Глава 8-10

Chapter the Eighth:
How His Excellency the Governor, Issues a Proclamation
I
Как его превосходительство губернатор издает прокламацию
I
Прошло десять лет с того злополучного визита Лафитов на остров Маврикий, но разыгравшаяся там драматическая сцена навсегда запечатлелась в памяти младшего из братьев. Как сказал Пьер Доминик, мудрый философ, страсть Жана к несчастной Лизетте Фондак была всего лишь мимолетным увлечением, которое, как и большинство подобных эмоций, со временем сошло бы на нет.
Если бы Лизетта не умерла так, как умерла, и не изменила бы всю жизнь Жана, Лафит, будучи юным и впечатлительным, возможно, со временем разлюбил бы ее так же быстро, как и влюбился. Таков непреложный закон юности. С другой стороны, вполне вероятно, что Джин, будучи самим собой, мог бы сохранить свою любовь и жениться на ней, и тогда эта глава американской истории могла бы и не состояться.
Но непостижимая судьба уготовила Лизетте смерть, и в этой смерти она стала орудием, повлиявшим на все его будущее, не говоря уже о судьбах бесчисленного множества других людей.
Он хранил в своем сердце эту французскую рыбачку, будучи твердо уверенным, что больше никогда не полюбит. С тех пор прошло много лет, но он так и не нарушил своего обещания... что было еще более странно.
Однако случай с Лизеттой сыграл свою роль в общей картине. Благодаря воспоминаниям о ней за всю свою недолгую, но захватывающую карьеру пирата на Карибах он ни разу не причинил вреда пленным женщинам и не позволял этого делать своим людям, обращаясь с ними настолько вежливо, насколько позволяли обстоятельства и политика. Люди ворчали и насмехались, но в конце концов смирились с его причудами, потому что не могли не признать его доблесть.
Конечно, в каком-то смысле он был немногим лучше обычных морских бродяг. Он не мог хранить целомудрие, это противоречило его натуре. И хотя он был подвержен порокам своего ремесла, как и любого другого, у него был утонченный вкус, и его немногочисленные любовные похождения заслуживают того, чтобы о них рассказать, хотя бы из-за их романтической ценности. Но они были порождением страсти, а не любви — по крайней мере, не той любви, которую, как ему казалось, он испытывал к Лизетт.
Эти десять лет были любопытной главой в его жизни... период перемен... запретов... метаморфоза юношеского разума.
Однако образ Лизетт постепенно тускнел, становился воспоминанием о прошлом. Поначалу он предавался размышлениям во время ночных вахт, возможно, облокотившись на леер и угрюмо глядя на залитые лунным светом фосфоресцирующие волны, которые, накатывая одна за другой, омывали борта его корабля, мерцая дрожащим сиянием.
Но после воссоединения с братом все изменилось.
Обосновавшись в Новом Орлеане, обладая достаточными средствами и свободным временем, он с головой окунулся в водоворот веселья — креольские балы и креольское общество. Лафитов, галантных и праздных джентльменов, приглашали повсюду, и многие восхищенно оборачивались им вслед. Пьер Доминик с радостью принимал приглашения и вскоре стал самым любвеобильным из всех креольских красавцев, но Жан не сдавался так легко.
За невероятно короткий срок Жан Лафит превратился в позера, который неосознанно надел маску, за которой прятался от чувств, но за которой вынашивал грандиозные мечты и строил грандиозные планы.
И вот, наконец, его замыслы начали приносить плоды, а амбиции — приближаться к реализации.
Еще до окончания памятного 1811 года залив Баратария, штаб-квартира пиратов Мексиканского залива, приобрел такую репутацию в торговле Юга, что даже правительство страны было вынуждено официально признать его важность как фактора, с которым необходимо считаться при урегулировании коммерческой ситуации того времени. Имя Жана Лафита было написано красными буквами в экономических и политических отчетах многих торговцев из южных хлопковых штатов и долины Миссисипи.
Лафит действительно достиг своей цели. Всего за три года, проведенные в Соединенных Штатах, он, при активной поддержке Пьера Доминика, довел контрабанду до такого размаха, что легальная торговля в крупном морском порту Нового Орлеана практически сошла на нет, а таможенная служба Соединенных Штатов в Луизиане, никогда не пользовавшаяся особой популярностью у креолов, превратилась в посмешище.
С тех пор как Лафит прибыл на Гранд-Тер и возглавил пиратскую колонию, поселение словно возродилось.
Было построено множество больших причалов, складов, невольничьих загонов и домов, которые были переполнены. В бухте кишмя кишели суда всех типов почти со всех концов света. На причалах толпились потные рабы и грузчики, которые деловито выгружали контрабандные товары, в том числе людей. Рабов отводили в бревенчатые загоны, где они содержались до тех пор, пока их не продавали на аукционе, а затем перевозили на внутренние плантации, часто через Новый Орлеан, где они проходили беспошлинно.
Баратарии получали свою долю добычи, помимо «чёрной слоновой кости». Всё это, когда прибывало на Гранд-Тер, складывали в длинные, низкие, тщательно охраняемые амбары, чтобы распоряжаться этим по прихоти или воле «босса». А добычи было немало. Драгоценности, шелка, золото, оружие, боеприпасы, редкие вина, изысканные наряды — всевозможные ценности, в том числе предметы роскоши и первой необходимости, — все это было здесь. Неудивительно, что пираты вели жизнь, полную безудержной роскоши и разгула.
То, что не использовалось пиратами, они сбывали разными хитроумными способами. Часть товаров тайно переправляли в Новый Орлеан и там продавали нечистым на руку торговцам, которые наживались на них. Поскольку большое разнообразие товаров, ежедневно поступавших в их распоряжение, требовало продажи тем же количеством торговцев, Лафитты получали двойную прибыль, взимая с них плату за право торговать их товарами. Дилеры охотно платили эту пошлину, ведь они могли покупать товары у баратарианцев за треть той цены, которую им пришлось бы заплатить официальным оптовикам.
Но неслыханное процветание контрабандистов, или «каперов», начало влиять на ситуацию и с другой стороны. Судоходство в Новом Орлеане и соседних торговых центрах серьезно пострадало, поскольку капитаны и плантаторы вскоре привыкли ездить на Гранд-Терр, чтобы покупать рабов и товары по выгодным ценам, которых не было в Новом Орлеане.
Прошло совсем немного времени, и Гранд-Тер превратился из обычного пиратского пристанища в оживленный торговый центр. Торговцы съезжались в Баратарию со всех уголков Юга, чтобы вести дела. Согласно официальному заявлению, в этот период на аукционном блоке ежедневно продавалось четыреста рабов.
