Ожесточение одержимого

В детстве всякий думает, что он умный, может быть даже самый-самый. Вот и Федя сразу заметил, что другие соображают хуже. А более толковых, чем сам, он вообще не встречал. Но хорошо бы найти такого сверхфедю, мало бы ему не показалось.
Относился к себе Федя с полным уважением, учился отлично, давалось всё легко, видел всех насквозь. И кто это оценил? Даже двоечники, отнюдь не питали к нему пиетета, и были уверены, что если бы они так надрывались и зубрили, успевали бы не хуже. Между тем, Федя не так уж себя и утруждал. Обычно, в конце урока, пока учитель диктовал задание на дом, а другие укладывали портфели, он всё по-быстрому успевал выполнить. Федя, не до конца понимал, почему у других трудности с учёбой, что там такого мудрого? Ну не из принципа же они хватали двойки? Назло родителям, что ли?
Поэтому Федя, по доброте, писал им шпаргалки, шептал, делал ужасные глаза, когда кто-то порол ерунду. И учитель сразу понимал, кто тут знаток. Вдобавок, нашептывал Федя не совсем внятно, чтобы побудить дурачков мыслить самим. И что? Помощь они принимали, но замечали только попытку показать себя. А он и в виду этого не имел, кому показывать-то? Он, напротив, пытался скрыть свой очевидный перевес, потому что они дружили с уличной шпаной, а те тоже Федю не жаловали, было в нём что-то им чуждое.
Федя ни разу в жизни не соврал – ни соседям, ни коллегам, ни прохожим. Но все злились, когда он резал правду, правда же не всегда приятна. А он ведь говорил всё, что думает, или знает, или слышал. По-другому он и не мог, не выносил притворства. Зато не позволял себе кому-то навредить. Желание, впрочем, его кое-когда посещало, они часто давали повод. Но воля у него была, он всё держал под контролем, а если видел изъян, тут же и указывал. Если, скажем, женщина толстая, он так ей и скажет. А услышав, как недалёкая мамаша восхищается красотой своего малявки, он честно откроет ей глаза, и в будущем у неё будет меньше разочарований.
Сначала он плохо понимал, как люди относятся к себе и друг к другу. Выглядело, что собой они вполне довольны, смех, да и только. Своих партнёров они, на первый взгляд, уважали, не ссорились и даже не повышали голос. Но Федю им было не провести. Он выбирал пару приятелей, искренним голосом беседовал с каждым по отдельности и узнавал их тайные помыслы. Его, бывало, попрекали, что он стравливает друзей, а Федя просто учил их осторожности.
Обычно Федя свою работу выполнял мгновенно, а потом наблюдал, не отвлекают ли соседи друг друга от дела. Иногда они даже специально курили, чтобы отлынивать. А Федя использовал время перекура, чтобы расширить их кругозор и подробно объяснял суть своей части сегодняшнего проблемы, как бы советуясь. Они комментировали, и это было не лишним, как для них, так и для самого Феди. Он помнит, как говорили когда-то в народе: знание – сила.
Обедали все за общим столом, в одно и то же время, видимо, каждый опасался, что кто-то, без надзора, проглотит часть его порции тоже. И лишь Федя демонстративно поедал в сторонке захваченный из дома бутерброд и никому в тарелку не заглядывал.
В офисе Федя работал вместе с аспирантом Василием и Силычем. Федя, как обычно, видел их насквозь, но отнюдь не скорбел попусту от их несовершенства. Однако мягко их наставлял. Как-то, когда Силыч ненадолго вышел, Федя попенял Василию, что это аморально – изменять жене. В этот момент вернулся Силыч, поддержал Василия и сказал, что он семью знает, они каждый праздник встречают вместе. Федя попросил его не встревать в спор, тем более, что он и сам своей жене изменяет и что у него, у Феди, есть даже видео. Услышав о наличии доказательной базы, Силыч развеселился и сообщил, что про себя он точно знает, что налево не ходит, но с интересом бы посмотрел, куда это бегает Василий. Тогда Федя объяснил, что никакой тайны тут нет, и что Василий изменяет жене с ним, Силычем, а сам Силыч – с Василием.
