Анти-Путин. Точка бифуркации. Часть 2

АНТИ-ПУТИН: ТОЧКА БИФУРКАЦИИ (Часть 2)
(РОМАН)

ЧАСТЬ II. МОНОЛИТ И ВОЗМЕЗДИЕ (2002–2004)

ГЛАВА 5. СТАТЬЯ №1. ВЫСШАЯ МЕРА И ТРИБУНАЛ НАД ЭПОХОЙ (2002)


Подписание Декрета №12. Возвращение высшей меры (Январь 2002)
За высокими окнами кремлевского кабинета кружила колючая январская изморозь, размывая огни предрассветной Москвы. В бывшем кабинете Сталина, куда Громов перенес свою ставку после официального вступления в должность Председателя Высшего Государственного Совета, царила тяжелая, гнетущая тишина. Стенные панели из мореного дуба словно впитали в себя суровость ушедшей эпохи, вернув помещению его исторический, леденящий вес.
На массивном столе, свободном от канцелярского мусора, лежал только один документ — папка в жестком кожаном переплете, в которую был подшит первый, еще пахнущий типографской краской экземпляр обновленного Уголовного кодекса Российской Федерации. Прямо поверх него лежал лист гербовой бумаги — Декрет №12.
Напротив Громова, сидевшего неподвижно с остывшей трубкой в руке, переминались с ноги на ногу трое: председатель Верховного суда, заслуженный юрист республики и старый, седовласый академик права, чье имя еще полгода назад заставляло трепетать юридические факультеты страны. Сейчас эти люди выглядели растерянными, их лица были бледны от запредельного нервного напряжения.
— Виктор Николаевич, это... это катастрофа, — нарушил тишину председатель суда, его голос заметно дрожал, а пальцы лихорадочно мяли край кожаной папки с возражениями. — Юридическая комиссия в полном составе отказывается визировать этот текст. Статья первая в такой редакции — это полный демонтаж всей правовой системы, сформированной после девяносто третьего года.
Громов не ответил. Он лишь медленно поднял взгляд, тяжелый и холодный, заставивший судью осечься на полуслове.
Академик права, сделав глубокий вдох, попытался говорить более взвешенно, но и в его тоне сквозила подспудная паника:
— Товарищ Председатель, поймите нас правильно. Введение смертной казни через расстрел за экономический саботаж и расхищение недр — это полбеды. Мы понимаем политический момент. Но пункт третий... Придание закону обратной силы с двадцать пятого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года — это беспрецедентно! Существует фундаментальный римский принцип: lex retro non agit — закон не имеет обратной силы. Международное право, Европейская конвенция, наши обязательства перед Советом Европы... Нас просто объявят вне закона! Это чистый трибунал без оглядки на мировую юриспруденцию!
Громов медленно положил трубку на хрустальную пепельницу. Пронзительный стук дерева о стекло прозвучал в тишине кабинета как ружейный щелчок. Он поднялся во весь рост — высокий, собранный, в своем неизменном глухом темном пиджаке без знаков различия.
— Международное право, говорите? — негромко, но с отчетливой, пугающей хрипотой произнес Громов, обходя стол и приближаясь к юристам. — Ваше международное право и ваши европейские конвенции не спасли сорок миллионов наших граждан от нищеты, деградации и физического вымирания на протяжении десяти лет. Они не помешали мародерам пилить оборонные заводы и вывозить эшелонами золото, нефть и хлеб, пока старики считали копейки на кусок черного. Где было ваше римское право, когда уничтожали единый народнохозяйственный комплекс великой державы?
Юристы молчали, не смея поднять глаз. Громов остановился в шаге от академика, заглянув ему прямо в зрачки.
— Перед нами не подсудимые, которые оступились или нарушили мелкий параграф. Перед нами военные преступники, препарировавшие живую страну в угоду чужим столицам. И судить мы их будем по законам военного времени, потому что девяностые годы были для нашего народа войной на уничтожение.
Громов вернулся к столу, взял массивную перьевую ручку с черными чернилами и решительно, не колеблясь ни секунды, размашисто поставил свою подпись под Декретом №12.
— Закон — это не застывшая догма для защиты наворованных капиталов. Закон — это воля народа, обращенная в сталь, — отчеканил Громов, закрывая папку. — Статья первая вступает в силу с этой минуты. Все активы, недра и заводы возвращаются государству. А те, кто их грабил, ответят по всей строгости. За саботаж, за измену, за геноцид. Подписывайте исполнительные листы, товарищи. Время дискуссий закончилось. Очищение началось.

