Арвид Ярнефельт Сойнтула

Сойнтула
Трёхактная пьеса
Автор: Арвид Ярнефельт
Порвоо, Werner S;derstr;m Osakeyhti;, 1924

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
ЙОХАННЕС — общественный реформатор, оратор
НИЙНА — его жена
ЖАН БОРГСТРЁМ (Нанне) — архитектор
КОМПА — адвокат
ЮРКИ — бывший студент, единомышленник Йоханнеса
АЙЛИ — его жена
АЛПЕРТИ — землевладелец из Остроботнии
ХУХТИАЛА — землевладелец из Хяме
ХЮВЯРИНЕН — землевладелец из Саво
ВЯЙНЁ — сын арендатора
ЭЭВА — его невеста
РИСТО — рабочий
Пожилые женщины: 1-я, 2-я, 3-я, 4-я, 5-я, 6-я
Парни: 1-й, 2-й, 3-й
Девушки: 1-я, 2-я, 3-я
СЛУГА (в первом действии)
ЙЕННИ — служанка (в третьем действии)
Рабочие, пожилые и молодые женщины, девушки, парни, дети.
Действие I — в Финляндии
Действие II — в Америке
Действие III — в Финляндии

Автор просит напечатать следующее примечание в театральных программках:
Колония под названием Сойнтула действительно существовала в Северной Америке, в Ванкувере, на острове Малкольм, в начале нынешнего века. Однако персонажи пьесы не имеют целью изображать конкретных участников той колонии — все образы созданы свободно, в художественных целях.
Арвид Ярнефельт

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Гостиная. В глубине, чуть левее от зрителя, дверь в просторную прихожую. В прихожей слева дверь, в глубине — входная дверь. Слева в гостиной, в дальней части — дверь, ближе — печь с открытым очагом, между ними — старинные напольные часы с редким маятником и глухим низким боем. Справа в глубине — дверь, ближе — рояль. В глубине — окно. Между ним и задней дверью — высокий трюмо с зеркальными полками. Убранство свидетельствует о значительном достатке: богатые портьеры на дверях и окнах, картины и гобелены на стенах, скульптуры в углах, толстые ковры на полу, роскошные светильники.
При открытии занавеса все двери закрыты.
АДВОКАТ КОМПА сидит в глубине, чуть правее, с пером в руке, перед ним бумага и чернильница на небрежно поставленном непокрытом столе. Его взгляд и рука с пером вопросительно обращены к Йоханнесу.
ЙОХАННЕС (стоит, повернувшись к адвокату, на переднем плане слева):
Нет, нет, я отказываюсь от своей доли имущества, которую я и не вносил в семейный очаг.
КОМПА (колеблется, не пишет; слегка приподнявшись): Но… (немного привстав) Уважаемые господа, мне несколько неловко сидеть здесь одному в качестве вашего гостя. Не соблаговолите ли вы…
НИЙНА (стоит на переднем плане справа): К сожалению, я не могу облегчить ваше затруднение. (Показывая в сторону Йоханнеса): Но…
ЙОХАННЕС (адвокату): Пожалуйста, продолжайте.
КОМПА: Как вам угодно. (Пишет некоторое время, затем просматривает бумаги и говорит важно): С нашей последней встречи я много размышлял об этом деле о разводе, и некоторые его стороны остаются для меня неясными. Поэтому я вынужден ещё раз побеспокоить вас несколькими вопросами.
НИЙНА: Спрашивайте, господин адвокат.
КОМПА: Уважаемая госпожа, почему вы не можете согласиться сопровождать мужа?
НИЙНА: Я не могу… Я люблю искусство, музыку, друзей, с которыми можно говорить. Но он хочет, чтобы мы переехали куда-то туда… туда… Он хочет, чтобы я навсегда осталась жить среди этих… среди его деревенщин. Этого я не могу. Никогда!
ЙОХАННЕС (адвокату): Видите сами — наши пути непоправимо расходятся.
КОМПА (к Нийне): С точки зрения закона можно сказать лишь одно: жена да следует за мужем.
НИЙНА: Вот как, с точки зрения закона. А с точки зрения разума? Весь его план — сплошная глупость! (Из-за движения Йоханнеса): Да, да — сейчас говорю я. Он собирается изменить мир. Ах, как прекрасно! Колония — рай посреди людей. Но ведь вся твоя идея изначально — чистая глу-по-сть! Глупость! Везти сотни людей в чужую страну, взяться быть их вождём, когда — когда —
КОМПА: Смею спросить, что значит «когда»?
НИЙНА: Когда человек не умеет даже собой руководить. Глупость! И всё же, возможно, я бы последовала за мужем, если бы это было действительно его собственной идеей. Но ведь всё это придумано его подстрекателем. Не перебивай. Именно так — я не обязана следовать воле самого отвратительного соблазнителя на свете. Этот человек — его кумир, но я его ненавижу. Хитёр, как змея, — но змея. Гадюка!
КОМПА: На каком основании вы считаете план вашего мужа столь — столь безрассудным?
НИЙНА: Господи, неужели вы сами не понимаете! Они хотят основать где-то на краю света колонию, где — как это нелепо — дети воспитываются сообща, ничего не принадлежит никому, и детей отрывают от матерей! И к тому же — они не собираются пользоваться деньгами — просто вот так, без ничего… Вы учёный правовед. Скажите мне прямо — разве это не глупость? Ну? (Подождав напрасно): Обязана ли жена по закону соглашаться на явные глупости? (Снова подождав): Обязана ли она жертвовать жизнью, домом, счастьем, родиной, друзьями…? (Раздражаясь от собственного волнения): Отвечайте!
КОМПА: Гм. Вы забываете, уважаемая госпожа, что существует большая, всё растущая политическая партия, идеи которой в конечном счёте направлены именно к тем же туманным образам, к коммунизму: к общности в воспитании, в труде, в имуществе.
НИЙНА: Ах да, социалисты.
ЙОХАННЕС (адвокату): Мы хотим прокладывать дорогу социалистам. Мы хотим показать миру, что согласие между людьми — это уже не недостижимая утопия, как вы выразились, а осуществимая реальность. Мы не можем оставаться на родине. Нам необходимо полностью отделиться от капиталистического общества. Нам нужно стать химически свободными от всего этого шумного мира конкуренции и угнетения. Мы создадим среди нас новое общество — образ того, что Святая Природа на самом деле замыслила для своих людей. И однажды люди ухватятся за это, как потерпевшие кораблекрушение хватаются за спасательный круг. Нам лишь нужно показать миру возможность такого общества. Думать и читать умеют не все, но картины понимает каждый. Мы должны показать людям картину — путь к новому согласию, к новой гармонии, к новому единению.
НИЙНА: Та-та-та-та-та… И новое единение начинается — разлукой!
ЙОХАННЕС (на миг теряет уверенность, ибо мысль для него нова, затем находит ответ): Если не хочешь развода — иди с нами!
НИЙНА: Никогда! Ни один закон не может принудить замужнюю женщину к авантюрам.
ЙОХАННЕС: Значит, разводимся.
НИЙНА: Ты не разведёшься!
ЙОХАННЕС: Разведусь!
КОМПА: Успокойтесь, друзья мои, оба. (С усмешкой): В юридических делах деловитость — единственное средство. Чувства — на время в угол.
Йоханнес и Нийна, которые в пылу спора приблизились друг к другу, снова расходятся по прежним местам.
КОМПА (пожимая плечами): Насколько я могу судить, в этом деле развод должен быть проведён в одностороннем порядке. В таком случае простые разногласия между супругами не являются достаточным основанием для развода.
НИЙНА: Прежде мы никогда так не ссорились. Но теперь не проходит и дня… И всё из-за этой глупости. У мужа и прежде бывали всякие идеи и планы исправить мир — он почти социалист, — но мы и тогда не ссорились. Но теперь является этот омерзительный соблазнитель, и теперь они хотят приступить якобы к осуществлению — представьте, к настоящему осуществлению! — того, что это такое… этой их «гармонии», и уже собрали вокруг себя сотни бедняг и собираются заказывать корабли…
КОМПА: Позвольте, уважаемая госпожа. Как ваш адвокат я должен спросить: не переросли ли эти разногласия когда-либо в нечто такое, что вылилось бы в — как бы выразиться — явные, доказуемые… мне несколько трудно… скажем, насильственные действия?