Новый Орлеан ощущал эту конкуренцию, но ничего не мог с ней поделать. Банковская деятельность пришла в упадок из-за отсутствия депозитов, вызванного отсутствием торговли в легальных торговых центрах.
Но в Баратарии кипела жизнь. Баратарийцы настолько пренебрегали законом, что улицы Нового Орлеана пестрели объявлениями о ежедневных аукционах в Гранд-Терре, а дерзкие «каперы» даже позволяли себе роскошь и предметы первой необходимости. Неудивительно, что пираты вели разгульную жизнь и устраивали дикие попойки.
То, что не использовалось пиратами, они избавлялись от разными хитроумными способами. Часть товаров тайно переправлялась в Новый Орлеан и там продавалась нечистым на руку торговцам, которые получали большую прибыль. Поскольку большое разнообразие товаров, ежедневно поступавших в их распоряжение, требовало продажи через то же количество посредников, Лафитты получали двойную прибыль, взимая с торговцев плату за право распоряжаться их товарами. Дилеры охотно платили эту пошлину, ведь они могли покупать товары у баратарианцев за треть той цены, которую им пришлось бы заплатить официальным оптовикам.
Но неслыханное процветание контрабандистов, или «каперов», начало влиять на ситуацию и с другой стороны. Судоходство в Новом Орлеане и соседних торговых центрах серьезно пострадало, поскольку капитаны и плантаторы вскоре привыкли ездить на Гранд-Терр, чтобы покупать рабов и товары по выгодным ценам, которых не было в Новом Орлеане.
Прошло совсем немного времени, и Гранд-Тер превратился из обычного места встреч пиратов в оживленный торговый центр. Торговцы съезжались в Баратарию со всех уголков Юга, чтобы вести дела. Согласно официальному заявлению, в этот период на аукционном блоке ежедневно продавалось четыреста рабов.
Новый Орлеан ощущал эту конкуренцию, но ничего не мог с ней поделать. Банковская деятельность пришла в упадок из-за отсутствия депозитов, вызванного отсутствием торговли в легальных торговых центрах.
Но в Баратарии кипела жизнь. Баратарийцы настолько пренебрегали законом, что улицы Нового Орлеана пестрели объявлениями о ежедневных аукционах в Гранд-Терре, а дерзкие «каперы» даже имели наглость вывешивать их рядом с прокламациями губернатора, в которых предлагалась награда за их арест и осуждение.
Жан и его последователи по-прежнему наведывались в Новый Орлеан.
В окружении толп поклонников баратарийцы с важным видом расхаживали по оживленной набережной и деловым улицам и заполонили собой всю Оружейную площадь. Все пивные и трактиры на Канал-стрит встречали их с распростертыми объятиями, охотно принимали их деньги и оглашались громкими рассказами об их подвигах.
Лафитты бывали в самых консервативных креольских домах, посещали балы, праздники, ужины и другие светские мероприятия. Они были светскими львами.
И вот теперь, в Новом Орлеане, на исходе этих десяти лет перехода от умственной юности к духовной зрелости, Жан начал понимать, что никогда не любил Лизетту Фондак и что, в конце концов, его брат был прав.
Но не брат помог ему осознать это. Чтобы привести его в чувство, понадобилась красивая девушка... девушка, которую он едва знал и видел всего один раз. Видение в шелке и кринолине, считавшее, что флиртовать со смертью — это «чудесно»...
На его горизонте появилась новая звезда.
II

«О, отец, со мной произошло самое удивительное приключение!»
Джон Р. Граймс, окружной прокурор Нового Орлеана и отец нынешней королевы тостов, оторвался от работы и с энтузиазмом ответил на ласку Вирджинии.
«Серьезно, Джинни? — спросил он, тщательно заштриховывая письмо. — Надеюсь, тебе понравилось».
Вирджиния очаровательно надула губки.
«О, не в этом смысле, папа. Ты бы ни за что не догадался». Дело было так: я как раз возвращалась от Маргарет и зашла к старой мадам Леру, чтобы обсудить то чудесное платье, которое она мне шьет. Вы бы видели его, отец, с этими кружевами...
“Да—да, я уверен, что это очень красиво, милая, и, без сомнения, я скоро получу за это приличный счет. Но ты что-то говорила о приключении?”
“Ну, отец, как раз в тот момент, когда я уезжал и садился в карету, мимо прошел один из этих ужасных старых моряков — он был похож на пирата — и он пел и кричал, а бедные Молли и Билли испугались и убежали”.
Ее отец резко выпрямился.
— А где был Сципион? — спросил он.
— Сципион еще не сел на ящик, отец, так что…
— Я выпорю этого чернокожего мерзавца…
— Нет, отец, не надо. На самом деле он не виноват. В общем, они убежали и, наверное, обошли весь город, прежде чем мы их остановили. Мы прошли весь путь от улицы Урсулинок до одной из этих грязных улочек у набережной, и я чуть не умерла от страха, когда из толпы прямо перед Билли и Молли вышел мужчина и... выстрелил в Билли!
— Граймс выглядел обеспокоенным.
— Джинни, как думаешь, это было необходимо?
Ее взгляд затуманился.
— Он спас мне жизнь, отец. Лошади неслись прямо к пристани, и старый моряк сказал, что, если бы капитан Лафит не остановил их, мы бы все... — тут она не смогла сдержать рыданий. У Джона Граймса ком подступил к горлу при мысли об опасности, в которой оказался его единственный ребенок.
— Как ты сказала, милая, как звали того мужчину? Капитан — кто?
— Лафит!
— Боже правый! Неужели Жан Лафит?
— ее очаровательные губки сжались.
— Да, и я бы предпочла, чтобы это был кто угодно другой, только не он!
— Почему, дитя мое? — я был поражен ее горячностью.
— Потому что он пират, презренный моряк, контрабандист.
— Джинни, кто в мире мог тебе такое рассказать?
— Значит, это не так?
Окружному прокурору стало неловко.
— Ну, некоторые могли бы так сказать. Возможно, Лафитты и впрямь занимаются сомнительными делами. Но, с другой стороны, мало кто из наших граждан не связан с этим. У тебя сложилось неверное впечатление о мистере Лафитте, милая. Он один из самых популярных людей в Новом Орлеане — вращается в лучших кругах, и все его любят. Правда, Джинни…
— Но, отец, он же… убийца.
— Кто тебе это сказал? — резко спросил он.
— Маргарет Клэйборн. Она говорит, что он убил человека — застрелил его только за то, что тот не сделал то, что ему велели.
Она не упомянула о негритянке-рабыне. Юные леди того времени скорее умерли бы, чем заговорили бы о таком с мужчиной — даже с отцом...
— Это полная чушь!