Декрет о Государственном Знамени. Символ Победы (Февраль 2002)
Через две недели после подписания Декрета №12, когда Лефортово уже работало на полную мощность, Громов подписал еще один документ, который окончательно подвел черту под эпохой национального унижения. Декрет о Государственном Знамени.
В тот день в Ситуационном центре Кремля собралась вся верхушка Высшего Государственного Совета. На столе перед Громовым лежали два полотнища. Слева — бело-сине-красный триколор, под которым страна прожила десять лет нищеты, залоговых аукционов и позорных уступок Западу. Справа — тяжелый, чистый кумач, Знамя Победы 1945 года, лишенное позднейшей партийной номенклатурной символики, но сохранившее свой главный, сакральный смысл.
Громов посмотрел на триколор с глубоким, нескрываемым отвращением.
— Под этим полотном в сорок первом году власовцы расстреливали наших партизан, — негромко, но отчетливо произнес Громов, и его голос эхом разнесся по залу. — А в девяносто первом его подняли над Кремлем как белый флаг капитуляции перед Вашингтоном. Флаг торгашей, компрадоров и предателей. Ему не место над государством, которое возвращает себе суверенитет. Наша Империя омыта кровью сотен поколений, и её знамя должно быть знаменем победы, а не поражения.
Громов подошел к столу, взял триколор за край и резким, брезгливым движением сбросил его на пол, под ноги стоящим генералам.
— Внутреннему контуру ОГАС, министерствам и армии — принять новое государственное знамя, — скомандовал Громов, бережно коснувшись тяжелого красного полотнища. — Это не возврат к партийной диктатуре. Это возврат к великой исторической правде.
А на следующий день, на рассвете, в прямом эфире центральных каналов показали то, чего миллионы людей ждали одиннадцать лет. Под пронзительный, обновленный гимн Александрова, со шпиля Сенатского дворца Кремля медленно, словно уходя в небытие, пополз вниз ельцинский триколор.
Его сменило огромное, тяжелое алое полотнище Знамени Победы. Ветер подхватил его, разворачивая над заснеженной Москвой. В этот утренний час люди по всей стране — от Владивостока до Калининграда — выходили на балконы, плакали у экранов телевизоров и понимали: Оккупация закончилась. Россия вернулась домой.

Процесс века в Колонном зале. Приговор мародерам (Март 2002)
В марте 2002 года Колонный зал Дома Союзов вернул себе свое историческое, грозное назначение. Белоснежные коринфские колонны, помнившие суды над злейшими врагами советского государства, замерли под тяжелым светом телевизионных софитов.
Прямая трансляция из зала суда шла на всю страну. В этот день Россия словно остановилась: улицы городов мгновенно вымерли, заводы и госучреждения прекратили работу — миллионы людей, затаив дыхание, прильнули к экранам телевизоров. Напряжение в воздухе было столь плотным, что его, казалось, можно было осязать физически.
На скамье подсудимых, отделенной от зала усиленным конвоем спецназа в камуфляже без знаков различия, сидели те, кто еще полгода назад считал себя неприкасаемыми хозяевами шестой части суши: Анатолий Чубайс, Борис Березовский, Михаил Ходорковский, Владимир Гусинский и еще полтора десятка ключевых министров, банкиров и теневых дельцов ельцинской «Семьи».
Несмотря на арест, олигархи поначалу вели себя вызывающе самоуверенно. Березовский едва заметно ухмылялся, переговариваясь с адвокатами. Ходорковский спокойно читал какую-то бумагу, а Чубайс, привычно крутя в пальцах дорогую перьевую ручку, то и дело демонстративно смотрел на часы. Они были абсолютно уверены, что происходящее — лишь временный политический фарс, элемент торга. Они ждали, что Вашингтон и Лондон вот-вот надавят на Кремль через угрозу санкций, и Громову придется сломаться, пойти на компромисс и выпустить их под залог за границу.
На трибуну обвинения поднялся полковник Савельев. На нем была строгая черная форма, а в руках — раскрытый Синий том (Часть 2), ставший обвинительным заключением для целой эпохи.
Савельев не прибегал к лозунгам или эмоциональным выкрикам. Он говорил ровным, леденящим, бесстрастным голосом профессионального ликвидатора, зачитывая стране сухую и страшную математику национального предательства.
— Подсудимый Чубайс Анатолий Борисович, действуя в сговоре с организованной группой лиц, — читал Савельев, перелистывая плотные страницы, — через механизм так называемых залоговых аукционов умышленно передал в частную собственность за бесценок ключевые стратегические недра и предприятия оборонного комплекса. Завод «Уралмаш», Норильский никель, сибирские нефтяные месторождения... Общий ущерб, нанесенный промышленному потенциалу, эквивалентен тремстам миллиардам долларов.
В зале стояла мертвая тишина. Миллионы людей по всей стране слушали списки офшорных счетов на Кипре и Каймановых островах, куда выводились эти астрономические суммы, пока в моногородах Урала и Кузбасса рабочие месяцами не видели зарплат, а старики падали в голодные обмороки на улицах. Савельев методично вбивал цифру за цифрой, связывая воедино роскошные виллы в Ницце с графиками сверхсмертности русского населения.
Ухмылка постепенно сползла с лица Березовского. Он перестал шептаться с защитой и напряженно уставился на Савельева. Чубайс прекратил крутить ручку, его пальцы побелели от напряжения, намертво сжав кусок пластика.
В финале заседания за судейский стол поднялся Председатель Верховного Судебного Трибунала. Он снял очки, опустил тяжелый взгляд на скамью подсудимых и начал читать резолютивную часть вердикта:
— Рассмотрев материалы уголовного дела, заслушав показания свидетелей и экспертов, Верховный Судебный Трибунал постановил: признать подсудимых Чубайса, Березовского, Ходорковского, Гусинского... виновными в совершении преступлений, предусмотренных Статьей первой Уголовного кодекса: в государственной измене, системном экономическом саботаже и геноциде собственного народа.
Судья сделал короткую паузу, и в Колонном зале повисла такая звенящая, зловещая тишина, что было слышно, как гудят трансформаторы телевизионных камер.
— Учитывая тяжесть наступивших последствий, колоссальный масштаб ущерба и невозможность исправления... приговорить подсудимых к высшей мере наказания — смертной казни через расстрел, с конфискацией всего принадлежащего им и их близким родственникам имущества. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение в течение двадцати четырех часов.
В этот момент иллюзия безопасности, в которой олигархи жили последние десять лет, рассыпалась в прах.
Из пальцев Анатолия Чубайса со стуком выпала и покатилась по полированному столу дорогая ручка. Сам он, внезапно осунувшись и побледнев до синевы, медленно опустился на скамью, глядя перед собой остекленевшим, невидящим взглядом. Борис Березовский начал лихорадочно, как пойманный в ловушку зверь, озираться по сторонам, ловя взгляды равнодушных конвоиров и понимая — Запад не надавил, Громов не сломался, и это не шоу. Пощады не будет. Прямо из зала суда их, под стальной лязг наручников, повели вниз, к крытым машинам на Лефортово. Мародеры проиграли свою главную игру.