НИЙНА: То есть вы имеете в виду, не «дрались» ли мы. Иначе говоря — не пыталась ли я, например, выцарапать ему глаза. Ну что ж, Йоханнес, как обстоит дело на самом деле. Тогда, пожалуй, ты и впрямь мог бы получить развод.
ЙОХАННЕС (адвокату): Не понимаю вашего намерения.
НИЙНА (адвокату): Как раз перед тем, как вы вошли в эту комнату… Но я должна вам сообщить, что он намерен провести здесь, в этой гостиной, сегодня в пять часов собрание, на которое пригласил этого идиота со всей его отвратительной компанией…
Компа смотрит на карманные часы и сверяет их с настенными.
НИЙНА: Половина пятого… Я этого не допущу.
ЙОХАННЕС: Собрание всё равно состоится.
НИЙНА: Этот человек не переступит этот порог!
ЙОХАННЕС: Через полчаса.
НИЙНА: Никогда!
КОМПА: Но позвольте, уважаемые господа. Итак, «как раз перед моим приходом», как вы сказали, — произошло ли между вами что-либо — насильственное?
НИЙНА: Произошло.
КОМПА (готовится сделать письменную запись): Вот как, вот как.
НИЙНА (Йоханнесу): Ну, расскажи же.
ЙОХАННЕС: молчит.
НИЙНА: Во всяком случае, не я первая начала выталкивать тебя из этой комнаты в другую.
КОМПА (безнадёжно бросает перо): Вот как. Нет, уважаемые господа. (Йоханнесу): Значит, никаких насильственных действий. Придётся найти что-то иное, на чём можно основать одностороннее заявление о разводе.
НИЙНА: Наверняка найдётся что-то другое.
КОМПА: Вопрос, к которому я сейчас собираюсь обратиться, носит, однако, крайне деликатный характер, поэтому не знаю, осмелюсь ли коснуться его без вашего позволения.
НИЙНА: Тому, кто лежит на операционном столе, стыдиться не приходится. Пожалуйста.
КОМПА: Нет ли у вас, уважаемый господин, применительно к разводу какого-либо повода для недовольства, касающегося непосредственно — ваших супружеских отношений, совместной жизни?
ЙОХАННЕС: Есть.
Нийна резко вздрагивает.
ЙОХАННЕС: Именно это и является главным основанием моего заявления о разводе. Мой замысел — отнюдь не пустые слова, не жажда приключений и — тем более — не влияние какого-либо подстрекателя, как здесь пытались его заклеймить. Мой единомышленник — лишь острый, практический ум. Он организует то, что я планирую. Его помощь для меня существенна, его постоянное общество необходимо.
Нийна порывается что-то сказать.
ЙОХАННЕС: Слово за мной.
Нийна демонстративно идёт садиться на диван справа и делает вид, что читает газету.
ЙОХАННЕС: Своим острым умом он поддерживает и укрепляет меня там, где нужна поддержка, пусть порой и сдерживает полёт моих идей. Но сама идея — моя. Она родилась в этой душе, она развивалась годами и теперь наконец созрела. Она — мысль моих мыслей, биение моей крови, моя жизнь. И во имя неё я хочу быть свободным от всего, что меня связывает, от всего, что стремится сковать мои мысли, от всего, что способно парализовать мою энергию и подтачивать силы моего духа.
НИЙНА: То, что ты великий оратор, я всегда знала.
ЙОХАННЕС: Во имя неё, говорю я, я хочу быть свободным и от половой жизни — и прежде всего именно от неё.
НИЙНА (с интересом): Вот это ты мог бы объяснить и мне когда-нибудь!
ЙОХАННЕС: Половая страсть пришла в противоречие с моей идеей. Я в ней не нуждаюсь, она для меня несущественна, а как обязанность — противна.
НИЙНА: Но разве я хоть словом когда-либо выражала недовольство твоей воздержанностью?
ЙОХАННЕС: «Воздержанностью»! Это навсегда! Я живу для идеи, и моё решение — быть свободным навечно. Непоколебимое, бесповоротное решение!
КОМПА: С точки зрения закона такой непоправимый разрыв супружеских отношений вполне достаточен как основание для развода.
НИЙНА (беспокойно): Ах, вы хотите опутать меня сетями — вижу это. Мне нужна помощь. (Идёт в глубину, распахивает правую дверь): Нанне, иди сюда!
На пороге появляется Жан Боргстрём, останавливается в нерешительности.
НИЙНА (возвращаясь на место): Иди, иди же.
Боргстрём приближается к Нийне.
НИЙНА: Слушай, Нанне, они собираются объяснить…
БОРГСТРЁМ (успокаивающе, сердечно): Нийна! Успокойся, Нийна. Я слышал каждое слово — объяснения не нужны. (Оглядывается): Но всё же представь нас.
НИЙНА (адвокату): Архитектор Жан Боргстрём. (К Боргстрёму): Адвокат, нотариус… (Не может вспомнить имени): Простите.
КОМПА: Компа. (Пожав руку Боргстрёму): Я здесь в роли адвоката, и, с позволения сказать, — несколько неуместно приводить адвоката перед адвокатом. Впрочем, если угодно, охотно уступлю вам место. (Отступая к Йоханнесу): Кому-нибудь из двоих.
НИЙНА: Он — друг дома и всё знает. Он объяснит вам от моего имени. (Горячо шепчется с Боргстрёмом, умоляет, целует его)
КОМПА (приближаясь к Йоханнесу): Гм?
БОРГСТРЁМ: Мне всё равно. Он не юрист.
КОМПА (тихо): Нет ли между этими двумя чего-нибудь?
ЙОХАННЕС (качает головой): Не думаю.
КОМПА: Жаль. Отложим на время?
ЙОХАННЕС: Решение должно быть принято до пяти. Пожалуйста, продолжайте.
КОМПА (снова садится за стол): Как я уже сказал, отказ от исполнения супружеских обязанностей является с точки зрения закона вполне достаточным основанием для развода.
НИЙНА (беспокойно, к Боргстрёму): Нанне, говори же!
БОРГСТРЁМ: Успокойся, здесь нет ничего страшного. (Адвокату): Вы, конечно, правы. Если бы уважаемая госпожа пожелала на основании отказа мужа от супружеских отношений ходатайствовать об одностороннем разводе, она его, несомненно, получила бы — вопреки воле мужа. Но я не могу понять, каким образом её муж может, ссылаясь на собственный отказ, получить развод вопреки воле жены?
НИЙНА: Именно так, Нанне, именно так! Браво!
КОМПА: Вы, конечно, господин… (Делает вид, что не помнит имени): господин адвокат, не можете себе представить, что какая-либо замужняя женщина согласна на супружескую жизнь без супружеской жизни?
БОРГСТРЁМ: Именно это в данном случае и предполагаю.
КОМПА: Уважаемая госпожа, ответьте сами за себя: вы действительно довольны такой перспективой на будущее?
НИЙНА: Вполне.
Компа с безнадёжным видом захлопывает свой портфель.
ЙОХАННЕС (почти в бурном возбуждении): В таком случае речь идёт лишь о нескольких жалких акциях, которых ты боишься лишиться. Деньги можешь оставить себе все, как я уже сказал. Я не покупаю свою свободу! (Адвокату): Отказываюсь от своей доли имущества. Внесите в условия развода.
Компа прилежно пишет в течение следующего диалога.
НИЙНА (спокойно и с достоинством): Не понимаю, почему ты подозреваешь во мне столь низкие побуждения — если и я соглашаюсь на воздержание. Напротив, я уважаю тебя за твою силу и в таком виде ценю тебя больше, чем во время твоей несдержанности. Поверь мне, дело только в твоей «идее». (Снова горячась): Я не могу заставить себя участвовать в явном безрассудстве — не возражай — это безрассудство! Это умственная близорукость! Это легкомыслие!