— Вовсе нет! Ее отец, его превосходительство, говорит то же самое, и она говорит то же самое. И, отец, за те восемь лет, что я училась в школе мисс Борден в Филадельфии вместе с Маргарет, я ни разу не видела, чтобы она… преувеличивала.
— Конечно, нет! Но она сама может ошибаться. Разве ты не знаешь, Джинни, что губернатор Клэйборн — злейший враг Лафиттов? Вполне естественно, что он сказал об этом Маргарет. Не волнуйся, милая, Жан Лафит — настоящий джентльмен, чем бы он ни занимался, как и его брат.
— Да, его брат очень хороший. Вчера вечером я встретил его в ресторане «Лавалей», и он был очень внимателен ко мне. Но я же не мог ему нагрубить, правда, отец?
Он улыбнулся.
— Нет, не мог. И его брату тоже. Особенно после того, как он спас тебе жизнь.
Она покраснела.
«Ну, он вел себя хорошо, и я это оценила. Но все же я не могу отделаться от мысли, что он пират».
«Ладно, забудь об этом, милая. И относись ко всему, что Маргарет рассказывает тебе о Лафиттах, с долей скепсиса, потому что она просто повторяет слова своего отца. А теперь беги, как хорошая девочка, и дай папе закончить письмо».
мило надув губки, она снова поцеловала его и оставила одного.
III

Прошла неделя.
Вирджиния Граймс только что вернулась домой с танцев и, как обычно, застала отца в библиотеке. На столе перед его креслом стояло множество пустых бокалов из-под вина и несколько сломанных карточных фишек. Он раскладывал пасьянс, но было очевидно, что до этого он играл в карты с друзьями.
Вирджиния неодобрительно посмотрела на заляпанный картами и мокрый стол.
— Ты опять играл, отец, — обвиняюще сказала она, — и это после того, что ты мне обещал!
Окружной прокурор покраснел.
— Ну-ну, Джинни! Это просто маленькая игра между друзьями. Но у меня для тебя новости. Здесь был Лафит.
— Он заходил ко мне? — с нетерпением спросила она.
— Нет, милая, по делу. Но есть и другие новости, если хочешь их услышать.
— Что такое, отец? Она села на подлокотник его кресла и игриво взъерошила ему волосы.
— По-моему, это скорее шутка. Ваш друг, губернатор, вчера отправил в залив Баратария таможенный катер — то есть уговорил Вашингтон отправить его туда — с целью уничтожить колонию Гранд-Терр. Но из этого вышел фарс. Этот напыщенный дурак должен был знать, что у контрабандистов повсюду есть шпионы. Да они узнали о приближении правительственного судна еще до того, как оно покинуло гавань.
Вирджиния тут же заинтересовалась.
— Так что же случилось?
«Что ж, когда капитан Ллойд и его команда прибыли на Гранд-Тер, контрабандисты — или пираты, как вам больше нравится, — просто посмеялись над ними. Более того, они вежливо пригласили их сойти на берег и угостили коньяком и шампанским. Только представьте: коньяк и шампанское, когда они пришли с намерением захватить весь остров! В общем, им пришлось вернуться ни с чем, после того как баратарианцы предупредили их, чтобы они не возвращались». Он замолчал и усмехнулся. «Думаю, это лучшая шутка, которую я слышал за последнее время. Весь Новый Орлеан только об этом и говорит, смеясь над Клэйборном. Он должен был понимать, что для того, чтобы напасть на сотни отчаянных, хорошо вооруженных людей, которые с удовольствием нарушают закон, потребуется не один корабль и не одна команда таможенников. Более того, говорят, что даже правительственные агенты сотрудничают с контрабандистами. В наше время действительно сложно понять, кто есть кто.
Вирджиния задумалась.
«И все же, отец, я не думаю, что губернатор был к этому не готов. Он должен быть достаточно проницательным, чтобы придумать какой-нибудь другой план на случай неудачи, иначе он не был бы губернатором Луизианы».
В ответ Граймс лишь рассмеялся.
Однако на следующий день подозрения Вирджинии подтвердились: жители Нового Орлеана обнаружили в городе новую прокламацию.
Суть в том, что его превосходительство объявил баратарианцев пиратами и предостерег жителей штата от любых контактов с ними. Кроме того, он пригрозил суровыми наказаниями тем, кто нарушит этот указ, а также всем баратарианцам, которые попадутся ему в руки.
Однако, к тайной радости большинства жителей, особенно креолов, которые в то время были крайне недовольны правительством Соединенных Штатов, жители Баратарии не придали губернаторским угрозам ни малейшего значения, как будто их и не было. Испугались? Нет, mes amis!
Напротив, Лафитты, одетые с иголочки, болтали с видными торговцами и банкирами на улицах и в кафе; они больше, чем когда-либо, жертвовали на благотворительность и общественные мероприятия, по-прежнему занимали видное положение в новоорлеанском обществе и продолжали вывешивать объявления о продаже рабов прямо рядом с прокламацией губернатора!
К этому времени достойный Клэйборн впал в отчаяние. Вскоре появился второй манифест, в котором предлагалось вознаграждение в размере пятисот долларов за поимку любого из Лафиттов.
Именно тогда ситуация достигла критической точки.

Глава девятая:

Его превосходительство предлагает, законодательное собрание утверждает, а Пьер Доминик становится гостем государства. Стоял конец декабря, и светский сезон в креольском «Маленьком Париже» был в самом разгаре. Действительно, все складывалось так, что этот год стал самым богатым на светские события за всю историю, если не считать не менее примечательного сезона, когда этот удивительный человек, мистер Аарон Бёрр, был почетным гостем на сотне приемов.
Но этот сезон действительно начался многообещающе, и многие креольские матери, подыскивающие женихов для своих дочерей, со всем мастерством и изяществом бывалых полководцев разрабатывали для своих чад хитроумные наступательные и оборонительные кампании против всех и каждого подходящего холостяка. Не меньше было и вышеупомянутых подходящих кавалеров, жаждущих завоеваний и опасающихся возможных брачных ловушек.
С приходом к власти нового политического режима светская жизнь в Новом Орлеане практически сошла на нет, но когда креолы — это название, кстати, правильно использовать только в том случае, если речь идет об американцах европейского происхождения без примеси индейской или негритянской крови, — когда креолы постепенно начали принимать в свои элитные круги нелюбимых ими американцев, светская жизнь в Новом Орлеане заиграла новыми красками. Прошло совсем немного времени, и различия между регионами начали стираться. Губернатор Клэйборн сам приложил немало усилий, чтобы стереть эти различия, женившись дважды на представительницах креольских семей.
