя, но в нескольких строках создал образ, который оказался более выразительным, чем целые страницы обличений:

«Пока что можно сказать одно: по счету киевлян, у них было 18 переворотов. Некоторые из теплушечных мемуаристов насчитали их 12; точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил.
В Киеве не было только греков. Не попали они в Киев случайно, потому что умное начальство их спешно увело из Одессы. Последнее их слово было русское слово:
— Вата!
Я их искренно поздравляю, что они не пришли в Киев. Там бы их ожидала еще худшая вата. Нет никаких сомнений, что их выкинули бы вон. Достаточно припомнить: немцы, железные немцы в тазах на головах, явились в Киев с фельдмаршалом Эйхгорном и великолепными туго завязанными обозными фурами. Уехали они без фельдмаршала и без фур, и даже без пулеметов. Все отняли у них разъяренные крестьяне.
Рекорд побил знаменитый бухгалтер, впоследствии служащий союза городов Семен Васильевич Петлюра. Четыре раза он являлся в Киев, и четыре раза его выгоняли. Самыми последними под занавес приехали зачем-то польские паны (явление XIV-e) с французскими дальнобойными пушками.
Полтора месяца они гуляли по Киеву. Искушенные опытом киевляне, посмотрев на толстые пушки и малиновые выпушки, уверенно сказали:
— Большевики опять будут скоро.
И все сбылось как по-писаному».