БОРГСТРЁМ: Нийна!
НИЙНА (к Боргстрёму): Ты сам говорил, что у людей порой размягчается мозг! (К Йоханнесу): Это идиотство, невозможно, глупо, глупо, глупо!
Компа берёт портфель и поднимается.
СЛУГА (в форменной одежде, после стука входит через заднюю дверь):
Некий господин без визитной карточки.
НИЙНА: Как его зовут?
СЛУГА: Господин Юрки.
НИЙНА: Скажите господину Юрки, что его не могут принять.
ЙОХАННЕС: Попросите господина Юрки войти.
Слуга уходит.
НИЙНА: Этот человек не переступит этот порог.
Йоханнес идёт к задней двери, открывает её.
Юрки на пороге, с неуверенным видом оглядывает незнакомую обстановку.
Компа и Боргстрём поворачиваются к вошедшему.
НИЙНА (быстро достаёт из ящика стола револьвер, обращаясь к Юрки):
Стойте. Я вас не принимаю.
ЙОХАННЕС: Входи.
НИЙНА (направляет револьвер на Юрки): Вы не переступите порог!
БОРГСТРЁМ (хватает Нийну за руку): Нийна! Нийна, что ты делаешь!
НИЙНА: Выброси его вон! Этот человек не должен сюда приходить, не должен, не должен! (Под принуждением Боргстрёма бессильно падает на диван, разражаясь истерическим плачем. Револьвер остаётся в руке Боргстрёма.)
КОМПА (к Йоханнесу): Ещё минуту — и наше дело счастливо разрешится. (К Юрки, который собирается уйти): Нет, нет, останьтесь, минуту. (Снова садится за стол, достаёт из портфеля деловую бумагу): Вместе с вами мы — двое незаинтересованных свидетелей того, что разногласия между этими супругами действительно — по меньшей мере со стороны уважаемой госпожи — вылились в явные насильственные действия.
Нийна резко вскакивает.
КОМПА (к Юрки): Вы видели, что госпожа направила револьвер на своего мужа?
ЮРКИ: Что-то в этом роде здесь произошло.
БОРГСТРЁМ: Револьвер был направлен на вошедшего. Я тоже незаинтересованный свидетель.
КОМПА: В вашей незаинтересованности нет пока ещё гарантий. Вы целовались.
НИЙНА (кричит): Я собиралась застрелить того человека.
КОМПА: Вы собирались застрелить…? (К Боргстрёму): Покажите мне револьвер. (Берёт револьвер из руки Боргстрёма, открывает замок, подносит к Юрки): Что скажете об этом?
ЮРКИ (с усмешкой): Все патроны на месте.
ЙОХАННЕС: Револьвер мой.
КОМПА (делает Йоханнесу знак молчать; к Юрки): Не забывайте: «Я собиралась застрелить того человека».
БОРГСТРЁМ: «Того человека».
КОМПА: Родительный или винительный падеж — безразлично. Хорошо, что и вы помните. (Изображая примирительность): Но я всё же не хочу быть жестоким с дамами. Подпишите, уважаемая госпожа, этот документ — это двустороннее заявление о разводе — (предлагает бумагу Нийне): — и мы готовы забыть об инциденте.
БОРГСТРЁМ (к Нийне): Теперь тебе нужно подписать, Нийна.
НИЙНА: Что ты говоришь? Ты тоже против меня!
БОРГСТРЁМ: Ты проиграла, Нийна, бедняжка. Он угрожает донести о покушении на убийство.
Нийна в ужасе оглядывается, хватается за голову.
ЮРКИ: Вот документ, вот чернила, вот перо. Мы же не так жестоки.
НИЙНА (к Йоханнесу): Этого не может быть твоим намерением.
ЙОХАННЕС: Я передал всё в руки своего адвоката.
НИЙНА (помолчав, медленно, безнадёжно, решительно): Вот как! (Медленно подходит к столу, обмакивает перо, но рука дрожит — она протягивает другую руку Боргстрёму, затем подписывает бумагу. Перо выпадает из её рук.)
КОМПА (поднимает перо): И ещё вот эта открытая доверенность.
НИЙНА (подписывает; к Йоханнесу): Прощай, Йоханнес! (Уходит, поддерживаемая Боргстрёмом, направо.)
Компа прижимает промокательную бумагу к документу и кладёт его в портфель.
Настенные часы бьют пять.
КОМПА (смотрит на карманные часы, подходит к Йоханнесу и говорит тихо, торжествующе): Пять часов.
Йоханнес выходит из подавленного оцепенения, готовый выполнить всё, что от него потребуют.
КОМПА: Нет, нет, не хочу задерживать ваше собрание. Можете подписать при остальных — заодно удостоверим подписи. (К Юрки): Имею честь… (Жмёт руку Юрки, затем Йоханнесу и уходит через заднюю дверь.)
ЮРКИ: Довольно ловкий юрист! Такого исхода я и сам не ожидал.
ЙОХАННЕС: Это было отвратительно! (Тяжело опускается на диван слева.)
ЮРКИ (собирается открыть заднюю дверь): Некоторые из них уже подошли.
ЙОХАННЕС: Подожди минуту.
ЮРКИ: Сегодня я получил дорожные деньги в общую кассу. У нас хорошие новости — новые участники: один холостой из Остроботнии, другой из Хяме, тоже бездетный, третий — мужик из Саво, жена с ребятишками пока остаётся. (Видя, что Йоханнес всё не оживляется): Они продали свои земли и имения. Обещают отдать в общее дело до последней копейки. Ну что скажешь? — Что тебя гнетёт? Ведь ты наконец-то свободен!
ЙОХАННЕС: Я свободен — без этой отвратительной сцены едва ли бы был. Нийна только что сказала слово, которое поразило меня в самую глубину. Я упал на землю, словно птица, подстреленная в полёте.
Заднюю дверь слегка приоткрывают. Видна группа людей, готовящихся войти.
ЮРКИ: Подождите.
Дверь закрывается.
ЮРКИ: Если тебя клонит в сон — ляг на минуту. У нас есть время ждать.
ЙОХАННЕС (вздыхает): Если б я всё же попытался уговорить её!
ЮРКИ: Поехать с нами?
ЙОХАННЕС: Какой, думаешь, стала бы наша жизнь тогда?
ЮРКИ: Ты в своём уме? Она нас ненавидит!
ЙОХАННЕС: Может быть, научилась бы любить.
ЮРКИ (деловым, энергично-жёстким тоном): Что же она тебе сказала?
ЙОХАННЕС: Она в каком-то смысле была права. Я якобы хочу объединить людей в новую гармонию, но начинаю свою идею разрывом — разводом, разладом.
ЮРКИ: Послушай, есть у тебя табак?
ЙОХАННЕС (рассеянно): Там. Вон там.
ЮРКИ (у трюмо у задней стены): Хорошо. Это те самые турецкие. (Неторопливо закуривает, делает глубокие затяжки, затем садится поблизости от Йоханнеса, спинкой стула вперёд, говорит с нарочитым спокойствием): Она могла бы дать тебе ещё более суровые нравственные упрёки. Ведь ты расстаёшься и со всей этой страной — так же, как расстаёшься с ней. (Помолчав, ожидая эффекта): Ведь ты рвёшь все связи с этим капиталистическим обществом, которое свистит на твои идеи.
ЙОХАННЕС: Рву полностью, полностью!
ЮРКИ: Как и она свистит на них.
ЙОХАННЕС (с усмешкой): И впрямь свистит!
ЮРКИ: Поносит, ненавидит, презирает твою идею, которая для тебя дороже тебя самого.
ЙОХАННЕС: Ты прав. Я и моя идея — одно.
ЮРКИ: Но в тебе всё же сидит ещё немного закваски старого мира.
Йоханнес пытается выдохнуть с собой своё настроение.
