Наперекор штормам. Часть 3

 Хозяйка своей судьбы
Автор: Татьяна Сиеккинен-Сумарокова.

Когда крошечная Настёна наконец-то вернулась домой от свекрови, в моей душе снова затеплилась робкая надежда.

Мне так хотелось, чтобы у моих детей была полноценная семья, да и мужское плечо рядом казалось необходимым.

Подумав, я решила сделать шаг навстречу и попробовать сойтись с Валерием ради детей.   
Я искренне старалась «сглаживать углы».   Больше молчала, терпела, уходила с головой в работу. 

 Валерий по-прежнему уходил в море, а возвращаясь из заграничных рейсов, привозил с собой «отоварку» — так в торговом флоте называли дефицитные заграничные вещи, которые можно было выгодно продать.

Всё это импортное богатство нужно было сбывать очень осторожно: через проверенные руки или спекулянтов.

 Валерий строго, до одержимости, считал каждый заработанный рубль.   Дошло до того, что в конце дня он дотошно подсчитывал магазинные чеки на продукты.

Мы не бедствовали, но бюджет вели в ежовых рукавицах.

Сережа исправно учился в школе, маленькую Настёну устроили в ясли, но наша однокомнатная квартира в Ласнамяэ была слишком тесной для четверых.

Однажды муж буднично предложил поставить кресло-кровать для Сережи на кухню.   А кухня у нас была крошечная — всего девять квадратных метров.

— Пусть здесь спит! — вроде бы и по-доброму, но как-то пугающе холодно сказал он.

Сами мы спали в единственной комнате, где рядом стояла кроватка Настеньки.

Моя материнская душа не могла перенести этой картины: мой семилетний сын, чей отец погиб в Афганистане, спит на проходной девятиметровой кухне, как чужой в собственном доме.

И тогда я решилась на отчаянный шаг — обратиться к правительству.

Я просила о помощи для сына, ведь он был ребенком погибшего воина-интернационалиста.

 Да, мы с Сашей на момент его гибели были в разводе, я жила с Валерием, но мальчик-то был родным сыном солдата!

Дочь росла, детям нужно было нормальное жилье.

В Таллинне во всех инстанциях мне с ходу отказали.   Тогда я собрала документы и поехала в Москву, прямиком в приемную к Валентине Терешковой — в те годы она руководила Комитетом советских женщин и вела уполномоченные дела при правительстве.    Мое заявление там приняли, выслушали и велели ждать. 

Через какое-то время меня вызвали в правительственный отдел Эстонии в Таллинне — если память не изменяет, это серое здание находилось на площади  Победы.   Но вместо помощи меня ждало жестокое унижение. 

 Женщина-чиновница, которая вела мое дело, посмотрела на меня с леденящей усмешкой:

— Вы — никто! — отчеканила она.   — Вы развелись с погибшим еще при его жизни.   А теперь просите у государства жилье?   Как вам не стыдно!

— Я прошу не для себя, — едва сдерживая дрожь в голосе, ответила я.   — Я прошу для сына погибшего воина.   Он спит на кухне, потому что у нас однокомнатная квартира, а в комнате я с маленьким ребенком...

Чиновница лишь равнодушно пожала плечами и с издевкой бросила мне в лицо:

— Вот вы сами и идите спать на кухню!  А дети пусть спят в комнате.   Подумаешь, проблема.  Я вышла из этого кабинета.   Помню только оглушающую боль, пустоту в душе и ледяной ужас от полного бессилия перед этой сытой, непробиваемой государственной машиной.

Именно тогда во мне надломилось что-то последнее.   

Я поняла: спасать своих детей я буду сама.
Я вернулась из правительственного кабинета опустошенной, но впереди меня ждало испытание, в которое сегодня трудно поверить, но я обязана написать об этом.

Валерий в очередной раз вернулся из заграничного плавания.   Его тяжелые, строгие взгляды, которые он то и дело бросал на моего сына, глубоко ранили мою душу.   Он искал любой повод, чтобы сорваться.    И этот повод нашелся.   

Однажды Сережа принес из школы двойку.   Обычное дело, с каждым ребенком бывает.   Но для Валерия это стало сигналом к действию.

