Глава шестая

в которой Грамбо, квартерон, проявляет неосмотрительность и за это расплачивается

Грамбо нахмурился.— Я ему верю, говорю вам! Он лучше всех!
— Я знаю, приятель, но кто может знать наверняка?
— Я бы не прочь с ним познакомиться! Де...— Тише! Сюда идут его дружки!— Ах, каналья! В тишине двое баратарианцев, Грэмбо, квартерон, и Мануэль Эспиноса, испанский креол, наблюдали за приближением разодетого щеголя, который с высокомерным презрением, сквозившим в каждом его жесте, быстро прошел мимо них. Грэмбо зарычал. — Сеньор Грамбо, — сказал другой, — Мануэль Эспиноса тоже не прочь пойти куда-нибудь и вырезать себе сердце, но это невозможно!
Грамбо мрачно кивнул.
— Угу, сеньор. Но что я буду делать? Да, Лафетт уже месяц как здесь, и если бы я вам сказал, что так и будет, разве я не прав? Когда я спросил его в Новом Орлеане, зачем он приехал на Грен-Терр, он ответил: «Чтобы взять на себя ответственность». И вот что он натворил, дьявол!
«Неужели ничего нельзя сделать?» «Он улетел!»
«А что говорят старейшины?» — спросил он.
— Де Одерс? — выругался Грэмбо. — Они все с ним заодно! Не успеешь оглянуться, как они все бегут к нему, как крысы с корабля. С тех пор, как он появился на Гран-Терре, его называют «боссом»! Папа тоже так его называл — «босс». Я ходил к ним — к Миллеру, Паскуалю, Мазаре, Кензи — они все чокнутые! Они говорят: «Конечно, Лафетт — босс! А почему бы и нет?» Они говорят, что он лучший игрок в гольф! Ха! Просто потому, что он может заработать кучу денег!»
«И все так сказали, пап?»
— Нет! Жак и Жозеф, а также все остальные — вся эта толпа — тоже могут протестовать, как и я! Бад бы ничего не сделал. Дохрена этих придурков пришли и угрожают нам. Пытаются затеять драку. Что нам делать? Их трое на одного, и каждый из них — дебил! Эта Лафетт — красотка! Слишком красотка. Он знал, что может делать все, что хочет, в одиночку, так что взял с собой своих приятелей... и мы принялись за дело! Но я все еще не могу забыть Лафетта — ни я, ни Грамбо!
— Еще будет шанс. Мы еще до него доберемся, — пообещал Мануэль.
Квадрун мрачно кивнул. Вместе они пошли вдоль берега к оживленной толпе на пристани.
Как заметил Грамбо, Жан Лафит, несомненно, был бесспорным боссом Гранд-Терре. Капера с радостью приветствовало большинство жителей Баратарии, и за невероятно короткое время вся власть оказалась в его руках. Возможно, отчасти это было связано с тем, что его имя пользовалось авторитетом благодаря масштабным операциям по контрабанде, а также с личными качествами самого Лафита.
Сразу после прибытия он созвал на совещание всех самых могущественных и влиятельных лидеров, находившихся в то время в заливе. В резких выражениях он изложил им свои планы на будущее Гранд-Терре. Большинство из них сразу увидели, какие преимущества они получат, если его план будет реализован, и горячо поддержали его.
Другие, которые, как и Грамбо, завидовали популярности и могуществу Лафита, делали все возможное, чтобы помешать ему, но это им мало помогало. Группа вооруженных до зубов “мирмидонов” Жана, которые имели привычку посещать недовольных и использовать известную только им самим форму мягкого убеждения, вскоре вселила страх в сердца Жана Лафита.
Но некоторые баратарианцы, особенно квадруны, не были полностью умиротворены. Отнюдь.
Что касается Грамбо, то он был, пожалуй, самым отъявленным пиратом во всей колонии, несмотря на то, что любил этим хвастаться. Он обладал всеми хищническими инстинктами настоящего пирата и был истинным приверженцем тактики «топи корабль и иди по доске», часто совершая те жестокие поступки, которые обычно приписывают его собратьям. Мануэль Эспиноса был его ближайшим конкурентом — некоторые говорили, что они поменялись ролями.
На этом все и закончилось.
Был яркий июньский день, и на низком песчаном острове царила необычная суета.
Накануне был захвачен большой невольничий корабль, который только что вошел в бухту и встал на якорь у берегов Гранд-Тер. Слабых, истощенных и полумертвых от долгого и мучительного путешествия рабов выгружали на большую пристань. Как только их спускали на причал, несчастных тут же отправляли в невольничьи загоны — большие, тщательно огороженные загоны с навесами.