Вдобавок к великолепию этого сезона в Новом Орлеане проходила ежегодная сессия Законодательного собрания штата Луизиана, и присутствие его членов, представлявших самые знатные и образованные семьи штата, способствовало общему оживлению светской жизни. В большинстве случаев их семьи приезжали из своих округов, чтобы принять участие в ежегодных светских мероприятиях.
Это был старый Новый Орлеан — настоящий Новый Орлеан. Город, в котором царили французские обычаи и манеры, европейская культура и социальная атмосфера. Луизиана, как и другие южные штаты, население которых в основном происходило из высших слоев европейского общества, была по-настоящему европейской во всем — в отношении мировых событий, в литературе, в моде. Как виргинцы в основном были потомками кавальеров, так и жители Луизианы были потомками представителей старого режима во Франции. Эти южные штаты в отдельности и все вместе представляли собой цвет американской аристократии и культуры.
А эти джентльмены из законодательного собрания штата, в свою очередь, были представителями лучших семей штата, живыми образцами того, что на самом деле подразумевается под словом «креол»: богатые, образованные, надменные, истинно «голубая кровь» ... люди, рожденные в истинно благородном сословии.
Это были друзья и соратники Лафиттов.
И в тот знаменательный декабрьский день именно эти люди заседали в законодательном собрании, когда губернатор Клэйборн произнес свою знаменитую речь.
Уильям Клэйборн, гладко выбритый, с ястребиным носом и с таким видом, словно бросал вызов всему миру, стоял на трибуне и обращался к притихшему собранию. Губернатор Луизианы крайне редко лично выступал в обеих палатах Законодательного собрания, и многие его члены были удивлены, увидев его здесь.
После довольно формального представления спикером его превосходительство сразу перешел к делу. О важности его выступления свидетельствовало пристальное внимание, с которым его речь слушали все члены этого почтенного собрания.
Большая комната, величественная в своих пропорциях и залитая светом множества ламп, представляла собой живописное зрелище. Не было слышно ни звука, кроме голоса оратора, то повышающегося, то понижающегося, ясного, четкого, холодно-лаконичного, с нотками праведного негодования:
«И, джентльмены, — говорил его превосходительство, обращаясь к ним с речью, — мы, как официальные хранители благополучия этого великого государства и территории, должны заботиться о том, чтобы граждане, которые доверили нам эту почетную и ответственную должность, были довольны нашей работой и чтобы мы трудились в полную силу».
«Очевидно, джентльмены, что наш долг — бескорыстно жертвовать собой и своими личными интересами ради блага народа в целом — наших избирателей. И в данном конкретном случае я заявляю, что как губернатор Луизианы, в своем официальном качестве и как сознательный гражданин, я искренне считаю, что самое разумное и логичное решение — покончить с этой отвратительной практикой контрабанды, с этой беспрецедентной угрозой для штата!» Он бросил воинственный взгляд в ту часть зала, которая называлась «Левой», где сидели признанные сторонники каперов.
«Эта практика обогатила худшие слои нашего общества. В бесчисленных случаях она развращала судей и полицейских!» В зале поднялся шум.
«Это позор для государства и посягательство на права наших законных торговцев! Это вредит процветанию каждого честного гражданина...»
Как вы все знаете, дела в сфере грузоперевозок в Новом Орлеане практически остановились. Легальная торговля пришла в упадок. На кону процветание всей долины Миссисипи. Более того, таможенная служба США в Новом Орлеане — это просто фарс!
«Я предсказываю, джентльмены, что, если немедленно не будут приняты решительные меры по пресечению этого вопиющего пиратства, этого вопиющего нарушения общественного порядка, честь и безопасность нашего прекрасного штата окажутся под такой угрозой, что в дело вступят национальные власти и, возможно, будет введено военное положение! Подумайте о том, каким позором обернется такое развитие событий!»
Его превосходительство на мгновение замолчал, чтобы вытереть вспотевший лоб. Его слушатели по-прежнему были внимательны, но бесстрастны, как каменные изваяния. Он продолжил:
Но вы, господа, собравшиеся здесь, знаете подробности этих преступлений не хуже меня, так что я не буду отнимать у вас время. Необходимо действовать незамедлительно. Именно поэтому я здесь. И я буду говорить прямо.
Настоящим я прошу Законодательное собрание Луизианы выделить средства, на которые можно собрать и должным образом обеспечить вооруженный отряд. С его помощью я предлагаю положить конец этому отвратительному пиратству. Джентльмены, я прошу вас выделить средства, чтобы уничтожить это пиратское гнездо в заливе Баратария и восстановить честь Луизианы. Джентльмены, благополучие штата в ваших руках!
Два часа спустя Клэйборн получил ответ от Законодательного собрания в губернаторской резиденции. Он был таким же кратким и по существу, как и его обращение.
Члены Законодательного собрания обратились к его превосходительству с просьбой сообщить, что в настоящее время у них нет средств для выполнения его требований.
Осторожные законодатели отказались предпринимать какие-либо действия — отчасти потому, что не хотели вмешиваться в деятельность компании, которая, независимо от того, была она законной или нет, несомненно, разрабатывала ресурсы Нижней Луизианы и попутно обогащала их избирателей, а отчасти потому, что многие из них сами были так или иначе связаны с Баратариями.
Но губернатор не мог этого знать, а если бы и знал, то не оценил бы. В любом случае отказ ничуть не умерил гнев его превосходительства. Клэйборн долго смотрел на ответ, а затем повернулся к своему секретарю, прыщавому юноше с едва пробивающимися усами, который сидел за маленьким столиком и чистил ногти. На его лице не было ни капли заинтересованности.
— Милфорд! — властно позвал он.
Милфорд внезапно оживился.
— Да, ваше превосходительство!
— Эти чертовы идиоты в Законодательном собрании отказали мне в ассигнованиях!
— Что вы говорите, ваше превосходительство!
“Эти бессловесные болваны! ... эти полоумные идиоты! ... эти собаки-контрабандисты! Они контрабандисты, каждый из них, я могу поклясться, Милфорд!”
“ Совершенно верно, ваше превосходительство. Милфорд украдкой изучил ноготь на своем большом пальце. Ему показалось, что он немного ободран.
“ Черт бы вас побрал! ” воскликнул Клейборн. “Заткнись!”
Милфорд смущенно откашлялся, но его хозяин уже забыл о нем.
«Без сомнения, все они до единого на жалованье у этого проклятого Лафита!» — возмущался губернатор.
Милфорд согласно закивал, как сова.
«Случалось ли такое, чтобы человека так плохо обслуживали? Чтобы главу исполнительной власти так игнорировали?»
