Пролог

"Те, чьи имена произнесены, живы"
Из египетского папируса

– Вус эрцах?*  – приветствует меня Мейер.
Он держит в одной руке плоскую шестиклинную кепку из серой парусины, а другой промакивает мятым платком вспотевшую лысину. Старик сидит на застеклённой веранде за столом, покрытым потёртой клеёнкой в мелкий голубой цветочек, и ждёт ужин. Короткая седая щетина на впалых щеках и весёлый, немного жуликоватый взгляд юрких серых глаз. Таким я его помню.
– Садись. Песя сейчас принесёт кугл и рубленную печёнку. Сегодня на базаре купил. Песя не верит, но я-то знаю, у кого покупаю, и знаю резника. Печёнка – чистый кошер. – Он заговорщически подмигивает, и я улыбаюсь в ответ. Из крохотной кухни выглядывает Песя – беззвучно целует меня бледными вялыми губами в старческих перевязках и торопится накрыть на стол. Песя всё понимает и, конечно, давно не верит россказням мужа. А ему и не надо.
– Знаешь, – говорит Мейер, откидываясь от стола, когда кугл, два куска холодной фаршированной рыбы и нежнейшая печёнка, обжаренная с колечками золотистого лука, уже съедены. – Я недавно видел твою маму.
– Да? – выказываю я вежливую заинтересованность и жду продолжения.
Мама уже восемь лет как умерла, и кому, как не Мееру, ушедшему вслед за Песей в один и тот же месяц почти три десятилетия тому назад, её встретить.
Я смотрю сквозь мелкие запылённые прямоугольники верандного окна на невысокую, раздваивающуюся в метре от земли вишню, с побелённым понизу стволом. Я взбирался на эту развилку и, держась одной рукой за тонкие ветки, другой обрывал тугие бордовые шарики, жадно, захлёбываясь кисло-сладким соком, запихивал их в рот, упиваясь упругой мякотью, и лишь насытившись до оскомины, ронял не вмещающееся в поджидавшее под деревом ведро. Теперь она меня уже не выдержит. Да и плодов на ней который год нет. Не родит больше вишня.
– Люся хорошо выглядит, – продолжает Меер. Я вздрагиваю, но молчу. – А ещё она расстроена, что ты редко бываешь на кладбище, а внуки так и вовсе ни разу за все годы не появлялись.
Мне не хочется оправдываться, ссылаться на занятость, объяснять, что моим уже взрослым детям слишком трудно добираться в дальний угол Лонг-Айленда, где от горизонта до горизонта тянется бескрайнее поле, засеянное серыми надгробиями. Мне не хочется говорить об этом – и не потому, что чувствую вину – я свыкся с ней, как горбун смиряется со своей ношей. Не хочется потому, что для старика это болезненная тема – я знаю, что на их с Песей общую могилу уже много лет не приходит никто из близких. Лишь раз в году, летом появляется хмурый щетинистый мужик, нанятый их потомками, живущими в Израиле. Подстригает траву, расчищает плиты и делает фотографию для отчёта. И ещё потому, что понимаю – то же забвение ждёт разделённые океаном могилы моих родителей. Они живы, пока я их помню. А потом их не станет. Они исчезнут со мной. И на этот раз – уже навсегда.
– Помолись за нас, – внезапно просит Меер, и глаза его из затаённо-насмешливых, в любой момент готовых вспыхнуть искорками добродушного веселья, становятся просяще-тоскливыми, и мне хочется отвернуться. Я понимаю, что надо пообещать, но тут не обманывают, и потому молчу. Я бы помолился, Меер, я бы молился и за вас с Песей, и за своих родителей, и за... у меня длинный список. Я бы молился горячо и истово, я бы произнёс любые слова, если б хоть на мгновенье поверил, что они дойдут до адресата. Но без веры – это всё бессмысленно, и я не умею молиться.
     Старик смотрит на меня строго и печально. Мне нечего ему ответить. Нам пора прощаться. Я ещё вернусь сюда во снах, над которыми не властен, но уже никогда не приеду.
     Нельзя вернуться туда, где никогда не был; в место, находящееся лишь в памяти и не существовавшее в реальности; в город, раскинувшийся во времени, а не в пространстве. Нельзя вернуться в детство.
Я просыпаюсь.
Я никогда не приеду в Славуту.

----
* Как дела (идиш)