Орды полуобнаженных рабов, собственность пиратов, неустанно трудились, загружая и разгружая тюки, тюки-связки, мешки, бочки и ящики всех возможных видов. Они сновали вверх и вниз по склону, туда и обратно, складывая свою ношу на хлипких складах или загружая какое-нибудь отправляющееся в путь судно.
В этом месте собрался практически весь Баратарийский мир: загорелые моряки, развязные авантюристы, консервативные торговцы, крикливые пираты, плохо одетые рыбаки, смуглые индейцы мескиты с побережья Гондураса и такие же смуглые чокто из Луизианы.
Среди самых многочисленных групп привратников на пристани самой оживленной была та, в центре которой стоял сварливый Грамбо, громко рассказывавший о каком-то приключении, в котором он участвовал. Рядом с ним стоял Мануэль Эспиноса.
Пока он говорил, смеясь и время от времени ругаясь, группа рабов, скованных друг с другом за шеи в живую цепь, на мгновение остановилась, чтобы пропустить другую группу рабов.
Среди чернокожих Грамбо заметил негритянку, на удивление легкую по сравнению со своими соплеменниками и довольно симпатичную лицом и фигурой. Он смотрел на нее с нескрываемым вожделением. Девушка, вероятно, дочь африканки и араба, подняла глаза, перехватила его горящий взгляд и испуганно опустила глаза.
К тому времени Грамбо вышел из шумной компании и подошел к ней, любуясь ее упругим телом, милым лицом и девичьей грудью.
Подойдя к надзирателю, он положил руку ей на плечо. Она отпрянула от его прикосновения. Ухмыляясь, квадроон приказал вывести ее из строя. Его приказ был немедленно исполнен, и никто из окружающих не обратил на это внимания. Схватив свисающую с ее шеи цепь, он попытался увести ее с пристани, но перепуганная девушка, понимая его намерения, отказалась идти, отползла назад и в конце концов начала кусаться и пинаться от страха.
Окружающая толпа, привлеченная шумом, окружила дерзкого пирата и его сопротивляющуюся жертву, разразившись громким смехом и грубыми шутками. Однако это лишь привело квадроона в ярость. Выхватив кнут у ближайшего надзирателя, он принялся хлестать девушку, оставляя кровавые рубцы на ее нежной, незащищенной коже, которая вскоре покрылась сыпью. Снова и снова хлыст опускался на тело рыдающей, кричащей рабыни, а ее мучитель, казалось, получал удовольствие от происходящего. Испанец Эспиноса обнажил желтые зубы в отвратительной улыбке, одобрительно глядя на него.
В этот момент на сцене появился Жан, привлеченный криками девушки и громкими непристойными ругательствами пирата. При виде этой сцены его лоб нахмурился от гнева, а красивые черные глаза на бледном лице засияли, как раскаленные угли.
Пробившись сквозь толпу, он подошел к Грамбо сзади и одним мощным движением выхватил из рук квартерона хлыст. Громила Грамбо с яростным воплем резко развернулся и уставился на главаря контрабандистов.
— Верни мне эту скотину! — потребовал он, выругавшись. При виде Жана вся его ненависть к французу вспыхнула с новой силой. К прежней ревности примешалась злоба. Лафит посмел вмешаться в дела Грамбо, наводящего ужас на всех своих собратьев, на глазах у всего баратарианского мира! Ярость подступила к его горлу, сдавливая его, превращаясь в физическую боль.
В толпе внезапно воцарилась тишина. Каждый баратарианец инстинктивно чувствовал, что наступил переломный момент, который, возможно, определит будущее Гранд-Терре.
Жан долго смотрел квартерону в глаза.
Грамбо грубо повторил свое требование.
— Что вы с ним делали, позвольте спросить? — тихо спросил Лафит.
— Что это с тобой?
— Я просил вас рассказать, что вы делали с этой плетью, — мягко сказал Лафит, словно обращаясь к ребенку. Его спокойный голос произвел впечатление на пирата.
— Я хотел отхлестать эту девку, — угрюмо ответил он.
“Почему?
“Sacr;! Что это для тебя значит?
— Почему? — его непринужденный тон встревожил Грамбо. Он оглядел лица вокруг. Ни одно из них не выражало дружелюбия. Он увидел, что его друзей окружили головорезы Лафита. Он выругался про себя. Грамбо не пользовался особой популярностью за пределами своего круга, и ему начало казаться, что даже его собственные друзья с усмешкой наблюдают за его конфузом. Только Эспиноза злобно смотрел на Лафита, но даже он не пытался вмешаться.
— Почему? — снова спросил он.
— Потому что она была непослушной!
— Непослушной? — Лафит изобразил вежливое недоумение.