По случаю своего возвращения из рейса муж запек в духовке птицу.

— Будем праздновать! — с наигранной радостью объявил он, доставая румяную, сочную утку и водружая её в центр стола.

На кухне стоял умопомрачительный аромат, у детей горели глаза.   Но праздник длился ровно до того момента, пока Валерий не повернулся к сыну.

— Сергей!   Какую оценку ты получил сегодня? — спросил он, и в его голосе проскользнули ледяные нотки.

Я похолодела. Сердце забилось где-то у горла, я уже отчетливо понимала, что ждет нас впереди.   Мне нужно было во что бы то ни стало защитить своего мальчика.

— Он исправит! — поспешно вмешалась я, крепко прижимая к себе Сережу.   — Мы сегодня же вместе сядем, всё разберем и проверим задание.   Да, сынок?

Но Валерия было не остановить.  На его лице проступила жестокая, торжествующая маска.

— Нет! — строго и непреклонно приказал он, беря в руки нож и принимаясь разрезать эту проклятую утку.

— Ему еды сегодня не будет! Пусть стоит рядом и смотрит, как мы едим. А ты — ешь! Живо!

Конечно, сказать, что после того вечера мы с сыном плакали — этого мало.   Моя душа разрывалась на части, но пожаловаться было некому. Мама в Ниновке далеко,  да и зачем ей было знать о моем горе?   Всё приходилось носить в себе, глубоко под сердцем. Сын до сих пор, спустя десятилетия, со слезами вспоминает этот вечер.   

Муж заставлял меня есть, а в горло не лез ни один кусок. Как я могла?   Как вообще может мать сидеть и сытно жевать, когда её родной маленький ребенок стоит у стола, униженный, голодный и беззащитный, и смотрит на эту еду?   В этот момент я поняла, что сижу за одним столом с чудовищем...

Проходили день за днем.

 Однажды нас решили навестить родители мужа.

Валерий был единственным и бесконечно избалованным сыном в своей семье.

Как-то мы все расположились в нашей маленькой однокомнатной квартире в Ласнамяэ — как говорится, в тесноте, да не в обиде. И снова было застолье.

Я уже не помню, что именно я сказала маме Валерия.   Но эта фраза вывела его из себя и вызвала вспышку дикой, звериной ярости.   Он принялся жестоко избивать меня — прямо на глазах у своих родителей.   И в этот момент произошло самое страшное, во что трудно поверить: его отец хладнокровно встал у двери комнаты, удерживая её, чтобы мой маленький Сережа не мог выбежать на улицу и позвать на помощь.   А свекровь стояла рядом и за что-то монотонно отчитывала меня,  пока сын её кулаками наносил мне удары. 

Итог той кошмарной ночи — легкое сотрясение мозга.   Но самое страшное произошло внутри.

 После этого я поняла:  всё. Жить так дальше я не могу. Невозможно даже представить, что перенесла тогда моя испуганная, растоптанная душа.

Но и здесь я выжила.

Я не сломалась. 

 Именно на тех больничных подушках, сквозь слезы и боль,  во мне созрело окончательное,  нерушимое решение:   я буду жить так, чтобы мне не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Отныне и навсегда — только я хозяйка своей собственной судьбы!

Валерий со своими безумствами и его жестокая родня навсегда исчезли из нашей жизни.

Мы разошлись навсегда. Оставив этот ад позади, я забрала детей и шагнула в полную, независимую свободу.

И мне было намного легче и лучше на моем тяжелом, изнуряющем труде, чем дома в этом кошмаре. 

Работа в кондитерском цеху кафе «Таллинн» и вечерние смены уборщицей в Ласнамяэ стали моим убежищем, моим спасительным островком безопасности. 

А время неумолимо шло дальше. За окнами нашей квартиры в Ласнамяэ стремительно менялась не только моя судьба, но и судьба всей огромной страны.

На дворе стояла середина восьмидесятых.

Объявленная Горбачевым перестройка медленно, но верно несла Эстонию и весь Советский Союз навстречу колоссальному шторму...

       Продолжение тут:http://proza.ru/2026/06/09/1353