На границе

   Поля нашего колхоза располагались вплотную к пограничной зоне, поэтому муравьиное движение между нами и пограничниками не прекращалось никогда.
Начальник заставы был частым гостем на нашем пастбище. Без предупреждения, по-партизански незаметно, он спускался с барханов на служебном ГАЗ-69 и звал меня:
— Чабан, поди сюда.
Подходя к нему, я замечал, что он, как всегда, нетрезв. От него разило перегаром. Я не переносил этот запах и невольно кривился. Однако начальника заставы, полковника Джуру Юлдашова, это нисколько не волновало.
Он повелевал:
— Выбери хоро-о-ошего барана и положи в машину.
Слово «хорошего» он произносил с особым ударением, и нетрудно было понять, что имеется в виду упитанный баран.
Я спрашивал:
— Есть письмо от зоотехника?
— Письмо будет. Нуришка после обеда занесёт.
«Письмо» на нашем погранично-чабанском языке означало разрешение зоотехника. А слова «Нуришка занесёт» вовсе не означали, что водитель Нуришка действительно что-то принесёт. Скорее всего, не принесёт. Юлдашов повернулся к нему вполоборота и заговорщически подмигнул. Он думал, что я не заметил. Но я заметил. Все повадки начальника заставы были мне хорошо известны.
— Нет, не получится. Без разрешения зоотехника не могу.
Юлдашов несколько раз повторил своё требование, но в тот раз уехал с пустыми руками.
Зоотехник Сохбет был тихим человеком, однако своего никогда не упускал. Одна его нога почти постоянно находилась на нашем пастбище. Для этого была причина: наша отара считалась «изоляционной». В ней содержались больные овцы — и настоящие больные, и псевдобольные.
Псевдобольные овцы были совершенно здоровыми и хорошо откормленными. Через них чиновники разных уровней присваивали колхозное добро. Такие овцы числились в стаде, а затем проходили по документам как «падёж» или «гибель скота» и списывались с баланса под различными надуманными предлогами. Некоторые из этих «павших» овец впоследствии становились добычей Джуры Юлдашова и ему подобных начальников.
Однажды возле нашей отары появился молодой мужчина лет двадцати пяти — тридцати. Приехал он на красном мотоцикле «Ява». Загорелый, обросший, с обветренным лицом, он производил впечатление человека, который давно находится в дороге.
За спиной у него висело ружьё с обрезанным стволом. Правая нога ниже колена была туго перевязана поверх брюк какими-то грязными тряпками.
Он остановился возле нас и спросил:
— Как выйти на большую трассу в сторону колхоза имени Свердлова?
Я объяснил дорогу.
Тогда он попросил:
— Не найдётся чаю и чего-нибудь перекусить?
Мы с Иламаном угостили его чаем из термоса, жареной бараниной и хлебом.
Немного отдохнув, незнакомец открыл свою чёрную кожаную сумку и достал плоский коричневый свёрток, завёрнутый в прозрачную клеёнку.
Одного взгляда мне хватило, чтобы понять: передо мной контрабандист. Сумка была набита опиумом почти доверху.
— Как ногу ранил? — спросил я.
— За кабаном гонялся. Ружьё само выстрелило, — ответил он, выдавая себя за охотника.
— А лечил как?
— Да просто. Запихнул в рану немного опиума — и всё. Ни боли, ни заражения. Только хромаю немного. Скоро пройдёт, наверное.
Он отломил маленький кусочек опиума, растворил его в чае и стал пить мелкими глотками.
Вёл он себя настороженно. Время от времени отходил в сторону и прислушивался к окружающим звукам. Так обычно ведут себя дикие животные, постоянно ожидающие опасности. Казалось, он слушал не только степь, но и собственную судьбу.
Погостив недолго, незнакомец поблагодарил нас и уехал.
Утром он был у нас, а уже под вечер появились пограничники.
Впереди ехал Джура Юлдашов, а в кузове КАМАЗа сидели четверо солдат.
Ещё издалека Юлдашов начал кричать:
— Вот и пришло время рассчитаться за баранов, твою мать! Где спрятал перебежчика? И не вздумай врать! След привёл его прямо к тебе. Мы ранили его в ногу. Показывай, где он!
Как всегда, свою речь он сопровождал густым матом.
Не успел я ничего толком объяснить, как он приказал солдатам:
— Арестовать!
Меня посадили в машину и повезли на заставу.
В своём служебном кабинете Юлдашов принялся объяснять мне, для чего на заводе изготавливают резиновые дубинки. Потом то же самое объяснил его заместитель.
Я рассказывал всё как было: как выглядел незнакомец, на каком мотоцикле приехал, что у него была сумка, набитая опиумом. Но отпускать меня никто не собирался.
Меня заперли в помещении временного задержания.
Через несколько часов снова привели к Юлдашову.
— Контрабандиста задержали, — сказал он. — Будешь проводить опознание.
Мне показали троих молодых мужчин.
Одного из них я узнал сразу.
Это был тот самый человек на красной «Яве».
После опознания меня наконец отпустили.
Перед освобождением Юлдашов сказал:
— Вообще-то я мог бы посадить тебя. Ты ведь дорогу ему показал. Значит, вроде как соучастник.
Он сделал паузу и усмехнулся.
— Но я тебя освобождаю.
Потом добавил:
— Скоро приедем к вам с начальством. Приготовишь хорошего барана и настоящую чабанскую еду.
Через два месяца он действительно приехал. Вместе с ним были несколько офицеров-пограничников.
В руках Юлдашов нёс сумку.
Я сразу узнал её.
Это была та самая чёрная сумка, которую я видел у контрабандиста.
Во время застолья Юлдашов доставал из неё пакетики с опиумом, отламывал маленькие кусочки и размешивал их в чае.
При этом он хвастался:
— Сам президент наградил меня орденом «За любовь к Отечеству».
Тогда мне стало ясно, за что именно он получил награду.
И стало понятно, что хотя бы часть конфискованного опиума каким-то образом перекочевала к нему.
С тех пор я всем знакомым чабанам говорю одно и то же:
— Не указывайте дорогу незнакомцам.
Среди пустыни трудно понять, кто перед тобой — пограничник, контрабандист или человек, который окажется опаснее их обоих.