— Угу. Она бы кивнула, если бы я ее позвал. — В следующий миг он готов был откусить себе язык за это опрометчивое заявление.
— Она ваша личная собственность? — учтиво спросил Лафит.
— Не ваше собачье дело! — вызывающе крикнул Грамбо, мгновенно решив пойти ва-банк. — Что за...
Лафит повернулся к ближайшему надсмотрщику. Толпа становилась все гуще.
«Этот раб из той группы?» — спросил он, властно указывая на вереницу рабов неподалеку.
«Да, мон капитан!» — почтительно ответил тот.
«Эта вереница уже продана?»
— Нет, месье босс. Мы как раз вели их в загон для чернокожих. Они только что отошли от овец.
— За них уже заплатили?
— Нет, месье. Они отправятся прямиком в загон.
Голос Лафита стал жестким.
— Тогда откуда у него эта рабыня?
— Надеюсь, ваше превосходительство меня простите, но я ничего не знал, — ответил надсмотрщик, умоляюще глядя на мрачного Грамбо. Тот не подал виду, что услышал его.
— Говори! — приказал Лафит.
— Грамбо — капитан Грамбо — велел мне развязать его и отдать им. Я ничего не знал...
Жан развернулся и снова посмотрел на Грамбо.
— И что вы на это скажете, сэрра? — потребовал Лафит. — С каких это пор вы взяли на себя право брать то, что вам хочется... брать то, что вам не дали, не купили на открытом аукционе и не захватили силой? То, что является собственностью колонии? — прогремел он.
На мгновение удрученный Грамбо не нашелся, что ответить. Внезапно он понял, что Лафит, несомненно, прав, и выругал себя за глупость. Он нарушил один из неписаных законов братства. Нужно действовать быстро.
— Кто ты такой, — спросил он в свою очередь, — чтобы указывать свободному баратарийцу, что делать? Кто сделал тебя вождем — тираном? — возбужденно спросил он. — Кто велел тебе строить эти верфи и хижины? И этот твой огромный дом на холме?
Жан Лафит презрительно оглядел его с ног до головы.
— Ты неблагодарная скотина, — презрительно сказал он. — Позволь спросить, кто дал тебе старт — корабль, команду, деньги, — когда у тебя не было ни гроша, не говоря уже о долларе? Позволь спросить, кто тебя создал? Я мог бы ожидать такого от квартерона и сукиного сына!
Одним прыжком Грамбо оказался лицом к лицу с ним, угрожающе размахивая кулаком и выкрикивая яростные проклятия.
— Отойди, пес! — воскликнул Лафит.
Грамбо стал ругаться еще громче. Его рука потянулась к ножу за поясом.
— Отойди, вор! — презрительно сказал Жан, — пока я не проучил тебя за неповиновение! Мальер, посади этого квартерона в калабосу!
С яростным криком пират бросился на Жана. В руке он сжимал сверкающий нож. Зрители невольно ахнули и бросились вперед.
Но хладнокровный Лафит был наготове. Из кобуры вынырнул пистолет, раздался упреждающий выстрел, и Грамбо упал, сраженный пулей в сердце.
Лафит с презрительной улыбкой на губах мгновение смотрел на тело. Затем, не взглянув на толпу, он вложил дымящийся пистолет в кобуру и невозмутимо удалился.
Толпа сомкнулась вокруг тела.
Мануэль Эспиноса опустился на колени и, приподняв голову Грамбо, уставился в его остекленевшие глаза, не сводя мрачного взгляда с алой струи, которая окрашивала алую рубашку баратарийца в еще более насыщенный цвет. Он склонил голову, оскалился, как всегда, и его уродливые руки судорожно сжались, словно уже сжимали горло Лафита в своих железных тисках. Он задыхался от страшных проклятий, но они не срывались с его тонких губ, потому что испанец был не дурак.
В конце концов, его ярость была вызвана не столько смертью подельника, сколько жгучей ненавистью к боссу Баратарии. Горе было совершенно чуждо этому пирату. Он даже не испытывал сожаления, ведь смерть Грамбо расчищала ему путь к лидерству в их кровавой банде, о котором он давно мечтал. Чтобы достичь этой цели, он бы без зазрения совести сам убил квартерона в нужный момент — более того, он недавно обдумывал способы и средства для совершения именно такого поступка.
Но его ненависть к Лафиту только усилилась, и в глубине своей мрачной души Мануэль Энкарнасьон Эспиноса поклялся отомстить.
Однако, когда он наконец поднял голову и встал на ноги, его смуглое лицо было невозмутимо.
Квадрун Грамбо перестал существовать, но его дело должно было продолжаться.
***