ЮРКИ: Это собрание — важнейшее из важных. Сейчас решается всё. Океанский пароход заказан.
ЙОХАННЕС: Я знаю, знаю.
ЮРКИ: Тогда зажги им душу лучшей своей речью!
ЙОХАННЕС: Ох, ещё и говорить надо! Ты же знаешь, я не могу притворяться в воодушевлении.
ЮРКИ: Тогда выпей что-нибудь. Многие видят тебя впервые. Весны, солнечного света, бодрости, надежды, отваги, жизненного пламени — вот что ты должен вдохнуть в них перед отплытием. Я на это не способен! (Идёт открывать заднюю дверь): Но сейчас это необходимо. Необходимо!
Йоханнес встаёт, отворачивается, переходит на передний план.
ЮРКИ (открывает дверь): Входите, входите.
Группа людей — образованные рабочие и крестьяне, мужчины и женщины, молодые и постарше, а также несколько детей — входит медленно, поначалу не удерживаясь, чтобы разглядеть потолок, стены и убранство зала.
ЮРКИ: Входите, входите смелее! (Вновь прибывшим): Здравствуй, Алперти, Хухтиала, здравствуй, Хювяринен. Вот он — наш вождь.
ЙОХАННЕС: Добро пожаловать, братья и сёстры. Садитесь. Будьте как дома. (Жмёт руку каждому, стараясь перекинуться словом с каждым.)
ЮРКИ: Ну да, мы же все как одна семья. Садитесь, садитесь. И Леэна пришла — с вещами! Сюда, сюда, вот так, вот так. (Услужливо собирает в кучу у задней стены вещи и узлы гостей, отодвигает столы и стулья от середины комнаты.)
1-я ЖЕНЩИНА: Так что же, едем наконец?
ЮРКИ: Едем, едем, как иначе. Океанский пароход уже заказан.
НЕСКОЛЬКО ИЗ ГРУППЫ: Океанский пароход!
ЮРКИ (вытаскивает карту из нагрудного кармана, между прочим): Вот карта. Вот так пойдём. Отсюда туда. Затем 22-го на океанском пароходе из Ливерпуля — вот в этом направлении. (Передаёт карту и продолжает расстановку.)
Большинство собравшихся группируются вокруг карты, тянутся к ней. Поднимается говор, в котором часто слышатся слова «океанский пароход», «22-го» и другие слова, связанные с поездкой.
ЮРКИ (к Йоханнесу, который остановился в рукопожатиях у новоприбывших): Вот новые наши братья: Алперти из Остроботнии, Хухтиала из Хяме, Хювяринен из Саво.
ХЮВЯРИНЕН (к Йоханнесу): Как же нам вас не знать. О! Ваши статьи в газетах читали. И я их знаю наизусть. У нас оттуда многие хотели бы ехать — только б сначала управились со своими делами…
ЮРКИ: Ну что, Хювяринен уже продал дом?
ХЮВЯРИНЕН: Не совсем ещё. Видите ли… Но управляющий потом устроит, а жена привезёт деньги, когда приедет.
ЙОХАННЕС: Правильно думаешь, Хювяринен. Сначала посмотрим, что выйдет из нашего дела, потом…
ХЮВЯРИНЕН: Выйдет, хорошее выйдет. Так это и есть наш вождь.
Ну и статный мужик. (Готовится как бы произнести речь): Как Моисей в древности вывел детей Израиля из Египта в землю обетованную…
Юрки сильно хлопает Хювяринена по плечу. Они смеясь обнимаются.
ХЮВЯРИНЕН: Да, да, читали в газетах.
ХУХТИАЛА (немного хмуро): У нас продано. Отнёс деньги в банк.
ЮРКИ (шутливо): Ну, хяметялайнен всегда держится за своё.
ХУХТИАЛА: И держится. Вот квитанция. Как прибудем — снимем, когда убедимся.
АЛПЕРТИ (достаёт из нагрудного кармана пачку банкнот, даёт Йоханнесу):
За новый дом — цену старого.
Йоханнес берёт деньги, передаёт Юрки.
Со стороны группы, рассматривающей карту, раздаётся взрыв смеха, привлекающий и остальных.
ЮРКИ (к Йоханнесу, который снова отошёл на передний план): Никак не можешь слова сказать!
ЙОХАННЕС: В каком-нибудь другом месте. Здесь я уже не дома. Стены давят меня, потолок давит на голову.
ЮРКИ (с сдержанной яростью): Вот чёрт!
Айли незадолго до этого появилась в прихожей, сняла верхнее платье, входит через заднюю дверь, осторожно приближается к Юрки, который её не замечает.
ЙОХАННЕС: Говорить без вдохновения для меня — то же, что лгать.
Айли касается сзади Юрки за рукав.
ЮРКИ: Да, вот — позволь представить тебе мою молодую жену.
ЙОХАННЕС: Она? Послушай, я ведь ещё не поздравил тебя. (Жмёт руку Юрки, глядя на Айли, в которую влюбляется с первой же минуты.)
ЮРКИ: Ну, ну, пустяки! Жена у меня должна же быть.
ЙОХАННЕС (берёт Айли за руку): Намерена ли ехать с нами?
АЙЛИ: Да.
ЙОХАННЕС: За океан, через безмерные пространства материков.
АЙЛИ: Да.
ЙОХАННЕС: Следовать в неизвестное будущее — может быть, терпеть лишения, может быть, болеть, может быть, оставаться без помощи врача, может быть — тосковать по старым родным тропам, по друзьям, по близким? — Глаза смотрят на меня открыто, полные радости.
Остальные присутствующие постепенно оставили карту — пока все не стали напряжённо слушать слова Йоханнеса.
АЙЛИ: Я пойду за вами хоть с закрытыми глазами.
ЙОХАННЕС: Говори мне «ты», сестра. Я — Юхо. А ты?
АЙЛИ: Айли.
ЙОХАННЕС: Значит, есть всё же женщины, способные чем-то пожертвовать ради идеи.
1-я ЖЕНЩИНА (с гордостью указывая на 2-ю женщину): Есть такие.
Руки Йоханнеса и Айли разъединяются.
2-я женщина вывела двоих детей-подростков вперёд, чтобы показать им вождя.
ЙОХАННЕС (поворачиваясь к 2-й женщине): Способные пожертвовать даже своими детьми ради идеи! (Берёт одного из детей на руки.)
2-я ЖЕНЩИНА: Уже на руках у нового дяди! Вот так стряхнём беды и с плеч детей — не увидят они ни вина, ни карт, ни разврата. (Плачет.)
ЙОХАННЕС (отдав ребёнка Айли, которая тоже наклонялась к детям): Да, братья, сёстры! Беды столетий мы стряхнём с наших плеч! (Полный воодушевления): «За новый дом — цену старого!» «За новый дом!» — сказал только что наш товарищ из Остроботнии, когда вложил в наши руки цену своего дома. Он верит нам, он любит нас, он называет нас своим новым домом. Пусть и нас воодушевит эта мысль. Разрыв со старым обществом — разрыв, говорю я! Беспощадно — все связи, все мосты для отступления — в огонь! Прочь, прочь от старого! За новый дом!
Но что принесут в новый дом те, кому не было чего продать? Неужели ничего? Всю свою жизнь, свой труд, силу своих жил, которую раздувает воодушевление и жажда деятельности! И я принадлежу к тем, кто не принесёт в новый дом ничего иного: все мои связи со старым я разорвал, имущество своё потерял, судьба не позволила мне отдать его своей идее. Мир хочет держать своё. Пусть так. Значит, и мне дано принести лишь свои руки, голову и сердце. Мир свистит, смеётся и насмехается надо мной: мы-де погибнем в собственном начинании, умрём с голоду! Разве нет среди нас пахарей, сеятелей?
ГОЛОСА ИЗ ТОЛПЫ: Есть!
ЙОХАННЕС: Мы-де замёрзнем под дождями! Разве нет среди нас плотников!
ГОЛОСА ИЗ ТОЛПЫ: Здесь мы!