Подвалы Лефортово и финал Ельцина (Апрель 2002)
Апрельская ночь дышала сыростью и глухим, глубинным холодом. Во внутреннем дворе Лефортовского следственного изолятора мерно урчал мотором тяжелый крытый грузовик, заглушая любые посторонние звуки. Горели тусклые желтые фонари, выхватывая из темноты кирпичную кладку стен, помнивших сломы многих эпох.
Приговор приводился в исполнение безжалостно, методично и подчеркнуто буднично. Здесь не было места для патетики или прощальных речей. Полковник Савельев стоял в глубине полуподвального спецблока, у глухой стены, обшитой толстыми резиновыми матами. На нем была все та же строгая темная форма без знаков различия, а в руках он держал раскрытый планшет с исполнительными листами. Его лицо оставалось маской — ни тени торжества, ни капли жалости. Только сухой, государственный учет.
Осужденных выводили по одному. Березовский, потерявший весь свой лоск, мелко дрожал и что-то бессвязно шептал синими губами, цепляясь за рукава конвоиров. Ходорковский шел молча, глядя в пол пустыми глазами. Чубайс, когда его заставили встать на колени, попытался в последний раз посмотреть Савельеву в лицо, словно надеясь увидеть там хотя бы тень прежней, ельцинской системы, поддающейся подкупу или уговорам. Но встретил лишь глухой гранитный взгляд.
Глухо, один за другим, прозвучали хлесткие пистолетные выстрелы. Олигархический класс, терзавший страну целое десятилетие, перестал существовать физически.
Савельев дождался, пока дежурный врач зафиксирует смерть последнего из списка, и уверенно поставил финальные штампы на расстрельных листах. Архивы были закрыты. Параллельно с этим по всей Европе — от Лимасола до Цюриха — оперативные спецгруппы Савельева, действовавшие под прикрытием дипломатических ведомств, завершали техническую экспроприацию. Компьютерные гении Радченко, используя вскрытые под жестким силовым давлением коды доступа и шифры тайных офшорных счетов мародеров, переводили украденные у народа миллиарды долларов назад. Каждая копейка, до последнего цента, ложилась на спецсчета Центрального Банка, превращаясь в топливо для грядущей «Большой Сборки».
В ту же ночь, на рассвете, черная кавалькада правительственных автомобилей прорезала туман и остановилась у ворот загородной резиденции в Горках-9. На территорию, сменяя растерянную личную охрану, бесшумно зашел верный Громову спецназ.
Савельев вошел в просторный, до неприличия роскошный кабинет Бориса Ельцина без стука. Бывший президент сидел в глубоком кожаном кресле. Он сильно сдал за последние месяцы: лицо превратилось в отекшую маску, руки заметно тряслись, а в некогда властных глазах теперь читался только застарелый, животный страх.
Савельев остановился посреди комнаты и, не снимая фуражки, достал из папки официальное постановление Высшего Государственного Совета.
— Борис Николаевич, — голос Савельева прозвучал как удар замороженного железа. — Настоящим документом вы и члены вашей семьи полностью и безвозвратно лишаетесь всех государственных иммунитетов, пенсий и привилегий, дарованных вам в девяносто девятом году.
Ельцин тяжело хмыкнул, попытался выпрямиться, но лишь глубже погрузился в кресло:
— Что... Что это значит? Вы не имеете права... Я назначил...
— Тот, кто вас назначил, сейчас исполняет директивы Громова, — безжалостно перебил его полковник. — А те, кто финансировал ваш переворот девяносто третьего года и грабил эту страну с вашего молчаливого согласия, час назад были расстреляны в Лефортово. Зачитать вам аналогичный приговор Верховного Трибунала не позволяет только ваша глубокая дряхлость и заключение кремлевской медицинской комиссии.
Савельев сделал шаг вперед, положив бумагу на край стола:
— Вы проведёте остаток своих дней здесь, в этой резиденции. Отныне это не дача экс-президента, а режимный объект особой изоляции. У вас больше нет адъютантов, нет спецсвязи, нет права перешагнуть забор или принять хоть одного гостя.
Савельев обернулся к сопровождавшему его техническому специалисту и кивнул на огромную плазменную панель на стене. Тот щелкнул тумблером. Экран вспыхнул, но вместо зарубежных новостных каналов или развлекательных шоу на нем появились суровые кадры прямой трансляции: дымящие трубы Тульского оружейного, идущие полным ходом строительные работы на сибирских объектах, заливка бетона в Зеленограде и огромные алые полотнища Знамен Победы, развевающиеся над обновленными городами.
— Вам оставляют только этот телевизор, Борис Николаевич, — тихо добавил Савельев, направляясь к выходу. — Он будет работать круглосуточно. Без пульта управления. Будете лично, день за днем, наблюдать, как мы демонтируем и выкорчевываем всё ваше «рыночное наследие». До самого вашего последнего вздоха. Всего доброго.
Тяжелая дубовая дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав бывшего хозяина Кремля от внешнего мира навсегда. Начиналась новая эпоха, в которой для него и его соратников не было места даже в памяти.

