Околица

«Даль великая, даль бескрайняя
За околицей и в судьбе» …
Р. Рождественский

Детство живёт в родительском дому, лишь за редким случаем недалеко и ненадолго отлучается от знакомого до каждой выщерблинки порога. Просыпается оно иногда на печерских горах (если был черёд дедке сказки полночи сказывать), а иногда на бабулиной перинной постели за штапельной занавеской (если дедка сморился, и вчера ему было не до побасок, «язык вовсе не слухал, балакать отказывал»).
Защекочет, значит, в носу от допявшегося из кухни духа, разольётся ласка от бабулиного на ушко: «Просыпайся, касатка, чай, проголодалась во сне-то? Вон и ласточата над оконцем в гнёздышке пищат, дожидают, когда им мамка с папкой комарика споймают. А я тебе цельную стопку дырчатых, как ты любишь, блинчиков испекла, маслицем коровьим смазала, сахарком присыпала, на загнетке берегу, чтоб не остыли. Подымайся, Солныш мой яснай, наши-то все по работам разбрелись, а мы с тобой станем обе две утречать да лизоблюдничать – блинками с земляничным вареньем лакомиться. Ай, не помнишь, какие развкуснющие-е наша печка-умница стряпает?! Ум бы не отъесть! Вот примемся их уплетать да разговоры разговаривать. Об чём? Да хочь бы про то, как в прошлом годе вместе по пригоркам Савина леска ползали, её, радостку дитячью, сбирали, две кошёлки махом наземляничили!»

А ещё деревенское детство неразделимо, конечно, с подворьем, с его обитателями: в первую очередь, с Полкашкой, за которым с середины лета, как начинает поспевать на кустах и деревах всякая всячина, глаз да глаз. Это ж кому рассказать, так и не поверят! У всех щенки, как щенки – любят косточкой, свиным хрящиком, когда бабуля холодец разбирает, полакомиться. А этому витамины, видите ли, подавай! Знать, дедулиных речей понаслушался, когда тот нам, внучатам, об их «великой нужности» толковал, вот и наловчился, хитрован, тишком с кустов смородину сдёргивать, переспелую малинку в траве выискивать. А то, - надо же! - усядется под дульку и ждёт, когда грушка с верхотуры шлёпнет. Тут он её, лакомую, гам! Подвигает лохматыми челюстями, палочку выплюнет и опять - глаза в верха, следующую грушицу прожора дожидает. Говорю же: глаз с него спускать, ну, ни граммулечки нельзя!

Есть ещё на подворье, - как без него? - и шишконосый гусак Кешка, презлющи-ий! Всё норовит за босые пятки ущипнуть. Прямо спасу от него нету! Вынуждена Полкану время от времени то бабулин блинок в кармане припрятать, то с ним спелой пепинкой поделиться. А куда деваться? Больше и некому проводить меня до калитки мимо оглашенного Кешки.
Вообще-то много ещё с кем приходится ладить, спустившись поутру с крыльца, всех и не перечислить: и с крутолобым, глупым, но дерзким и норовистым бараном Борькой, и с ласковыми, пугливыми подружками его, овечками, и с кормилицей Лыской, и с рябенький бодастым сынком её Бурчиком. А хлопотливая и заботливая клуша Лукерья, а индюк, которого дедка «за его чванство» Боярином прозвал? Как о них позабыть?
Разве может быть скучным детство с такими друзьями-соседями? Особенно с армадой пчёл, взявших во полон весь яблоневый сад? Они по двору вжикают, и ты по двору тоже вжикаешь, от них. Только ночью, когда кусаки утихомирятся, словно вор какой, проберёшься в собственный сад насбивать белого налива, а днём, хоти не хоти – терпи! Народец-то этот дружбы не признаёт, норовит держаться особняком, своей компанией.

