Как Баба-Яга и её сестры в певицы удачно подались

        Почти в самой середине Руси Лесной, чуть  подальше  справа,  в заповедном буреломном лесу, где вековые ели в обнимку с болотами живут, жила-была Баба-Яга. Обыкновенная, сказочная. Семьсот лет отроду — и все при деле.
Принимала из разных сказок добрых молодцев, Кормила  поила, в баньке парила, дорогу в тридевятое царство указывала, задания невыполнимые разгадывала. И днём и ночью — без отдыху, без  продыху.
       И вот надоело ей такая жизнь. Сидит у окошка, вздыхает:
— Харчевня  я, что ли, или  гостиный двор, или справочное бюро? Нет, хватит, хочу перемен. Хочу новую судьбу. Чтоб сама для себя, а не для всяких Иванов-дураков.
       Только подумала — слышит,  свист на улице. Глядь, средняя и старшая сёстры прилетели. Вылезают из ступ, метлы прислоняют к крыльцу.
— Ой, — говорят, — надоела нам эта сказочная жизнь! Этих Иванов-царевичей и всяких Алёнок — пруд пруди. Кого ни посади в печь — всё одно, обязательно  вопросы задает. Надо что-то новое замутить!

       Прямо в один день — одни мысли. Даром,  что сёстры.

       Обнялись, сели на лавку, запели песню про судьбу тяжёлую, про метлу замётную, про ступу тесную..
       Попели. Посмотрели друг на друга. И вдруг одновременно воскликнули:
— Создадим ансамбль певчий! Вроде шведской этой... АББА. А назовём — БАБА!
       Засмеялись, взялись за руки, пошли плясать. Избушка ходуном заходила, половицы заскрипели от радости.

       Тут Кот-Баюн с печи свесился, голос подал:
— Хорошо, девочки, задумали. Только в таком виде вас на большую сцену не пустят.
— Надо бы вам,  немного  имидж подновить, помолодеть  лет, так на 600-700. Уж не знаю, сколько вам по паспорту лет, но в зеркало гляньте — вороны испугаются.
       Бабы-Яги  хоровод  остановили. Глянули в осколок кривого зеркала — а там морщины, носы крючком, волосы седые.
— Дело говоришь, Баюн, — сказала старшая — Давай-ка  сгоняй к Кащею Бессмертному за молодильными яблоками.

       Кот — царап с печи, хвост трубой, и был таков. Через пару мгновений — царап обратно, а в зубах корзина полная. Яблоки румяные, все наливные, запах такой, что мёртвый бы в пляс пошёл.
       Налопались яблок Бабы-Яги и спать легли на полати, захрапели на все три голоса.
       Утром встают, посмотрели друг на друга — и ахнули. Вместо старух — три девицы. Очи озорные, станом  точеные, косы до пояса. Старшая — брюнетка жгучая, глаза звездами горят. Средняя — блондинка с пшеничными  кудрями, лебединая грудь. А младшая— огненно-рыжая, как лисий хвост, с ножками, как у балерины.

— Гляньте, — шепчет младшая, — я краше прежнего стала!
— Ты и прежде хороша была, — отвечает средняя, — только теперь ещё и молода.
       Кот-Баюн глаз с них не сводит. Лапой усы поправил, говорит:
— Девицы-Ягицы, возьмите меня с собой. Надоело колпаки железные разбивать, с богатырями в прятки играть. Буду у вас пройдохой... тьфу, продюсерой! Для вас останусь Кот-Баюн, а для сцены пседоним будет — Кот-Бай.

       Так и порешили. Собрали метлы в чулан, ступы на чердак закинули. Вместо них волшебством в три руки — лимузин с затемнёнными стёклами, заяц – шофером.  А в лимузине шампанское и маленький холодильник.

       Первый удар решили нанести по Евровиденью.
— Впечатление   произведем— говорит Кот-Бай, — и сразу в большой тур. Тряхнём старушки, волшебной молодостью.