ЙОХАННЕС: Разве нет сапожников, портных, кузнецов, механиков, пильщиков!
На вопросы из толпы всё с большим воодушевлением раздаётся: «Здесь мы!»
ЙОХАННЕС: Нас сотни — и мы замёрзнем! Одно правда: много труда нам предстоит. Но даже тяжёлый труд будет для нас только радостью и весельем. Он не будет для нас проклятием, как для рабов старого мира, служащих прихвостням капитала. Нет! Наш труд будет нашим собственным трудом. Наконец-то рабочий получит весь плод своего труда! Наконец-то он будет трудиться для себя! Наконец-то земля будет принадлежать тому, кто её копал, лес — тому, кто валил сосны, уловистое место — тому, кто вязал невод. Наконец-то! Какая освобождающая радость! Разве напрасно птица щебечет посреди повседневного труда? Разве напрасно жаворонок в разгар своих гнездовых забот возносится к небесам, чтобы петь во всё горло? Так и мы! Так и мы, говорю я! — А мир ещё упрекает нас, что мы якобы хотим уединиться ради своего особого счастья. Да, уединиться — но лишь как уединяется человек, который уходит в чащу прокладывать новую дорогу. Ибо прокладывать дорогу мы идём — новый путь для людей. Здесь уже не помогут мудрствования учёных, не помогут теории, просеивания, многословие. Этот путь нам нужно показать миру делом. Осуществление нашей идеи означает не только наше личное счастье — но счастье всего мира! Не ради себя — ради мира! Наша идея облагораживает нас! — Да, дорогие единомышленники, братья, сёстры, наша идея сделала нас родственниками. В мире, который мы сейчас покидаем, плоть и кровь делают людей родными, и они копят друг другу наследства и грабят, и ссорятся. Но нас делает братьями и сёстрами идея. И когда-нибудь мы покажем миру, что это — более высокая и прочная основа родства! Братья, сёстры, вместе осмелимся, вместе победим или погибнем! Руки — в руки, пальцы — в пальцы!
Все в восторге, радостно жмут руки или обнимают друг друга.
ЮРКИ (к Йоханнесу): Вот это речь!
ЙОХАННЕС (берёт Айли за руку): Это ты дала мне силу!
ХЮВЯРИНЕН (указывая на Вяйнё и Ээву, которые влюблены друг в друга): Но как же этих Вяйнё и Ээву обвенчают, если мы останемся без священника?
Все весело смеются.
ЙОХАННЕС: Ну, ну, придумаем что-нибудь. Пока побудьте как брат и сестра. Там уже сыграем свадьбу!
ХЮВЯРИНЕН: Пир на весь мир для начала!
МОЛОДЫЕ: Свадебные костры запалить! Танцы!
ЙОХАННЕС (к Айли): А теперь ты, моя самая младшая сестра, — дай же имя нашему новому обществу.
АЙЛИ: Я?!
ДРУГИЕ: Именно ты, ты, ты!
ЙОХАННЕС: Звучное имя нашей гармонии.
АЙЛИ (в нерешительности): Ну… пусть тогда будет — Сойнтула.
ДРУГИЕ (в восхищении, не одновременно): Сойнтула!
ЙОХАННЕС: Хорошо. Пусть будет Сойнтула!
ЮРКИ (в восторге): Да здравствует наш «Моисей»! Ура!
ВСЕ (с воодушевлением): Ура! Ура!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Новый, ещё не полностью отделанный внутри дом собраний в Сойнтуле. Длинная скамья уже прикреплена к правой стене. Перед ней — стол. Скамью у левой стены как раз устанавливают. Несколько табуреток. На полу — стружки. По обеим сторонам задней стены — широкие и высокие оконные проёмы, ещё без рам, посередине — широкий дверной проём, перед которым снаружи — крыльцо со столбами, а дальше — залив Тихого океана; слева вдали видно небольшое здание лесопилки с штабелями досок, и там и сям среди леса на склоне — рабочие домики. В правой стене — закрытая дверь.
Ясный, тихий день.
Алперти и Хухтиала — оба слева — и Хювяринен — справа — в шапках устанавливают оконные рамы, строгают их, навешивают петли, тихонько постукивают. Юрки справа — с непокрытой головой — сидит за столом, углублённый в подсчёты; перед ним груда бумаг и газет, которые он листает, временами нервно меняя. Снаружи слышны коровьи колокольцы, кукование кукушки, голоса метателей диска и доносящееся издали мужское соло, которое повторяет смешанный хор. Мелодия: «Sancta Lucia» (O dolce Napoli…). Слова:
СОЛО:
*Гляди, как волна серебристо играет!
*О, как ветерок в ветках дерева веет!
*Прочь невзгоды злые мира миновали,
Прочь волн беспокойных тревога умчалась.
ХОР:
*О, как гармонично, о, как чудесно!
Радуйся, родной народ Калевалы!
СОЛО:
*Там у народа — плодоносные нивы,
*Там у народа — колокольцы стада,
*Там корабли его рассекают волны,
Там его дети кувыркаются лихо!
ХОР:
О, как… и т.д.
АЛПЕРТИ (кричит в окно): За работу, за работу, ребята!
ХЮВЯРИНЕН: Пусть молодёжь порадуется. Ведь когда вернётся наш вождь из города, они должны знать эту песню. Такое задание он им дал перед отъездом.
АЛПЕРТИ: Сейчас не время для метания диска! (Кричит строже и громче): За работу!
ХУХТИАЛА (смягчая): Пахари, видно, ещё работали.
ХЮВЯРИНЕН: Эта песня Сойнтулы для меня — почти как священный псалом, так берёт за душу, и слеза набегает. (Напевает): «О, как гармонично, о, как чудесно…» ну-ну!
Мужчины начинают убирать свои инструменты.
Ну что, братья, теперь это, пожалуй, почти готово.
Хухтиала садится, раскуривает трубку.
ХЮВЯРИНЕН: Только бы огонь не попал на стружки. Ведь с этой самой табачной трубки старый дом и загорелся, и сгорел дотла. И тогда же постановили: больше в Сойнтуле не курить.
ХУХТИАЛА: С таких лет привычку уже не бросишь.
ХЮВЯРИНЕН: Ну-ну, только не при людях, чтоб злые страсти к молодым не перешли.
АЛПЕРТИ: Этот дом застрахуем в Нью-Йоркском пожарном обществе.
ХЮВЯРИНЕН: Зачем страховать. Лучше не курить. Опять привяжешься к капиталистическому обществу.
ХУХТИАЛА: Вот к нему-то уже и привязались, когда взяли ссуду. Земля Сойнтулы под залогом. И новый долг Моисей собирается брать. Тут только держись.
ХЮВЯРИНЕН: Нужда заставила. Нет, братья, беда придёт — так придёт.
ХУХТИАЛА: Каково мнение Юрки в этом деле?
ЮРКИ: По этому делу, наверное, — проголосуем.
АЛПЕРТИ: Но этот дом застрахуем.
ЮРКИ: В этом и я проголосую — когда дойдёт до голосования. Ещё один такой пожар, да ещё незастрахованный — плот брёвен по ветру, — и всё, пропали. В этих чёртовых расчётах и цифрах уже не разберёшься. Холодный пот на лбу.
ХЮВЯРИНЕН: Послушай-ка, брат Юрки, в Сойнтуле говорят прямо. Эти расчёты не обременят такой ум, как у тебя. Что-то другое гнетёт тебя.
ЮРКИ: Если и гнетёт — то то, что ты до сих пор не внёс обещанную цену за дом.
ХЮВЯРИНЕН: Ну вот, теперь рассердился.
ЮРКИ (не сдерживаясь): О «другом» поговори с Моисеем — у меня рука в этом деле чиста.
ХЮВЯРИНЕН: Ну как же мне не говорить. Скажу ему прямо — как и тебе сказал.
АЛПЕРТИ: И вот этот парень тоже скажет ему.
ХУХТИАЛА: Говоря — дело прояснится. Лучше прямо, чем сплетнями.