ГЛАВА 6. НОМЕНКЛАТУРНЫЙ ТУПИК. ПРЕМЬЕРСТВО ПУТИНА (2003)


Кабинет на Краснопресненской набережной. Бюрократическое болото (Сентябрь 2003)
Осенний мелкий дождь серой пеленой затягивал панораму Москвы-реки за огромными окнами Дома Правительства. В кабинете Премьер-министра Владимира Путина на Краснопресненской набережной до самого потолка горели люстры, но свет их казался тусклым и вязким от царившей здесь атмосферы.
Огромный Т-образный стол Премьера был погребен под чудовищными, оплывающими горами бумаг. Тысячи папок, экспертных заключений, листов согласований, министерских отчетов и поправок образовали настоящее бюрократическое болото, в котором стремительно тонули декреты Высшего Государственного Совета.
Путин, возглавив гражданское правительство, искренне пытался заставить шестеренки исполнительной власти вращаться. Но он действовал в рамках старых, классических управленческих лекал правового поля. По своей давней привычке юриста и аппаратчика он искал баланс интересов. Он пытался лавировать между жесткими оборонными требованиями генерала Ахмедова, нуждами депрессивных регионов, интересами старых министерских кадров и бесконечными ведомственными регламентами.
Попытка усидеть на двух стульях — сохранить видимость прежних юридических процедур и одновременно обслуживать жесткую мобилизационную диктатуру Громова — привела к полному параличу исполнительной власти.
— Владимир Владимирович, — заместитель руководителя аппарата правительства осторожно положил на край стола очередную пухлую папку. — Минэкономразвития и Минфин заблокировали прямое выделение лимитов на зеленоградский полупроводниковый кластер. Юристы утверждают, что без проведения открытых межведомственных тендеров и антимонопольной экспертизы рисков это нарушает закон о поставках для государственных нужд. Нужно еще минимум три круга согласований. И Минюст требует правовой экспертизы...
Путин устало потер переносицу. Под его глазами залегли глубокие тени. Он понимал, что время уходит, но его аппаратная природа сопротивлялась решениям в обход правил.
— Хорошо, — глухо ответил Путин, придвигая к себе папку. — Назначьте согласительную комиссию на четверг. Будем искать компромиссный вариант, который устроит правовое управление. Нельзя ломать структуру явочным порядком, мы получим управленческий хаос.
Он не знал, что на серверах ОГАС академика Радченко эта задержка уже зажглась багровым аварийным маркером. Цифровая система не знала слова «компромисс».