Однако Милфорд был невозмутим. Он не говорил об этом прямо, но не понимал, почему законодательное собрание должно служить своему губернатору, хотя благоразумно воздерживался от выражения своего мнения. Лучше держать свое мнение при себе, когда приходится зарабатывать на хлеб с маслом, особенно если ты безнадежно влюблен в дочь своего хозяина. При мысли о светловолосой аскетичной Маргарет Клэйборн у него перехватило дыхание.
Наконец губернатор успокоился и снова уставился на роковое письмо от Законодательного собрания, погрузившись в раздумья.
Внезапно он вскочил на ноги.
Милфорд тоже подпрыгнул, хотя и так уже стоял на ногах.
— Милфорд, — скомандовал он, — немедленно пошли за судьей Кэбеллом — немедленно, слышишь? Но подожди, мне нужно отправить записку в суд. Подожди, пока я ее напишу.
Милфорд сглотнул и взглянул на свой большой палец.
Он все еще был немного обгрызен.
II
Пьер Доминик, чьи глаза, капризно устремленные на блестящие плечи мрачного кузнеца, деловито двигавшегося в свете огня, покачивал мечом. Видимо, с Пьером что-то не так. Дело в том, что накануне вечером Вирджиния Гримс отвергла его предложение руки и сердца.
Франсуа де Мулен, настоящий друг, сочувствовал ему.
«Дон» worree, mon ami, zere многие ozzer demoiselles, которые уныло кивают, отталкивают Пьера. Попробуй» удачу wiz Gabrielle, или C;leste Ang;lique». Он грациозно скручивал концы усов, озорно ушая Пьера. Лафит, поймав взгляд, покраснел. «Что вы знаете об Ангеле?» - спросил он.
Де Мулен рассмеялся и хлопнул его по спине.
"Comme c 'est drole! Я знаю все, мой Галант, все! Abou" ze flow' rs", заготовки", за этой исторической серенадой и " - "
“Заткнись!” " — зе балк 'ны. "Как всё меняются", когда приходит прекрасная Вирджиния — " Пьер раздраженно пожал плечами.
«Если бы Анжелика не выросла такой крепкой — такой мясистой, — то...»
"Почему, мой дорогой друг, ваше утверждение совершенно абсурдно! Я очень боюсь, Гримс, что ваши идеи юриспруденции и мои никогда не могут совпасть. Почему, возьмем речь сэра Викари Гиббса, королевского генерального прокурора в суде королевской скамьи, произнесенную 20 ноября 1809 года, если я не ошибаюсь"....
"Дьявол забирает твою точность, Ливингстон! Вы всегда цитируете тот или иной авторитет. Но спорить с тобой бесполезно - у тебя всегда есть апт-реторта", с комичной гримасой.
Эдвард Ливингстон улыбнулся. Он был высоким, свободным, серебристо-волосатым человеком, с густыми, гризлированными бровями, привычным сокращением лба, и явно вырезанными чертами и надменной каретой прирожденного аристократа. Известный как самый выдающийся член коллегии адвокатов Луизианы, вместе с накопленным престижем своей юридической репутации в Нью-Йорке, он, возможно, был одним из самых информированных мужчин своего времени. Это были дни, когда каждый джентльмен, видимо, был адвокатом или политиком.
"Гримс, проблема с тобой в том, что ты недостаточно читаешь. Ты отличный адвокат, но плохой ученый. Вы бы хорошо, я думаю, чтобы прочитать некоторые письма к правому достопочтенному сэру Джозефу Бэнксу, К.Б., П.Р.С. Они чрезвычайно интересны". Он сделал паузу. «Вы когда-нибудь читали письмо Томаса Эндрю Найта о сравнительном влиянии родителей мужского и женского пола на их потомство»? Это чрезвычайно - "
«- Дри, Ливингстон, без сомнения!» ответил Гримс, с добрым юмором. «Лично для развлечения я предпочитаю старого доброго Боккаччо, или Рабле»....
«Без сомнения!» сухо.
"Или приятный час с Маргарет из Гептамерона Валуа. На мой взгляд, "Декамерон" и "Гептамерон" - две из самых интересных книг, когда-либо написанных! " Он усмехнулся. «И, говоря о литературных делах, читая о рождении Гаргантюа, вы когда-нибудь читали»..
Ливингстон нахмурился, недовольный.
"Я удивлен твоим вкусом, Гримс. И ты с маленькой дочкой, при этом.
Гримс рассмеялся.
"О, Ливингстон, Ливингстон! Ты старомодный старый педик! Как вы думаете, я мог бы развлечься на мгновение, прочитав старый закон или что-то столь же захватывающее? Не Джон Граймс - нет, сэр!
Ливингстон был явно поражен.
“Не обязательно. Но почему бы тебе не почитать что-нибудь более подходящее для мужчины твоего возраста? Я пришлю вас на «Завоевание Ханаана» Джорджа Прайма. Это была поэма с премией Ситона. Я только что получил его в ответ на мой приказ о Каделле и Дэвисе из Лондона. Есть, в частности, один отрывок, Гримс, относящийся к команде всеобщего истребления - "
Гримс поднял руку в юмористическом протесте.
"Мой дорогой Ливингстон, вы неисправимы. Но слушайте здесь - "
В этот момент старый Раппаханнок, дворецкий Граймс, вошел в книжную библиотеку с дубовыми панелями.
"Масса Гримс! Масса Лафит находится в столовой".
Гримс удивился.
Какой мистер Лафит, Раппаханнок?
«Масса Жан, су».
Ливингстон и Граймс обменялись взглядами.
«Он задевал, была ли Масса Ливингстон хеа, сух».
«Покажи ему здесь, Раппаханнок». Старый негр перетасовался.
Гримс повернулся к Ливингстону.
Жан Лафит в Новом Орлеане! - воскликнул он. «Что он здесь делает?»
Однако, прежде чем его спутник смог ответить, вошел сам Лафит, и два адвоката вежливо встали на ноги.
Садитесь, господа, - сказал Лафит. «Нет, не уходите, мистер Ливингстон, я хочу видеть вас обоих, джентльмены».
Без другого слова Греймс позвонил Раппаханноку, который ответил на звонок через мгновение.
"Раппаханнок, - сказал Гримс, - закройте дверь и посмотрите, чтобы нас не беспокоили. Я никому не дома".
Поклонившись, Раппаханнок вышел из комнаты, закрыв за собой двойные двери.
Джентльмены, - резко сказал Лафит после того, как он уселся, - я не сомневаюсь, что вы в курсе того факта, что губернатор счел нужным предъявить обвинения моим сообщникам и мне по обвинению в пиратстве?
Ливингстон просто кивнул, его черты лица бесстрастны.