ЮРКИ (Хювяринену): Если скажешь — вот тебе рука.
ХЮВЯРИНЕН (держа Юрки за руку): Вот и увидишь: как только он вернётся из города — скажу прямо и предупрежу, прямо.
АЛПЕРТИ (в окно): Девушки, идите стружки убирать!
ЮРКИ (собирает бумаги): В этом шуме чёрт никаких цифр не напишет. (Уходит направо.)
Радостные голоса приближающейся молодёжи.
ХЮВЯРИНЕН: Слышите-ка этот гул! Пусть молодёжь не слышит о наших стычках. Стариков солнечным светом должно сиять над молодыми. Чего ты, Алперти, стоишь? Идут уже.
АЛПЕРТИ: Но этот дом застрахуем.
АЙЛИ (у задней двери): Эй, девушки, новый зал готов! (Входит): Какие длинные скамьи! Чудесно!
Молодёжь врывается внутрь, рассыпаясь по разным углам.
1-я ДЕВУШКА: Готово, ура!
ДРУГИЕ: Ура!
1-й ПАРЕНЬ: Теперь здесь хорошо… (Хватает 1-ю девушку за талию, зовёт танцевать.)
2-й и 3-й ПАРНИ: Танцевать, ребята! (Хватают каждый свою девушку): И тинтулинтулитии…
Девушки сопротивляются.
2-я ДЕВУШКА: Подождите, подождите!
3-я ДЕВУШКА: Сначала стружки уберём.
ПАРНИ: Ну, стружки уберём, но потом…
ДЕВУШКИ: Потом, потом… (Одни метут стружки в кучи, которые парни насыпают им в подолы, другие убирают инструменты мужчин в правую комнату.)
АЙЛИ: Знаете что, девушки? Давайте украсим эту избу цветами и зеленью. Чтобы когда он придёт…
3-я ДЕВУШКА: Ну и радостная сегодня эта Айли — ведь Юхо возвращается!
ДЕВУШКИ (смеются): Хорошо, хорошо, как долго мы! — Побежим за ними! — Вот хорошая мысль! — Ай да Айли!
АЙЛИ: Ну, а разве не нужно?
ПАРНИ: Сначала потанцуем. — Было дано святое обещание. — Танцевать!
ДЕВУШКИ и АЙЛИ (перешептавшись, вдруг стремительно выбегают вон):
Ну-ка, поймайте!
ПАРНИ: Обман! — Поймаем! — Проказницы! (Бегут за девушками.)
Ээва, которая спряталась в избе, пока другие девушки и парни разбегались, пытается ускользнуть.
РИСТО (который, отделившись от парней, остался сторожить Ээву за косяком двери, хватает её, пытается поцеловать): Ага, попалась, голубка!
ЭЭВА (вырывается): Ещё не поймал! (Убегает от Ристо, прячась то за одного из мужчин, то за другого, затем вскакивает на скамью за стол, оттуда снова пытается пробиться к мужчинам, но оказывается поймана.)
РИСТО: Ну разве плохо так, тю-тю?
ВЯЙНЁ (у задней двери): Вот как, вы оба здесь!
Ристо и Ээва быстро расступаются.
ХУХТИАЛА (уходя с Алперти и Хювяриненом): Похоже, ты, Ристо, тут развлекал невесту Вяйнё?
РИСТО: Она сама по себе.
ВЯЙНЁ: Не уходите-ка. Вы сами видите, почему наша свадьба так долго откладывается. Зову вас в свидетели.
ЭЭВА: Как только не совестно!
ХЮВЯРИНЕН: Кого же ты, Ээва, на самом деле любишь?
РИСТО: «Кого»! Вы же видели.
ВЯЙНЁ: Но у меня есть обещание Ээвы. При вожде и при Юрки было уговорено о сватовстве. А коль скоро в Сойнтуле не обвенчаешься, так какие клятвы здесь имеют силу?
АЛПЕРТИ: В старые времена в Кюрё парни ножами разбирались в таких делах…
ХЮВЯРИНЕН: Не ссорьтесь, дети. В Сойнтуле дела решаются миром. Вас трое — голосуйте.
ВЯЙНЁ: Ладно, голосуем, но начну я.
ХУХТИАЛА: Видно, девушка бывает и с тобой нежной.
ВЯЙНЁ: Ещё бы! Иной раз так прижмёт голову к моему плечу, когда сидим на прибрежном камне, взгляд в морскую даль, тихо шепчет мне на ухо и рисует мне картины нашей будущей жизни.
ХЮВЯРИНЕН: Пусть Ээва сама за себя ответит: кого ты любишь — Вяйнё или Ристо?
ЭЭВА (немного горячо): Если говорить прямо — я ведь с самого начала сама к Вяйнё и посваталась. Такой он был тюфяк. Но теперь я люблю Ристо — и точка.
РИСТО: Вот вы слышали.
ХЮВЯРИНЕН: Любовь в Сойнтуле — превыше всего.
АЛПЕРТИ: А данное обещание — ничего не весит? В Сойнтуле?
Минута молчания; все мужчины крепко задумываются.
ХУХТИАЛА: Мы не судьи в этом деле. (Раскуривает трубку, начиная следующую фразу): Но нет ли в Сойнтуле и такого закона — о-хо — (вспоминает о присутствии молодёжи, гасит трубку и прячет в карман пиджака): — то есть такого закона, что если возникает спор, то…
ХЮВЯРИНЕН: Именно, именно: если возникает какой спор, то спорящие стороны избирают по два третейских судьи — и они решат спор.
ХУХТИАЛА: Решению надо подчиниться — без возражений.
ВЯЙНЁ: Ну, я на это согласен, только если Юрки будет на моей стороне.
РИСТО: Юрки? (Шепчется с Ээвой.)
ВЯЙНЁ: Да, Ристо, Ээва — именно Юрки. И Алперти вторым.
Алперти кивает в знак согласия.
РИСТО: Тогда пусть Хювяринен говорит за нас.
ХЮВЯРИНЕН: Отчего ж не стать. А вторым?
РИСТО: Ну, хотя бы этот Хухтиала.
ХУХТИАЛА: Я к таким делам не прикасаюсь. Пусть договариваются сами.
АЛПЕРТИ: Третейский судья не вправе отказать.
ХУХТИАЛА: Ну, коль закон обязывает…
РИСТО: Юрки мы всё же не приняли бы.
АЛПЕРТИ: Не отводят человека другой стороны. Юрки остаётся.
ХЮВЯРИНЕН: Но председателем изберём вождя, когда вернётся. Вы, молодёжь, держитесь подальше, пока мы тут немного посоветуемся.
Вяйнё, Ристо и Ээва уходят.
ХЮВЯРИНЕН (тихо, обеспокоенно): Этот Юрки мне тоже не совсем… Дело щекотливое из-за Айли. Не стоило бы Юрки вообще в это втягивать.
АЛПЕРТИ: Разве меньше дело касается Йоханнеса, которого ты предложил председателем? Та же самая заинтересованность.
(Идёт к правой двери.)
ХУХТИАЛА: Я тоже имел в виду сказать, что… (раскуривает трубку).
АЛПЕРТИ (открывает дверь): Зайди-ка сюда, Юрки.
ХЮВЯРИНЕН (как будто обжёгся): Ах, ах, ах…
ХУХТИАЛА: Так вот, значит, хочу сказать, что…
ЮРКИ (приходит справа, без бумаг): Ну что?
ХЮВЯРИНЕН: Да так, ничего особенного — вот эта старая стычка между Вяйнё и Ристо должна быть наконец разрешена.
ХУХТИАЛА: Нас, значит, выбрали третейскими судьями.
АЛПЕРТИ: Юрки — за Вяйнё, и меня.
ЮРКИ (Хухтиале): Дай-ка мне затянуться из твоей трубки.
Хухтиала даёт Юрки трубку, садится на скамью у стола.
ХЮВЯРИНЕН (садится рядом с Хухтиалой): Но куда спешить с этим делом. Лучше отложить, пока вернётся вождь.