Столкновение систем. Разговор Громова и Путина (Ноябрь 2003)
В два часа ночи в кремлевском кабинете Громова пахло грозой.
Академик Радченко, обычно сдержанный и интеллигентный, со стуком швырнул на полированный дубовый стол пачку распечаток кибернетической системы ОГАС. На белых листах жирными черными зигзагами ломались вниз графики поставок.
— Виктор Николаевич, это саботаж! — голос Радченко срывался от негодования. — Правительство Путина сорвало внедрение сквозного цифрового планирования в министерствах на два квартала! Передача сырьевых лимитов на тульские оборонные заводы и Зеленоград парализована. Его чиновники требуют проведения коммерческих тендеров! Они оценивают риски, составляют таблицы и ссылаются на ведомственные инструкции девяносто третьего года! Они хоронят «Большую Сборку» в бумажном навозе!
Громов, сидевший за столом, молча выслушал академика. Его лицо казалось высеченным из камня. Повернув голову к полковнику Савельеву, стоявшему у двери, он негромко скомандовал:
— Степан Андреевич, забирайте распечатки. Вы свободны. Полковник, подождите в приемной. Владимир Владимирович, останьтесь.
Когда тяжелая дверь за Савельевым и Радченко закрылась, в кабинете воцарилась зловещая тишина. Громов медленно поднялся, подошел к окну, за которым шумела ночная ноябрьская метель, а затем повернулся к замершему у стола Путину.
— Владимир Владимирович, вы прекрасный, исполнительный человек, — тихо, но с пугающим весом произнес Громов, чеканя каждое слово. — Но вы мыслите категориями компромиссов. Вы пытаетесь договориться с аппаратом, который нужно просто ломать через колено. Страна находится на военном положении. У нас колоссальный кадровый и временной дефицит. Мир вокруг нас стремительно катится к кризису, а ваши министерства играют в демократию, регламенты и юридические согласования.
Путин попытался возразить, его голос прозвучал твердо, но в нем чувствовалось скрытое оборонительное напряжение:
— Виктор Николаевич, если мы полностью проигнорируем регламенты исполнительной власти и начнем рубить наотмашь, министерства просто перестанут функционировать. Начнется хаос на местах, вертикаль управления потеряет управляемость. Правовые нормы — это не просто бумажки, это каркас...
— Наш каркас — это воля и математический баланс, — жестко перебил его Громов, сделав шаг вперед. Его взгляд намертво пригвоздил Премьера к месту. — Нам не нужен юрист во главе Совета Министров, Владимир Владимирович. Нам не нужен человек, лавирующий между чиновниками. Нам нужен комиссар с маузером и калькулятором. Либо директива Высшего Государственного Совета исполняется в течение двадцати четырех часов, либо министр отправляется на лесоповал по Статье первой. Третьего не дано.
Путин замолчал, понимая, что любые аргументы из прошлой, ельцинской политической жизни здесь больше не работают. Системы столкнулись, и классическое гражданское управление проиграло мобилизационному Монолиту.