Так жила-возрастала не только я, но и большинство моих деревенских сотоварищей. По мере, как сказала бы бабуля, восхождения в разум, усложнялись обязанности в дому и в хозяйстве. А как же без них? Без них ведь на земле и мыслить не помысли, здесь каждому, хоть малому, хоть старому, сыщется дело и не одно. Поначалу, вроде как, и играючи, но, оглянуться не успеешь, а, оказывается, уж и наловчишься наводить порядок в дому и на огороде, сеять и полоть, стирать и стряпать, рыбачить и охотиться, косить, колоть, пилить. Деревенское детство, на мой взгляд, - настоящая школа. После её окончания ребёнка не боязно и в большую жизнь отпускать.
А путь в эту самую большую жизнь начинается совсем рядом, только выйди за калитку, а потом – просёлком да за околицу…

Эх, околица, околица! Сколько раз ты являлась мне во снах! То летняя, по колено в разнотравье, то застуженная, зимняя, по пояс заваленная снегами, то размытая вешними проливнями и паводками, то осенская, переметённая ветродуями и палой листвой. С поднебесными, огороженными берёзовым тыном серебристыми тополями, с извечными картузами лопухов, с покосившимся, потерявшим счёт своим годам, обросшим повиликой голбцом.
Околица – место расставаний и прощаний со всем родным и привычным, первый шаг навстречу мечте, шаг ради чего-то очень желанного, большого. Околица - начало новых дорог.
Разве забудется из юности тот миг, когда ты, распрощавшись со всем дорогим и близким с ползункового возраста, вышел за околицу?.. Помните? Едва мало мальски отдалился, нестерпимо захотелось обернуться! Вот уже позади остались тополя… вот уже почти и прясел не видать… и только виднеется на ветру, закутанная в шаль, из миллиона узнанная бы тобой … Мама, видимо, обнадёжившись на помощь, так и осталась стоять на околице, у высоченного, хоть и пыталось время, но всё ещё несокрушимого придорожного креста-голбца.

...А ты идёшь, пытаясь уже не оборачиваться, лишь изредка смахивая слезу… Идёшь, устремляя свой взгляд к горизонту, и знаешь, что вослед тебя дробно осеняет крестом и что-то шепчет, шепчет, благославляя своей молитвой в дальний путь, мать, да, широко расставив, словно руки, срединную перекладину, размашисто крестит, ограждая от бед, старинный голбец.

Сколько путей-дорог надо одолеть человеку, сколько свершить малых и больших дел, какой славой увенчаться, чтобы не стыдно было возвратиться на эту околицу, ступить на вскормившее, поднявшее тебя на ноги подворье, с большой надеждой, с большой верой однажды проводившее тебя в долгий, порой окажется, длившийся почти что целую вечность, путь?
Куда только не заведёт человека судьба, каких только не преодолеет он параллелей, меридианов, прежде чем утолится жаждой нового, прежде чем прекратит искать по свету синюю птицу и, наконец-то, вспомнит почти позабытый, тот самый, с выщерблинкой по правому краю, отцовский порог, каждый год необорную грушу, что прилепилась к правому боку сенного амбара, закадычного друга своего Полкана…
И прокрадётся в душу самая что ни на есть растоскливая тоска, и станет нестерпимо, денно и нощно манить туда, где осталась околица, а за нею - детство.
Наступит время, когда любая, случайно встреченная деревня, станет казаться тебе знакомой…. Знакомой, но не родной!
И, Боже ж ты мой! Как же захочется человеку, и чего только не имевшему, не повидавшему на свете, обменять все свои достижения, успехи и богатства на то, чтобы хоть разок ещё сквозь сон услышать: «Просыпайся, Солныш мой яснай! Пора утречать...»

И рванётся душа, и бросит человек всё, и возвратится, вкусив сладостей жизни, обретя и достаток, и даже прихватит с собой пойманную однажды синюю птицу… Может быть, чтобы выпустить её на берегу своего детства, с того откоса, где в глиняных норках в памяти его ещё проживают стрижи?..
Возвратится и станет искать хоть что-нибудь, что сможет окропить душу воспоминаниями о той, которую узнал бы из миллиона. Но только уже никогошеньки и ничегошеньки не застанет: всех смыло временем, точно так, как смывает вешним половодьем с апрельских полей снежицу - безвозвратно и нещадно - не доаукаться, не докричаться, не вымолить, не выплакать.
Лишь только над околицей, по колено в лютиках и луговой овсянице, несгибаем ни дождём, ни ветром, всё ещё стоит-крепится дедовский крест.