ЮРКИ (сделав несколько глубоких затяжек): Ристо надо выгнать из Сойнтулы. (Садится во главу стола, всё время дымя.)
Алперти садится на скамью рядом с Юрки, бросает шапку на середину стола.
Хухтиала и Хювяринен обнажают головы. Все шапки в кучу.
ХУХТИАЛА (после долгого тягостного молчания): Я здесь сел не для того, чтобы это дело решать, а как _третей_ский судья.
ЮРКИ (протягивает трубку Хухтиале): На, возьми трубку. (Алперти):
Мы за Вяйнё?
Алперти кивает.
Хухтиала тихонько продолжает курить.
ХЮВЯРИНЕН (подумав): Пусть любовь и мир будут в Сойнтуле высшим судьёй.
ХУХТИАЛА: Тем более — для третейских судей.
ХЮВЯРИНЕН: Вспоминается мне сейчас океанский пароход — когда земля уже осталась позади и впереди, ни с боку ничего не было видно, только необъятная даль со всех сторон. Лишь высоко на мостике стоял рулевой. Ни вехи, ни рифа, чтобы угадать направление, ни мыса, ни маяка — только волны плещут, одна приходит, другая уходит.
ХУХТИАЛА: Но рулевой знал направление, знал и компас.
ХЮВЯРИНЕН: Перед ним — как на блюдечке — такая маленькая стрелочка.
АЛПЕРТИ: Это называется компасом. Стрелка указывает на север.
ХЮВЯРИНЕН: Вот именно, компасом. Волны плещут откуда попало, а стрелка компаса всегда на север указывает.
ХУХТИАЛА: То есть — не с чужого примера, не сзади, а само из себя.
ХЮВЯРИНЕН: Вот и в Сойнтуле пусть законом будут любовь и мир. По-человечески! По-человечески!
ЮРКИ: Именно ради этого мира я и говорю: кто не может жить в Сойнтуле по-человечески — пусть уходит.
АЛПЕРТИ: Лучше открытый разлад, чем кривой мир.
ХУХТИАЛА: Этот спор, для разбора которого мы назначены третейскими судьями, Алперти не разрешит так, как обычную земельную тяжбу, когда сосед не разрешает рыть сточную канаву через своё поле. Это дела сердечные, тонкие, как нити паутины, что паук ночью ткёт между жердями забора. И я — с такими вот кулачищами — совсем не гожусь щупать эти нити, не обрывая. Криком дела не решишь — дела молодых людей и нежной девицы.
ХЮВЯРИНЕН: Ишь как мы уже ругаться принялись из-за любовных похождений ребятишек! О-хо!
ЮРКИ (горячо): Ты прекрасно знаешь, о чём здесь речь. Нечего вилять!
Мужчины умолкают.
Пожилые женщины входят по одной через заднюю дверь, осматривая избу.
Хухтиала прячет трубку.
1-я ЖЕНЩИНА: Готово ведь. И скамьи уже на месте.
2-я ЖЕНЩИНА: Просторно кажется.
3-я ЖЕНЩИНА: Будет ли одна стена зимой держать тепло. Ну, коль народу много собирается.
4-я ЖЕНЩИНА: Вот этот стол — длиной!
5-я ЖЕНЩИНА: А вот и строители дома.
1-я ЖЕНЩИНА: Смотри-ка, без кофе сидят.
2-я ЖЕНЩИНА: Не подумали — надо было хоть кружки с квасом… Сбегаю за ними? Мигом обернусь.
6-я ЖЕНЩИНА: Сидят такие мрачные, как присяжные заседатели во время проповеди.
1-я ЖЕНЩИНА: Видно, мы и впрямь пришли некстати, если у мужчин было что-то важное.
ХЮВЯРИНЕН: Отнюдь, дорогие сёстры — пришли как раз вовремя. У нас тут было… (Взглядывает на Юрки): Можно сказать?
ЮРКИ (с усмешкой): Говори, говори.
ХЮВЯРИНЕН: Был тут непростой вопрос — в полном мире и согласии — который мы, мужики, болваны, сможем ли мы вообще решить без нежного участия женщин.
ХУХТИАЛА: Тем более что спор касается женщины.
ЖЕНЩИНЫ (усаживались рядышком на левую скамью и, услышав последнее слово, оживляются): Женщины?
4-я ЖЕНЩИНА (пытаясь поднять мужчинам настроение): Ай-ай, едва зашли на новоселье — и сразу бабьи дела на стол!
ХУХТИАЛА: Это действительно дело Ээвы.
5-я ЖЕНЩИНА: Нашей Ээвы?
ХУХТИАЛА: Не Адама.
ХЮВЯРИНЕН: На рассмотрении у нас дело Вяйнё и Ристо.
1-я ЖЕНЩИНА (насмешливо): Ну и задачка!
2-я ЖЕНЩИНА: И из-за такой вертихвостки — взрослым мужикам голову ломать!
Женщины единодушны и сообщают об этом друг другу.
ХЮВЯРИНЕН: Клубок-то снаружи кажется гладким, а распутаешь — ни начала, ни конца, всё в одном узле.
АЛПЕРТИ: Дело ясно как день. Коль нет здесь венчального попа — обещание становится на его место. Обещание нужно держать.
4-я ЖЕНЩИНА: Гнать таких Ээв из Сойнтулы!
АЛПЕРТИ: Ээву не гонят — Ээва при Вяйнё, а коли гнать — так гнать Ристо.
5-я ЖЕНЩИНА: Парня-то беднягу? Что он поделает — влюбился!
ХЮВЯРИНЕН: И Ээва со своей стороны увлечена Ристо. Из чего вы видите, дорогие сёстры, что дело не решишь так вот сходу. Здесь вопрос — принципиальный, да-а, принципиальный!
Женщины начинают переговариваться между собой — поначалу тихо, затем всё горячее и громче, единодушно, но в конце концов все одновременно. В их разговоре часто повторяются слова «Ристо», «Вяйнё» и «Ээва», «Нарушитель мира», «Что было бы, если…», «Сегодня одно, завтра другое», «Сойнтула», «Согласие», «Обещание нужно держать», «Надо выгнать из Сойнтулы».
Мужчины внимательно слушают Хювяринена.
ХЮВЯРИНЕН: Вот именно, этот вопрос принципиального свойства. Наш вождь в своей статье говорит… Но этот номер нашей газеты у меня в нагрудном кармане. Подождите, прочту вам это место. (Достаёт из нагрудного кармана небольшую газету, встаёт): Наш вождь говорит… подождите… наш вождь говорит… (Находит нужное место. Из-за нарастающего шума женщин ему приходится читая всё больше повышать голос): Слушайте. Вот так написано: «Жалкие экономические условия старого общества стремятся помешать человеку подняться выше животного уровня, кристаллизоваться в свои естественные, мощные, созидающие общество формы. Но» — подождите — «не только» — послушайте это — «не только братская любовь там скована в своей колыбели, но и су-» (листает газету): — «пружеская любовь» — (находит): — «половая лю-бовь» — послушайте это — «Также и половая любовь там низведена до животного инстинкта, до предмета роскоши, зависящего от пропитания и денег. Половая любовь — владыка природы. Её воле никакая сила ещё никогда не противилась безнаказанно. Не нужно никаким рукам браться за её управление. Её следует поднять на положение единовластной, главенствующей силы, сделать её краеугольным камнем общества, признать в Сойнтуле священной, поставить на её властное место, и она…»*
ЮРКИ (ударяет кулаком по столу, вскакивает): Такие принципы я швырнул бы свиньям в хлев!
Женщины и Хювяринен вдруг умолкают. Глубокая тишина и неподвижность.
1-я ЖЕНЩИНА (тихо): Дело Вяйнё и Ээвы так и не решили.
ЮРКИ: Или в собачье царство. Там любятся свободно, и драки разрешены.
2-я ЖЕНЩИНА (тихо): Я уже и думала — что-то здесь ещё в глубине.
Слышны радостные голоса приближающихся девушек.