Да, я слышал это, мистер Лафит, - сказал Гримс, - и я думаю, что Его Превосходительство поступил очень неблагоразумно. Он не ценит тонкую точку зрения, которую мы, луизианцы, придерживаемся - э-э - "
«Каперство», - дополнял Жан, улыбаясь.
«Точно», - закончил окружной прокурор, тоже улыбаясь.
«Однако, - сказал Лафит, - возможно, вы, господа, не знаете, что мой брат был арестован».
Оба его аудитора начали и обменялись быстрыми взглядами.
- Нет, нет, - ответил Ливингстон. - По какому обвинению он был арестован?
"По обвинению в соучастии в пиратстве. Но это еще не все. Ему было отказано в освобождении под залог".
Он сделал паузу, но ответа не получил. Два адвоката просто выглядели вдумчивыми.
«Поэтому, господа, я пришел к вам», - сказал Лафит.
«Что именно вы хотите, чтобы мы делали?» - спросил Гримс, начинающий понимать.
Жан Лафит откинулся на спинку кресла и снова улыбнулся.
"Только это, господа. Я буду говорить прямо; но сначала я лучше опишу ситуацию. Губернатор Клэйборн - не антагонист, которого нужно презирать. Взгляните на его записи, и вы можете легко это увидеть.
 Как окружной прокурор получает оскорбление, а месье де Мулен подправляет нос американцу. Зал суда был переполнен, ибо это был первый день суда над Пьером Лафитом.
Хотя воздух был мягким и мягким, сама большая камера была горячей, и дискомфорт не уменьшался неоднородной толпой, которая заполняла скамейки, задние проходы и балкон.
Гримс и Ливингстон сидели вместе на одном конце длинного дубового стола, отведенного для адвоката. У подножия стола сидел новый окружной прокурор, преемник Гримса, один Герберт Хемингуэй; короткий, приземистый, перегруженный человек, чисто бритый и болезненно лаконичный в своей речи. Хемингуэй был пенсильванцем, с некоторыми заслугами в качестве адвоката, с большим количеством амбиций и большим количеством тщеславия. Он был соперником Граймса, когда этот джентльмен впервые баллотировался в офис окружного прокурора, но потерпел поражение. Однако, будучи приспешником губернатора Клэйборна и, таким образом, влиятельным в определенной степени, он стал помощником окружного прокурора после некоторых хитрых маневров, за которые был отмечен достойный исполнительный директор.
Ревнивый и угрюмый по своей природе, Хемингуэй потратил свое время. Теперь, из-за отставки Гримса, он сменил его на своем посту. Велика была его радость, когда он обнаружил, что Граймс, сам, должен был быть его первым противником в осуществлении его новой должности, и его кубок счастья был довольно наполнен, когда он узнал личность клиента бывшего окружного прокурора, несмотря на то, что с Гриймс был союзником удвоенного Эдварда Ливингстона.
Хемингуэй злонамеренно улыбнулся, глядя через стол на своего бывшего шефа, и взгляд в его глаза не предвещал ничего хорошего для вирджинца. Из всего этого, однако, Гримс был счастлив без сознания. Разговаривая на низких тонах с Ливингстоном, бегая по его портфолио и изредка отвечая на кивок знакомого в зале с сердечной улыбкой, он казался не подозревающим о существовании своего бывшего помощника.
Вдруг шум разговора утих, ибо судья вошел, и толпа сделала послушание, все поднимаясь и стоя, пока суд не был официально открыт, а затем возобновляя свои места в отношении любопытных ожидания.
Начался суд над народом штата Луизиана против Пьера Лафита. Затем последовал утомительный процесс поимки присяжных, но, наконец, Герберт Хемингуэй, новый прокурор, встал на ноги и, показательно прочистив горло, начал вступительное слово.
И таким образом первый день.
II

Наступил третий день суда, а вместе с ним и кризис.
В течение первых двух дней ничего не было отмечено. Общий консенсус мнений был в пользу Пьера Лафита. Но государство в лице Хемингуэя отнюдь не было обескуражено.
Широкая общественность хорошо знает, что этот вопрос касается не только того, что Пьер Лафит является пособником пиратства. На карту поставлен гораздо больший принцип. Исход этого судебного разбирательства решит одну вещь, прежде всего другие. Он будет определять дальнейший статус баратариев - будут ли они носить наименование «пиратов» и, таким образом, навлечь на себя, юридически, официальное осуждение вместе с наказанием в полной мере закона - смертную казнь; или же баратарианцы, в состав которых, естественно, входил один месье Жан Лафит, будут почетно очищены и, таким образом, смогут продолжить свою карьеру в качестве респектабельных «каперов».
Общественное мнение в Новом Орлеане было самым решительным на канале. Большинство жителей - купцы, банкиры, профессионалы и видные граждане - креолы и туземцы по большей части - были сильными приверженцами дела баратариев. И подавляющее большинство законодательного органа штата также были в этом классе.
Не было такое положение дел и неестественным. Большое количество было каким-то образом связано с контрабандистами, и многие, вместе со всей нижней частью государства, получили большую выгоду от своего присутствия и деятельности. С другой стороны, креольцам не понравился новый режим и все его работы, несмотря на то, что многие из них работали в законодательном органе штата. Поэтому у них было еще больше оснований быть дружелюбными по отношению к Лафиттам и их последователям.
С другой стороны, пришельцы, американцы, по большей части не любили и инстинктивно встали на сторону губернатора и его последователей. Это может быть связано с врожденной лояльностью к правительству, которая была инстинктивной - чувство, которое вскоре после этого было посажено и окормлено в сердцах креолов. Последнее преобразование, однако, не произошло до тех пор, пока в те волнующие дни британское нападение на Новый Орлеан.
Поэтому друзья и враги Лафиттов были ранжированы с двух сторон и сторонники баратариев, несомненно, были самыми многочисленными.
К третьему дню суда битва между адвокатами, Ливингстоном и Гримсом, с одной стороны, и Хемингуэем и его батареей помощников, с другой, накалилась. Как бы не так задолго до того, как личности были преданы суду, как свидетель за свидетелем был вызван, допрошен, перекрестный допрос и снова допрошен.
Хемингуэй говорил по вопросу права.
"И так, если мы расходимся, - закричал он, то и дело обращаясь к присяжным, но обращаясь к основной части своих замечаний полно на своего соперника -" если мы расходимся, то говорю, это потому, что обсуждаемый вопрос не до конца понят ". Он замолчал, тяжело дыша, и пристально смотрел на дебонера Гримса. «И я не должен ожидать, что это будет понято или оценено, - продолжал он, - ибо для его понимания потребуется джентльмен, который имеет понимание и чувства джентльменов».
В шкатулке для присяжных был вполне определенный ажиотаж. Над многолюдным телом большой палаты захлестнул шорох шепота, в то время как Его Честь заметно дала старт.