Тихая отставка. Новый курс (Декабрь 2003)
В середине декабря 2003 года по коридорам министерств и ведомств прошел едва уловимый, но леденящий сквозняк. Газеты вышли с коротким, в один абзац, информационным сообщением ТАСС: сухим указом Высшего Государственного Совета Владимир Владимирович Путин освобождался от должности Председателя Совета Министров «в связи с переходом на другую работу».
Его новым назначением стала подчеркнуто техническая, скромная должность руководителя Дирекции по формированию стратегических материальных резервов на Дальнем Востоке. Никаких публичных разоблачений, громких скандалов или обвинений в предательстве — Громов не устраивал политических шоу там, где требовалась хирургическая системная коррекция. Путин уехал в Хабаровск ночным поездом, без свиты и телекамер.
Но номенклатура и старый чиновничий аппарат считали этот сигнал мгновенно и безошибочно. Вся вертикаль власти замерла в священном ужасе. Система получила четкий, недвусмысленный урок: неприкасаемых нет. Если даже исполнительный и лично преданный делу Путин был отстранен за излишнее юридическое буквоедство, то любого министра или губернатора за малейшую попытку затянуть согласование ждала не просто отставка, а прямой подвал Лефортово по Статье первой. Эпоха компромиссов, аппаратных игр и полумер закончилась окончательно.
На освободившееся кресло Председателя Совета Министров Громов своим решением назначил человека принципиально иной закалки — жесткого, сурового технократа старой советской школы, чье имя ассоциировалось исключительно с безупречным и беспощадным выполнением сверхзадач. Это был управленец, не знавший жалости ни к себе, ни к подчиненным, для которого не существовало понятий «объективные трудности» или «ведомственный регламент».
В первый же день своего назначения новый Премьер собрал расширенное заседание Кабинета министров. Он не стал садиться в глубокое кресло — остался стоять, положив на трибуну перед собой не папки с отчетами, а кибернетические графики дефицита, предоставленные Радченко.
— Слушайте меня внимательно, товарищи министры, — его голос, хриплый и резкий, прозвучал в зале заседаний как лязг затвора. — Времена, когда вы могли месяцами перебрасываться бумажками и искать «баланс интересов», ушли вместе с прежним руководством. Мне плевать на ваши инструкции девяносто третьего года. У меня на столе — балансовая матрица ОГАС. Если академик Радченко зажигает на моем мониторе красный маркер задержки по вашему ведомству, у вас есть ровно двенадцать часов на ликвидацию прорыва.
Премьер облокотился на трибуну, и его тяжелый взгляд прошил притихший зал:
— На тринадцатый час я не буду требовать от вас объяснительных. Я просто передам материалы генералу Савельеву как акт умышленного экономического саботажа. Мы строим Монолит, и те шестеренки, которые скрипят или пытаются крутиться в обратную сторону, будут заменены явочным порядком. Директивы Высшего Государственного Совета отныне внедряются со скоростью пулеметной очереди. За работу, товарищи.
Бюрократическое болото Белого дома было осушено за неделю. Аппарат правительства превратился в отточенный, бездушный и невероятно эффективный приводной ремень диктатуры Громова. Вся исполнительная власть страны была переведена на жесткий, круглосуточный режим штурма. Впереди был 2004 год — год окончательной фиксации Силового Каркаса перед великим прыжком «Большой Сборки».

ГЛАВА 7. ИСТЕРИКА ЗАПАДА И СИЛОВОЙ КАРКАС (2004)

Прямая угроза. Ультиматум Вашингтона (Февраль 2004)
В феврале 2004 года геополитическое противостояние достигло высшей точки кипения. Западный мир, ошеломленный и напуганный показательной физической ликвидацией олигархического класса и полной экспроприацией транснациональных активов, сорвался в открытую, неконтролируемую истерику.
Экран огромного телевизора в кабинете Громова транслировал экстренный выпуск CNN из Вашингтона. Под бьющей по нервам багровой плашкой «Кризис в Москве» транслировалось заседание Совета Безопасности США. На трибуне, жестко чеканя слова, стоял государственный секретарь. На его лице читалась смесь ярости и подспудного, глубинного страха.
— Действия клики Громова в Москве перешли все мыслимые границы международного права и человеческой морали, — гремел из динамиков синхронный перевод. — Варварская казнь законных собственников крупнейших компаний, уничтожение частной собственности и установление тоталитарного режима заставляют нас объявить Россию новой «осью зла» и безжалостной террористической диктатурой. Мы требуем немедленного возврата активов и прекращения массовых репрессий.
Далее диктор ледяным тоном зачитал пункты ультиматума коалиции: Вашингтон и Брюссель вводили беспрецедентную, тотальную экономическую блокаду России. Замораживались все государственные и частные корреспондентские счета РФ за рубежом, вводилось строжайшее эмбарго на покупку российской нефти, газа и металлов. Одновременно с этим Пентагон отдавал приказ о развертывании авианосных ударных групп в Норвежском и Средиземном морях. В западной прессе Громова открыто клеймили «Красным диктатором», а ведущие аналитики открыто рассуждали о неизбежности «гуманитарной военной интервенции» для наведения порядка на ядерном пространстве.
Громов слушал этот поток угроз абсолютно спокойно. На его лице не дрогнул ни один мускул. В кабинете за длинным столом сидели только двое — министр обороны генерал Ахмедов и академик Радченко. Никакой паники, суеты или растерянности не было и в помине. Для Высшего Государственного Совета эта реакция Запада была давно просчитанным, неизбежным этапом хирургического отсечения России от колониальной мировой системы.
Громов не спеша подошел к телевизору и одним щелчком тумблера погасил беснующуюся американскую студию. В наступившей тишине отчетливо заскрипело перо — Громов вернулся к столу и придвинул к себе три заранее подготовленных указа.
— Ну что ж, товарищи, маски сброшены. Нас пугают изоляцией те, кто сам банкротит свою финансовую систему, — негромко, но с железной уверенностью произнес Громов. — Степан Андреевич, ваш чертеж готов к автономному режиму?
Радченко уверенно кивнул, поправив очки:
— Контур ОГАС полностью самодостаточен, Виктор Николаевич. Замораживание долларовых счетов для нас — не удар, а избавление от удавки. Наш внутренний баланс производства и потребления не зависит от индексов Нью-Йоркской биржи. Мы прекращаем любые транзакции в чужой валюте. Вся внешняя торговля с этого дня переводится исключительно на золотой рубль и прямые, бартерные клиринговые соглашения с азиатскими партнерами. Сырье пойдет только тем, кто платит реальным золотом, станками и технологиями.
Громов размашисто, уверенно поставил подписи под документами. Это был официальный, окончательный разрыв с прошлым.
— Наш ответ Монолита, — Громов передал бумаги секретарю. — Россия официально заявляет о выходе из Совета Европы, Международного валютного фонда и Всемирного банка. Мы прекращаем признавать юрисдикцию любых международных судов. Хватит кормить чужих паразитов и выслушивать их нотации. Мы закрываем внутренний периметр.
Громов повернулся к генералу Ахмедову, и его взгляд стал пугающе острым:
— Рустам Хасанович, Вашингтон перебрасывает авианосцы к нашим границам. Они думают, что имеют дело с Горбачевым или пьяным Ельциным. Пора показать им наш главный, стальной аргумент. Прогревайте моторы. Возьмите их за горло так, чтобы они боялись даже громко дышать в сторону России.