В комнате повисла тишина, но Федя пообещал, не говорить жёнам, он не подлец, он за правду. И посоветовал аморалку прекратить, порядочные люди разводятся, а потом уже устраивают свою личную жизнь. Василий за время Фединого разъяснения пришел в себя и дал понять, что его супруга полностью в курсе, потому что аспиранты часто находятся в отношениях со своим наставником, но что лучше бы Федя не лез в чужие дела. В результате, Василий и Силыч вскоре перешли в другой офис, а Федя был, весьма этим огорчён, он им симпатизировал. А пороки у всех есть, даже, наверное, у него, у Феди.
Сам Федя действовал открыто и не разрешал фальшивить другим. Он сразу фиксировал, когда кто-то проявляет показное участие, демонстрирует притворную улыбку или неумеренную радость чужому успеху. Это вызывало у Феди отвращение, и он не молчал. Чего, скажем, стоила подхалимская приветливость с начальником! Тем, которого они только что, проклинали за спиной. И Федя тут же выводил ханжу на чистую воду. Однако они почему-то чувствовали задетыми себя. Лишь сам начальник в такие моменты поддерживал Федю. Он, похоже, был человеком более совершенным, чем они все. Было ещё принято говорить «будь здоров» каждому нечаянно чихнувшему, даже и чужому. Федю это возмущало. За спиной ловчили, а тут на тебе, здоровья они желают. И, конечно, Федя, как честный человек, не оставлял это без внимания. Задевала также манера пропускать женщину вперёд. В узком кругу пересыпают речь матом, а тут – строят из себя рыцарей! Сослуживцы уже опасались при нём делать дамам комплименты, получалось, что они нарочно провоцировали Федю, чтобы милые дамы услышали критику в свой адрес.
Федя искренне страдал, наблюдая, как всё вокруг пронизано игрой в доброжелательность. Ему объясняли, что у всех есть свой внутренний мир, человек имеет право на личные тайны, но если он держит себя в рамках хотя бы на людях, что-то остаётся у него и в душе, он привыкает и становится добрее на самом деле. Но Федю такими отговорками не проймёшь. Он видит насквозь, что именно все они прячут внутри  себя.
Между тем, умение проникать в суть нравственных проблем, хоть и возвышало Федю в собственных глазах, не привело в итоге, к веским достижениям. Окружающие так его сторонились, как будто видели перед собой монстра. А Федя знал свою деликатность. Ему было бы по силам исправить мораль в обществе в целом, а не тратить силы на частные случаи. Он волей-неволей сравнивал себя с титанами прошлого, такими, как Ньютон, мать Тереза, Лермонтов или Дюрер. Но потом он заподозрил, что всё-таки не дотягивает. Он ведь к себе относился критически. Тем не менее, Федя находил в своей душе общие с ними черты, и стал себя с ними в какой-то степени отождествлять. Услышав их упоминание в прессе или от кого-то на улице, он даже немного вздрагивал, как будто речь шла о нём самом. И что? Любому свойственно себя преувеличивать, а у Феди есть на это все основания.
Однако, не одним рассудком жив человек. В обыденной жизни разум не всегда на страже и нами руководят инстинкты. А вот Федя чисто интуитивно следует ограничениям, описанным в своде заповедей. Он ни у кого не крал, не убивал, не клеветал, по крайней мере, осознанно, и не предавал друзей ради личной выгоды. Правда, где они эти друзья? И уж, понятно, Федя никому не завидовал: пусть завидуют ему. Он даже не издевался над животными, да ему, впрочем, этого и не хотелось. Но, всё-таки, он любил, при случае, приударить за барышнями, когда был покрепче, из песни слова не выкинешь.
Тем не менее, даже и он не был безгрешен. Когда-то, при обсуждении судьбы коллеги, он что-то мог сказать, да промолчал. И ещё он однажды в электричке, притворился, что дремлет, чтобы не уступить место старику. Прошли годы, но ему до сих пор неловко. Теперь он и сам старик, но не садится, если ему предлагают, и это немного успокаивает совесть. Другой бы всё давно забыл, а Федя помнит и страдает.
А однажды у его девушки мог родиться ребёнок, но Федя был неуверен. И предполагаемый  потомок был уничтожен, так и не появившись на свет. Кто знает, кем бы он стал, имея такого отца! Феде вдруг нестерпимо захотелось повидаться с той девушкой, которая когда-то потеряла ребёнка. Жива ли она, чем дышит? К счастью, телефон сохранился в заброшенных бумагах, да Федя, оказывается, и так его помнил, нужно было только добавить слева к старому номеру единичку. Федя собрался с духом и позвонил.