Это было ничем иным, как прямой бросок в адрес его оппонентов, безвозмездное оскорбление.
Ливингстон был совершенно зол, но достаточно мудр, чтобы подавить свои эмоции. Прежде чем он смог сделать какое-либо движение в сторону порицания обвинения, его коллега встал на ноги, уродливый блеск в его обычно добрых глазах.
«Могу ли я понять, - спросил Гримс, тихо, хотя и кипя внутренне, - что вы знаете, что адвокат защиты не джентльмены?»
Судья сделал ходатайство в сторону Хемингуэя, но тот, видимо, не знал об этом. Ливингстон начал подниматься. В большую комнату вдруг пришла тишина - застывшая тишина, чреватая невообразимыми возможностями.
Хемингуэй лиял.
- Точно! - язвительно воскликнул он, - хотя у меня на уме был только один человек. Другого я держу в самом высоком уважении". Он поклонился Ливингстону. Последний заговорил прежде, чем разгневанный Гримс смог ответить, его голос обледенел.
Пожалуйста, объясните, сэр! - строго сказал он. Судья кивнул, но его никто не заметил. Хемингуэй сделал длинный вдох, а затем окунулся. Он вошел в «Рубикон». Он должен пересечь его сейчас или утонуть.
«Как раз то, что я сказал», он эякулировал, наполовину напуганный своим собственным самообладанием, таким образом, задевая двух уважаемых адвокатов. - И ни слова не отступлю! Мистер Гримс, - строго сказал он, глядя на этого человека, - я тем самым повторяю свою веру в то, что вы не джентльмен!
На мгновение Гримс просто посмотрел на него, слишком удивленный этим внезапным, неоправданным обвинением, чтобы ответить на него, если это было возможно. Хемингуэй бросился дальше, с псевдофурией.
"Нет, мистер Граймс, вы не джентльмен... ибо вы без чести! Вы, обменявшие его, продали по самой высокой цене, за двадцать тысяч кусков серебра. Мистер Гримс, поскольку Бог - мой свидетель, мне стыдно думать о том, что я когда-либо был связан с вами, кто встал с пути чести, подкупленный пиратским золотом!"
Это было!
Внутри его души Джон Гримс, иронично, горько засмеялся. Гонорар, за который он подал в отставку со своей почётной должности, действительно составлял двадцать тысяч серебряных монет. И теперь это было осуждено как взятка! Мысли, как молния, проходили через его мозг, когда он смотрел, не видя, почти непонимая, на насмешливую фигуру своего обвинителя. А потом поистине королевская ярость наполнила душу горячоголового вирджинца. На мгновение в его глазу засверкал кровавый блеск. Быть таким образом обвиненным, таким образом заклейменным, в присутствии всего Нового Орлеана - всего мира! Он, Джон Гримс, вирджинец старого запаса Кавалера, чтобы быть оскорбленным, таким образом, держался презрения неумолимого мира, циничности циничных глаз. Он покачался в муках внутреннего шторма, который грозил вырвать с корнем самые причалы его души.
Было только одно, что нужно было сделать, и он это сделал.
Наполовину задохнувшись от ярости, мелькнув глазами, и неугомонный рыдание в горле, он бросил перчатку в зубы противника. Выход был только один.
«Мистер Хемингуэй, - воскликнул он, остро осознавая тот факт, что все глаза были сосредоточены на нем, - джентльмен или нет, вы должны дать мне удовлетворение за это, иначе я доведу вас до смерти на площади д'Армес!»
Прокурор поклонился, якобы иронично, но на самом деле болен сердцем. Как ни странно, он на это не рассчитывал. Дуэли были лишь пережитками варварского века, он всегда поддерживал... практика, которая просто позволяла неясным людям бросать вызов и, возможно, убивать выдающихся людей - действительно великих людей. Но он не мог отступить с честью. Если бы он это сделал, он был бы навсегда опозорен.
Я полностью к вашим услугам, сэр, - сказал он, решив сделать все возможное. «Ваш самый послушный!» Он снова поклонился, но губы у него были серые.
«Мой друг призовет вас - кого вы назначите», - ответил Гримс как можно более вежливо, хотя и стремился сильно контролировать свой характер. Затем, поскольку он больше не мог доверять себе, он столкнулся с судьей, пробормотал что-то непонятное и, развернувшись, медленно пошел по главному проходу зала суда, высоко головой и подбородком вырвался наружу. Джон Р. Гримс, несомненно, был чистокровным.
Рыжая птица, сидевшая на ветке магнолии, прямо у здания суда, громко щебетала, зовя своего товарища.
Герберт Хемингуэй на мгновение посмотрел на отступающую фигуру человека, которому он только что предложил смертельное оскорбление, а затем упал в кресло, глядя на пол. Он узнал, что жест очень удовлетворяет на данный момент, но очень опасен по своим последствиям.
Эдвард Ливингстон с презрительным взглядом на прокурора-обвинителя демонстративно собрал свои бумаги, встал со стола и прошёл по инклюзии к боковому столу. Инсинуация была очевидна.
Судья воспользовался этой возможностью, чтобы объявить перерыв. Но когда большая комната опустела, он все еще сидел там, под большое витражное окно, полосы цветного солнечного света, наклонные к его одеяниям в заготовках и лепешках из верта, гуля и лазури.
Его честь была озадачена. Но как и Новый Орлеан.
III

"Meestaire Нэш", сказал де Мулен, "Я понимаю, что вы ze gent 'man, который ees ze secon" месье - простите, говорит, я имел в виду "Meestaire" Hemingway, ees eet неправда?"
Сайрус Нэш, голубоглазый великан Янки с широким плечом, кивнул и взглянул по комнате на своего директора.
Герберт Хемингуэй, стоя у длинного французского окна, которое выходило на балкон с видом на Rue Royale, колесил, но молчал.
«Я представитель г-на Хемингуэя, - сказал Нэш, - и я полагаю, что вы представитель г-на Гримса?»
«Коррек», говорит, c 'est vrai. Я люблю быть секундантом моего друга, месье Гримса. Я прихожу, чтобы организовать размещение преэнсипалов ow;h на ze fiel «d 'honneur!» Он пристально взглянул на Хемингуэя, который, крепко держа руку за спинку кресла, странно уставился на него.
Так и есть, - ответил Янки. "Мы... Я - ждал тебя. Но, мистер ди Мулен, разве мы не можем достичь понимания каким-то другим способом?" Он взглянул на Хемингуэя, который почти незаметно кивнул.
Молодой индиго-плантатор выпрямился.
«Простите, месье, я не понимаю». Если месье вил «ave ze kin 'nez to exbhlain».