«Периметр» на дежурстве. Стальной аргумент Громова (Май 2004)
В мае 2004 года, когда американские авианосные ударные группы подошли к критической черте в Баренцевом море, Громов и генерал Ахмедов развернули аргумент, против которого у монетаристского Запада не было защиты. Полномасштабные, демонстративные учения сил стратегического сдерживания начались без предварительного уведомления международных наблюдателей.
В глухой южноуральской тайге, среди вековых сосен и скалистых ущелий, глухо задрожала земля. Тяжелые, многотонные защитные крылья подземных силосов медленно, со скрежетом уходили в пазы. Из бетонных недр, окутанных шлейфами морозного пускового пара, на боевое дежурство поднимались грозные, антрацитово-черные туши межконтинентальных баллистических ракет «Воевода» — тех самых, которые в натовских штабах со священным ужасом именовали «Satan». Каждая такая ракета несла в себе разделяющуюся головную часть, способную в одиночку превратить целое побережье континента в безжизненную пустыню.
Одновременно с этим на глухих, засекреченных железнодорожных ветках Сибири и Севера раздвигались крыши невзрачных рефрижераторных составов. Боевые железнодорожные ракетные комплексы «Молодец», которые Ахмедов железной рукой вырвал из-под американского ножа для утилизации в 2000 году, выходили на огневые позиции. Неуловимые «поезда-призраки» заняли свои квадраты, нацелив монолитные конусы твердотопливных ракет в зенит. Автоматическая система боевого управления «Периметр», очищенная программистами Радченко от любых потенциальных западных закладок, пульсировала ровным зеленым светом готовности.
В подземном бункере Ситуационного центра Кремля раздался резкий, прерывистый зуммер. На пульте правительственной связи загорелся багровый индикатор — Вашингтон запрашивал экстренный сеанс по закрытой спутниковой линии.
Громов не спеша взял тяжелую трубку спецсвязи. На другом конце провода, сквозь шипение зашифрованного канала, слышалось тяжелое, прерывистое дыхание Президента США.
— Господин Громов, ваши действия в акватории северных морей и развертывание БЖРК нарушают все соглашения по ОСВ, — раздался из динамика напряженный, сорванный на фальцет голос американского лидера. — Это прямая провокация против свободного мира. Мы требуем остановить предстартовую подготовку. Вы ставите планету на грань ядерного коллапса!
Громов слушал его, не перебивая, сохраняя леденящее, абсолютное спокойствие. Когда президент выговорился, Громов заговорил — тихо, ровно, но с такой свинцовой, безжалостной убежденностью, что в зале Совбеза замерли даже операторы связи.
— Слушайте меня внимательно, господин Президент, — чеканя каждое слово, произнес Громов. — Ноты и меморандумы закончились. Я зачитываю вам официальное решение Высшего Государственного Совета. Любая попытка ваших авианосцев заблокировать наши морские порты, любая попытка нарушить суверенное воздушное пространство России или досмотреть наши торговые суда под флагом Победы будет мгновенно расценена как акт прямой ядерной агрессии против нашей страны.
Громов сделал короткую, страшную паузу, давая переводчику в Белом доме точно передать смысл сказанного.
— Мы не собираемся воевать с вами на суше. У нас нет интереса к затяжным локальным конфликтам. При первой же фиксации угрозы по контуру «Периметра» мы просто сотрем ваши мегаполисы от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса в радиоактивный пепел. Нам терять нечего, господин Президент. Мы свою страну только что вернули из небытия и обратно её не отдадим. Решайте. У вас ровно двадцать минут, пока наши ракеты находятся в режиме предстартового зачета.
В трубке повисла мертвая, оглушительная тишина. Громов спокойно положил трубку на рычаг, даже не дожидаясь ответа.
Через пятнадцать минут на главном интерактивном экране Радченко багровые точки американских авианосных групп в Норвежском море дрогнули. Медленно, по широкой дуге, они начали разворачиваться обратно на запад, уходя от суверенных границ Монолита. Вашингтон дал задний ход. Стальной аргумент Громова остудил горячие головы в Пентагоне раз и навсегда. Блеф Запада был помножен на ноль.