       Приехали. За кулисами все артисты в кулачки трясутся, а наши спокойны, как удавы.
       Вышли на сцену — и такое тут началось! Брюнетка басом поёт — сочная нота, аж микрофоны гудят, не справляются. Блондинка — высоким голоском заливается, как жаворонок весенний, люстры звоном отзываются. А рыжая — среднюю партию ведёт, да с переливами, то, как  соловей защелкает, то, как зверь лесной зарычит.

       И музыка — не простая, а заколдованная. Кот-Бай за дирижёрским пультом сидит, хвостом отбивает такт, усами мелодию подхватывает. Наши девицы, как завели припев — «БА-БА-БА» — у зрителей волосы дыбом, ноги в пляс. Сами Яги танцуют, мини-юбками крутят, сценический дым в золотые клубы превращается, публика встала, кинулась к сцене, друг на друга лезут , глаза выпучив, все  кричат. Настоящее светопреставление.

      Жюри сидят — рты разинули. Голосовать кинулись — все двенадцать баллов для русской БАБА. Потому, что таких чудес, даже шведы не видали.

      Потом — понеслось.

      Британия. Туманный Альбион, дожди, овсянка, всё пресно и скучно. Наши выходят в лёгких сарафанах выше колен намного… и босиком. Брюнетка, как запоёт про родимые берёзы — англичане плачут, зонты роняют, в полицию бегут за успокоительным. Кот-Бай на рояле играет, а клавиши сами собой джазовые пассажи высекают, синкопы с брейками.

      Германия. Там порядок, дисциплина. Наши выстроились в ряд, блондинка счёт даёт: «Айн, цвай, драй — БА-БА-БА!».   Немцы в такт головами закивали, ладонями захлопали, а потом как заорут — оркестра не слышно, дирижёр от испуга с кафедры свалился. Кот-Бай нашим девицам из-за кулис кричит: «Порядок, наша взяла! Немцы  в улёте!» — и подмигивает, красным и зеленым. Сплошное волшебство.

      Франция. Париж, Эйфелева башня, бонжуры с круассанами. Наши вышли в беретах, в жилетках и шортах. Рыжая запела шансон — так по-русски, с таким теплом и так проникновенно, что все француженки  попадали  без  чувств,  а таксисты, стоявшие вокруг концертного зала, повылазили из своих машин и потребовали « бис».  А потом  Кот-Бай на балалайке оторвал ритм буги-вуги и пошел вприсядку. Фурор!

      Швеция. Родина АББЫ. Тут главный экзамен. Пришли наши на площадь перед концертным залом, а там фанаты с плакатами: «БАБА лучше АББЫ!», «Ягины всех порвут!». Сами шведы улыбаются, но видно — завидуют по-белому. Наши спели старую шведскую песню, да переделали на свой лад — с притопами, с присвистом. А Кот-Бай в конце выдал такое соло на скрипке, что дирижер Шведской королевской филармонии выбежал на сцену и попросился к нему в ученики.

      Америка. Лос-Анджелес, Голливуд, пальмы. Наших встречают лимузинами, телохранителями, ковровой дорожкой. Премия «Грэмми» — наша. «Эмми» — наша. «Оскар» за лучший вокал в комедии — тоже наш. Девицы БАБА такую речь толкнули на вручении: «Спасибо Кощею за  яблоки, спасибо Коту-Баю за руководство, а вы, люди, не старейте и не воюйте — лучше пойте и танцуйте!»

      Фанаты по всему миру — миллионы! Твиттер из-за них рушится, инстаграм дымится, тикток взрывается. Называют они себя «Яги-фанс». Волосы красят в чёрный, белый и рыжий. Кот-Бай стал мемом: его усатую морду печатают на футболках, кружках, тапках.