"Я имею в виду, мистер, мы не можем уладить это каким-то другим способом? Мой директор предпочел бы не драться - "
"Это ты" preencipal трус?" потребовал креольский, изумленный.
Другой поспешно сделал знак обесценивающего отрицания.
- Конечно нет! - закричал он. "Только мистеру Хемингуэю не понравится публичность, которая неизбежно будет связана с этим делом. Он предпочел бы - "
Хемингуэй наклонился вперед, его голос несколько напрягся.
"Мой хороший друг имеет в виду, сэр, - сказал он, - что я очень сильно против дуэлей, личных мучений, таких убийственных по своей природе. На мой взгляд, сэр, это варварство, пережиток развратного и нецивилизованного века! Это противоречило бы моим принципам, моим идеалам - "
"Ees eet zat monsieur wish", чтобы отказать месье Grymes l 'amende почетным?" креольский закричал, в ужасе. Его рыцарская душа не могла понять таких идеалистических презрений, такой пуританской совести.
На мгновение Хемингуэй растерялся. Янки стремились исправить ситуацию.
"Смотрите сюда, мистер; Мистер Хемингуэй не боится драться, ни чертовым взглядом - "
«Ах, дзен месье желает» «пологизировать»? Простите, мессье, Que je suis b;te! "... Ой, глупый я! Eef Meestaire Hemingway weel "pologize, retrac", mek ze amende honorable, zat ees total anozzer "ting. Я, без сомнения, согласен с zat Meestaire Grymes! Месье Ливин 'стон, он говорит мне - "
Окружной прокурор поднял руку, и на его лице был воздух достоинства.
«Я - я не собираюсь извиняться», - спокойно сказал он, хотя его сердце яростно билось. И он пробормотал себе: «Господь знает, что я не могу!»
Креольский выглядел откровенно растерянным. Он смотрел от одного к другому.
«Дзен, что, во имя тысячи дьяволов, ты имеешь в виду делать?» - спросил он в раздражении. Хемингуэй думал быстро. В конце концов, он думал, что ничего не поделаешь, но уступи с лучшей грацией возможно. Несмотря на все его ошибки, Герберт Хемингуэй был чем-то вроде спортсмена... игрок, со всеми переменчивыми настроениями мужчин, которые рождаются, чтобы быть вечно обреченными на нерешительность. Его губы побелели.
"Вы правы, мистер де Мулен, вы правы! Я не могу не дать вашему директору удовлетворение, которое он требует... хотя это стоило мне жизни. Бог знает, что это всего лишь фарс, это дуэль - это официальное убийство - но я не отступлю; Я буду драться... если нужно, умри!
«Но я все еще утверждаю, - продолжал он, ухватившись за эту возможность для хитрого толчка, - что ваш руководитель не является джентльменом и даже не должен получать эту возможность сражаться, как это делают джентльмены, поскольку он потерял право поставить себя в этот класс из-за своих бесчестных отношений с этими пиратами, в которых я бесстрашно, - сказал он, - обвинил его!» Вы все еще думаете, что я боюсь драться, сэр? - воскликнул он, размахивая рукой в предположении достоинства, - когда у меня есть моральное мужество обвинить этого пожирающего огонь, шлепающего вирджинца в лицо, перед своими согражданами и собратьями?
«Я бы вряд ли кайе сказать», - сухо присоединился креол, его глаза показывали его полное презрение.
"Мистер Хемингуэй прав, - внезапно вмешался последний названный джентльменом самозваный второй, - ни он, ни кто-либо другой не боится этого сусла, этого Иуды. Я верю в то, чтобы называть вещи своими именами. Мистер Граймс не только работает на этих пиратов, за кровавые деньги, но и сам я верю, что он контрабандист!
"Лично, мистер Ди Мулан, я не стал бы опускаться до боя с мистером Граймсом, я сам. Он не джентльмен, как Хемингуэй - "
Креольский повернулся к нему в мгновение ока, его тонкие чувства взбесились от вольностей, взятых с ним в его характере посла.
«Но я уверен, что вы не будете возражать против того, чтобы ударить меня!» - отрезал он в ярости. «Франсуа де Мулен ees у вас» sairvice h 'в любое время... " у любого мужчины! Но подождите - я meestake - я имею в виду на ze sairvice любого джентльмена. Но для такого канейля, как вы, месье, я использую только свою трость!"
Прежде чем его удивленные аудиторы смогли оправиться от воздействия его единственного слишком оправданного гнева, ревностный молодой креол наклонился и подправил выдающийся нос янки!
Ругаясь нецензурно, разъяренный Нэш набросился на него, но его остановил Хемингуэй.
«Вот, господа, вот!» - закричал последний. "Сейчас не время ссориться. Давайте закончим это неприятное дело! Нэш, помолчи!" В его голосе было кольцо командования. Янки, как ни странно, успокоился и погорячился на молодого креола, который, вновь обретя самообладание, прекрасно его забыл.
«Как оспариваемая сторона, - сказал окружной прокурор, - конечно, у меня есть выбор оружия?»
«Oui, месье, zat ees ze propaire этикет», сказал де Мулен, трезво, «ze choice ees your!»
На этот раз Хемингуэй отбросил свою привычную нерешительность. Наблюдатель мог бы подумать, что он является вторым в этом случае, а не главным, таким прохладным и фактическим было его поведение.
"Ну, тогда я выбираю пистолеты. И обычное место, я полагаю. Я считаю, что это скотобойня Point, не так ли?"
Молодой плантатор молча кивнул.
"И, если это не доставит неудобств вашему директору, - продолжил Хемингуэй, - я хотел бы, чтобы встреча состоялась на рассвете. Давайте покончим с этим как можно быстрее".
Де Мулен поклонился.
«Zat ees pairfairfectly sateesfactory», - ответил он. «Meestaire Grymes, он говорит: «Mon ami, mek все договоренности. » На рассвете, дзен, будет».
Окружной прокурор поклонился по очереди.
Спасибо, что позвонили, мистер де Мулен. Я надеюсь, мы встретимся утром.
«Tr;s bien», - вернул креол. "В зе утро зОн повернулся, чтобы выйти из комнаты.
В этот момент, однако, Нэш прервал.
Подождите, мистер Ди Мулен, - закричал он, указывая на нос. "Как насчет этого? Как насчет этого, сэр? - задохнулся он от ярости.
Франсуа де Мулен рассмеялся.
"Le nez, mon ami?" - спросил он, насмешливо, "w 'at about eet? Эх, Бьен, мое мнение, месье, EET EES RAZZER OBJEC' SHN" в состоянии Зее глаз. Примите мой совет, Meestaire Nash, и уберите их!" Он весело рассмеялся.
Через минуту его не стало.