Операция «Очищение». Стерильный контур (Сентябрь 2004)
Раннее сентябрьское утро встретило столицу глухим, давящим туманом. Пользуясь официально объявленным в стране положением чрезвычайной внешней угрозы, Высший Государственный Совет развязал руки ведомству полковника Савельева для проведения финальной, тотальной зачистки тыла. Операция, получившая в секретных циркулярах лаконичное название «Очищение», началась одновременно в семидесяти крупных городах страны.
Документы, собранные во второй части Синего тома, больше не пылились в сейфах. Спецотряды Савельева действовали с хирургической точностью и леденящей быстротой. Под корень, без права обжалования или международной апелляции, ликвидировались все иностранные некоммерческие организации, гуманитарные фонды, так называемые «институты развития» и либеральные редакции. Закрывались офисы, десятилетиями сидевшие на зарубежных грантах и выполнявшие роль идеологических шлюзов для разложения государственного организма. Вчерашние «рупоры свободы» и «независимые аналитики» испуганно молчали, глядя на тяжелые замки и государственные сургучные печати, ложившиеся на двери их студий и редакций.
Сетка очищения накрыла не только медиаполе. Удар был нанесен по среднему звену номенклатуры — самому опасному, саботирующему слою системы. Тысячи «агентов влияния», профессиональных грантополучателей и откровенно компрадорских чиновников, годами выстраивавших скрытое сопротивление директивам Громова, в течение нескольких недель были полностью выметены из высших учебных заведений, судов, региональных администраций и ключевых министерств.
В Шереметьево и на приграничных пропускных пунктах выстроились испуганные очереди из тех, кто успел сообразить, что прежние правила игры уничтожены. Те «эксперты» и советники, кто успел купить билет в один конец до лондонского или парижского рейса, бежали, бросая элитные московские квартиры и счета.
Остальным повезло меньше. Тех, чья подпись стояла под отчетами о саботаже внедрения программ Радченко или под скрытым финансированием из-за рубежа, ждал короткий закрытый трибунал. Без лишнего шума эшелоны с осужденными за экономический саботаж и государственную измену потянулись на восток. Вчерашние столичные карьеристы, рассуждавшие на фуршетах о «рыночных реформах» и «глобальном мире», теперь в грубых брезентовых робах осваивали лесозаготовки в глухой тайге и укладывали шпалы на новых сибирских железнодорожных магистралях, искупая вину перед страной реальным, тяжелым созидательным трудом.
…К декабрю 2004 года великая внутренняя хирургия была завершена. Хронологический контур между катастрофой прошлого и рывком в будущее был намертво замкнут.
Внутреннее пространство Российской Федерации стало абсолютно стерильным, монолитным и беспрекословно управляемым. «Пятая колонна», терзавшая и продававшая страну с начала девяностых, была ликвидирована полностью — и физически, и юридически. Государственная машина, очищенная от ржавчины компрадорства, карьеризма и чужеродного влияния, превратилась в идеально сбалансированное, остро заточенное орудие суверенной воли.
Поздней декабрьской ночью 2004 года в своем кремлевском кабинете Виктор Николаевич Громов сидел у камина. В комнате было тихо, лишь мерно потрескивали дрова. Громов взял со стола массивный, потрепанный Синий том, на страницах которого Савельев годами фиксировал имена, цифры и схемы предательства. Громов медленно закрыл его тяжелую обложку и уверенным движением убрал книгу в самый дальний ящик стального сейфа.
Этот аудит был окончен. Прошлое было осуждено и выжжено дотла.
Почва для «Большой Сборки», цифрового Госплана Радченко и колоссального демографического и экономического прыжка 2005 года была полностью готова. Монолит зафиксировал свои границы и замер перед броском в грядущую эпоху.

(Конец Второй части)