      А наши молодые старушки  летают по планете на своём личном самолёте. Самолёт, скажу я вам, чудо-юдо: внутри — баня, печка, полати, а на крыльях нарисованы  черепушки с костяшками. Ступа отдыхает! В полёте можно щи сварить, блинов напечь, да хоть семь потов с себя выгнать.
      Летают, пьют шампанское, яблочками молодильными закусывают, в иллюминаторы на облака глазеют и новые песни разучивают.

      И всё бы хорошо, да только...
      
      Зазвонил как-то в три  часа ночи Кота-Бая телефон. Генеральный директор какой-то голливудской студии кричит:
— Кот-Бай, срочно! Ваши Яги нужны в новом блокбастере. Супер героический  фильм  про колдуний-разрушительниц. Оплата чистыми — триста миллионов. Роль главной злодейки — рыжей. Соглашайтесь!

      Кот-Баюн  прибегает  к  ягиням, докладывает. А они в бане парятся, вениками друг друга похлопывают. Высунулись в предбанник.
— Кот, дорогой наш — говорят, — устали мы. От этих концертов, от интервью, от фанатов, которые в каждый отель лезут. Соскучились по родному лесу. По болотам кисельным, по пням трухлявым, по избушке на курьих ножках. Включи-ка  рейс на Кудыкину гору. Домой, батюшка, пора.

      А Кот-Баюн  им:
— Да вы что, девки! Там же слава, деньги, Грэмми, Оскары!
— Ах, — говорит средняя, которая блондинка, — деньги труха, Грэмми с Эмми — в чемодане  пылятся, а Оскара мы на твою златую цепь повесим — мышей пугать.
      И так они заспорили. Девицы своё: домой,  да домой. Кот своё: останьтесь, ещё круче будет.

      Спорили до хрипоты три дня и три ночи. Под четвертое утро Кот-Баюн  шерсть на своем хвосте выдрал, завыл дурным голосом и сказал:
— Пусть будет по-вашему! Но перед  отлётом  в сказку — последний концерт. На родине. В заповедном лесу, на нашей поляне.
      Согласились Яги. Назначили время. Прилетели в Русь Лесную. В тот самый буреломный лес. Народ валом валит — не протолкнуться. А сцена — поляна, на которой избушка стоит, вся светом волшебным  залита.
      Выходят наши девицы — ни грима, ни нарядов, ни микрофонов. Обычные русские девки, в косынках, в сарафанах. И запели не «БА-БА-БА», а старую песню, которую еще их бабка пела, во времена языческие — про лес, про осень, про дом родной.

      Тут такое началось! Зрители плачут, птицы с деревьев попадали-полетели, волки в кустах подвывают, медведи рычат, даже избушка курьими ножками притоптывает — танцует.
      А когда замолкли — тишина. Потом один мужик в первых рядах в ватнике встал, шапку снял и сказал:
— Девки, спасибо. Лучше вашего никто не пел и не споёт.

      И тут — бабах! Весь свет погас. Поляна опустела. Избушки нет. Ни девиц, ни Кота.
      А на том месте — незабудки  расцвели, как голубые звездочки на память.

      Потому что устали сказочные существа от человеческой суеты. Ушли в другой мир, в новую сказку. А может, просто заснули — еще лет на семьсот, как раньше.
Но каждую осень, в день последнего концерта, в том лесу раздаётся тонкое эхо: «БА-БА-БА». Грибники крестятся. Скептики пожимают плечами.  Кто верит  и помнит— улыбается.

       А ансамбль «БАБА» до сих пор на слуху. Пластинки продаются, фанаты пишут письма. Но вместо адреса — только метка: «Буреломный заповедный лес. До востребования».
       Вот и сказке конец. Кто слушал — тот в наш  ансамбль записался. Кто не слушал — тот пенёк трухлявый. Будьте людьми, не забывайте корни, а звёзды — они и на небе хороши, и в глазах,  и в незабудках.