– Алло, – послышалось в трубке.
Удивительно, но голос Федя узнал сразу, и у него перехватило дыханье.
– Привет, Наташа, это я. Ну, Федя. Не узнаёшь?
– Ой, бог мой. Ты, как будто с того света! Тебя забудешь, как же. Ну, скажи ещё что-нибудь.
– Как ты там? Чем занимаешься в свободное время?
– Какое там свободное! У меня его и нет совсем. Пишу пейзажи, езжу по экспедициям, да ты, наверное, помнишь.
– Всё я помню, ничего не забыл. Семью-то уже завела? Сколько деток нарожала?
– Муж был, да помер, а деток после того случая не было.
– Из-за меня всё, паршивца. – Федя прерывисто вздохнул. – До сих пор на душе кошки  скребут.
– Да ладно тебе, не смеши. Ты-то здесь при чём? У меня своя голова есть. Успокой себя. – Она весело хихикнула. – Не мучайся.
Почему-то Федя не испытал удовлетворения от оправдательного вердикта Наташи. Как будто негодяем быть комфортнее, чем полным нулём.
– Послушай, – предложил он, – давай как-нибудь встретимся, хочется посмотреть, какая ты теперь.
– Ох уж нет, никаких встреч. Молодостью и красотой я тебя удивить уже не смогу. Представляй меня лучше в своих грёзах прежней.
– Но позванивать-то тебе можно? При случае?
– Давай договоримся так. Позвони ещё раз и запиши любимый голос, ты же в этом спец. Будешь потом слушать, когда тоска прижмёт. Ой, пока, –прервала она разговор, – прощаюсь, мне в дверь стучат.
Наташа положила трубку, а Федя надолго замер, не думая ни о чём. Потом он попытался вспомнить хоть что-то позитивное, чтобы выйти из ступора. Федя относится к своим воспоминаниям деликатно, ведь это же часть его самого. Внутри у Феди целый мир, и он совершеннее, чем у некоторых. Прошлое внутри нас живёт по непонятным законам, другой раз в сознании выскакивает пустяк. Федя без напряжения припомнил лужу на асфальте, по которой он прыгал на пути в школу, чтобы брызгать на белые фартуки девчонок. Однако, он вдруг намертво забыл, за что обожаемая им мама, ежедневно пилила не менее почитаемого им отца. Отец не возражал, как бы признавая вину, но в чём была вина, из памяти выпало.
Однажды, когда Федя надёжно восседал на плечах у родителя, и канючил, чтобы тот, по ходу, немного подпрыгивал, как настоящая лошадь, он заметил, как потешно выглядят прохожие, когда разглядываешь их сверху. Федя показал тогда на тётку, у которой сквозь чернявые локоны на макушке просвечивала бледная кожа, а лысина её кавалера ярко отражала солнечный свет и почти освещала им путь. Папа тогда ему весело объяснил, что, глядя сверху, много чего замечаешь. А он понял это так, что всего лучше сидеть на плечах у папы.
Все стремятся превозмочь себя, но не Федя. Сквозь подвиги он перемещается легко, а убогих опекает жестко. Он достиг многого, как славный Иона Деген, написавший лучшие строки об ужасах войны.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки,
Нам еще наступать предстоит.
Федя, к несчастью, на эту войну не успел, никогда он себе этого не простит. А Деген воевал, да ещё как! В 16 лет записался добровольцем, владел всеми видами оружия, танкист, разведчик, пулемётчик и снайпер. Стал командиром танковой роты, уничтожил 12 танков, получил 22 ранения, ожоги. В Восточной Пруссии на памятнике танкистам его экипажа, разорваных на куски немецким снарядом, есть и его имя. Их собрали по частям и похоронили с почётом. Но он, единственный, оказывается, выжил, а в танке нашли тетрадку с его знаменитым стихотворением.
Вот и Федя, услышав об этом храбреце, умельце и святом, понял, что в этой жизни он идёт в правильном направлении, ему стоит лишь решительнее настаивать на своём, Добро внедряют силой. Он даже пытался написать стишок, да не вышло. Но это пустяк, он возьмёт упорством и отвагой.