ХЮВЯРИНЕН: А ну, прочь злобу — молодёжь идёт. (Выходит из-за стола к женщинам.)
Настроение на женской стороне светлеет от его слов. Они встают.
Алперти переходит влево, чтобы нейтрализовать влияние Хювяринена на женщин.
Хухтиала следует за Алперти, взглянув на трубку, снова прячет её в карман.
Юрки остаётся на месте во главе стола, пристально смотря в правое окно.
Девушки приходят с цветами.
ОДНИ ДЕВУШКИ (весело, женщинам): Мы украшаем избу цветами.
ДРУГИЕ: Парни пошли приносить берёзки на крыльцо.
АЙЛИ (снаружи с крыльца, на бегу): Виден дым парохода. Теперь скорее, девушки! (Входит, сияя от радости, бросает гирлянды девушкам, сама поворачивается с охапкой цветов к правому окну): А вы обвейте те гирлянды…
Немая сцена между Айли и Юрки: Айли замечает присутствие Юрки и вдруг останавливается в нерешительности. Юрки смотрит на неё в упор, не шевелясь. Цветы Айли падают на пол. Не выдержав взгляда Юрки, она идёт — сначала медленно, потом быстрее — к крыльцу, опустив голову. Все разговоры смолкли между женщинами и мужчинами. Многие из молодёжи тоже обратили внимание на сцену и следят за ней с напряжённым любопытством.
1-я ДЕВУШКА (влезшая на табурет, чтобы перебросить гирлянду через окно, и потому не знающая, что происходит): Куда же ты, Айли?
АЙЛИ (с крыльца, не оборачиваясь, дрожащим голосом): За цветами. (Уходит вниз, торопясь.)
Юрки через минуту следует за ней медленными шагами.
1-я ЖЕНЩИНА (тихо другим): Теперь у Айли не будет доброго утра.
Алперти и женщины постепенно выходят по одному.
ХЮВЯРИНЕН (молодёжи): Ну что загрустили? Здесь нет ничего такого! Ясно ещё светит солнышко. Поднимем-ка гирлянды над дверью, чтобы когда наш вождь войдёт в новую избу, прошёл как через почётные ворота. Вот! А цветы? Посыпем-ка их между гирляндами.
Девушки молча поднимают гирлянды вокруг двери и вплетают в них цветы. Другие рассыпают из корзины можжевеловые ветки по полу.
ХЮВЯРИНЕН: Эй, эй — вон уже и парни идут.
ДЕВУШКИ (услышав это, оживляются в своей работе): Куда ещё эти цветы? Васильки отдельно. Дай мне вот этих лютиков.
Гудок парохода.
ХЮВЯРИНЕН: Скорее, девушки. Уже и пахари бегут на берег.
ПАРНИ (с берёзками на крыльце, весело): Вот они! Куда ставить?
ХЮВЯРИНЕН: А, привяжите вот хоть к каждому столбу.
Парни в спешке привязывают берёзки к столбам, весело смеясь и перекликаясь.
ДЕВУШКИ (оживлённые и шумные по-прежнему): Здесь петь ту песню? Здесь?
ПАРНИ (снаружи): Где петь?
ХЮВЯРИНЕН: Ну, на пристани, на пристани. Начните петь, как только он сойдёт на берег. А теперь живо на берег!
ПАРНИ и ДЕВУШКИ (убегая): На берег, на берег! Скорее! Бегом!
Хювяринен в изнеможении садится на правую скамью, вытирает пот со лба.
ХУХТИАЛА (оставшийся сидеть посередине левой скамьи, нога на ногу, раскуривает трубку): Смотри-ка, бабы нас двоих бросили.
ХЮВЯРИНЕН: Молодёжи не надо было ни о чём знать.
ХУХТИАЛА: Хоть бы какая хозяйка осталась встречать гостя!
ХЮВЯРИНЕН: Ох-хо-хо. Многому нам ещё учиться в Сойнтуле.
ХУХТИАЛА: Многому. Много в наших нравах нужно поправить, есть, конечно. Но научимся со временем — научимся, как и везде.
ХЮВЯРИНЕН (ободряясь): Вот это слово — как бальзам на мою душу. Ну, научимся, отчего не научиться! Время сделает своё. Время, знаешь, Хухтиала, это как быстрая река, что и самые острые камни постепенно полирует до гладкости.
ХУХТИАЛА: Время, время.
ХЮВЯРИНЕН (рассыпая последние можжевеловые ветки по полу): Порою чувствуешь, когда буйные силы бушуют, когда события сталкиваются и всё поднимается против человека, — чувствуешь, что вот-вот сердце лопнет от горя. Но подожди-ка! Придёт завтра, наступит послезавтра, пройдёт неделя: ну и идёт себе помаленьку, идёт да и уходит! И вот уже дитя горя улыбается. (Берёт шапку, смотрит в окно): Не успели и попеть, а уже идут. Всем скопом. Ну, Хухтиала, не пойдёшь?
ХУХТИАЛА (встаёт): В Хяме хозяева встречают гостя у дверей своей избы. Уж останусь там на крыльце.
ХЮВЯРИНЕН: Ах, коли остаёшься — ну и оставайся. (Уходит.)
Хухтиала гасит трубку, снимает шапку со стены и встаёт спиной, с непокрытой головой, у двери на крыльцо.
ЙОХАННЕС (быстро поднимается на крыльцо, за ним — ликующая молодёжь. На нём шляпа, пальто нараспашку, цветок в петлице. Весело): Здравствуй, Хухтиала! Наш новый зал готов, пожалуй? Какая погода к моему приезду!
ХУХТИАЛА (немного торжественно, шапка в руке): Добро пожаловать. И пусть прекрасный солнечный свет Господень и внутрь воссияет, как сияет…
Йоханнес входит в избу в шляпе, следом Хювяринен, изумлённо оглядывается, идёт к правой двери, открывает её и заглядывает в комнату — разочарованный в своих ожиданиях.
ХЮВЯРИНЕН: Та сторона ещё не совсем готова.
Девушки влетают, у 1-й в руках маленький дорожный чемодан Йоханнеса, который она ставит у двери; у 2-й — два свёртка, которые она кладёт на стол.
Парни усаживаются на подоконники или остаются на крыльце.
Женщины приходят по одной.
Мужчины, в том числе пахари и возчики в рубахах с засученными рукавами, остаются в глубине.
ЙОХАННЕС (всё время как бы кого-то ища взглядом среди девушек): Здесь не все. Никто не болен, надеюсь?
ДЕВУШКИ (почти одновременно): Айли пошла за цветами.
ЙОХАННЕС (впервые оглядываясь вокруг): Да, да, вы украсили наш новый зал. (Снимает шляпу): Кажется, я попал как раз на ваш праздник новоселья.
2-я ДЕВУШКА: Да нет — это Айли хотела украсить к твоему приезду.
ЙОХАННЕС (оживляясь): К моему приезду? — (Снимает пальто, кладёт на чемодан у двери): Спасибо, спасибо, девушки! Как чудесно — дверь в зелени и берёзки на крыльце. И какой дивный вечер, море сверкает… (Взгляд рассеянно ищет кого-то.)
1-я ЖЕНЩИНА (не без задней мысли): И Юрки тоже здоров.
ЙОХАННЕС (берёт один из свёртков со стола): Привёз почту с родины. (Бросает девушкам): Вот!
Девушки с радостными возгласами ловят свёрток и нетерпеливо вскрывают его, каждая ища своё письмо.
ХЮВЯРИНЕН: Дорога старая родина.
1-я ДЕВУШКА: Хювяринену первому. (Протягивает письмо Хювяринену.)
ХЮВЯРИНЕН (берёт письмо, значительно постукивает пальцами): Ну, ребята! (Уходит с письмом в руке, торопясь.)
1-я ДЕВУШКА: Пойдёт раздавать на крыльце.
Уходят на крыльцо по мере получения каждым своего письма.
Во время раздачи почты с крыльца слышен голос 1-й девушки: «Хельми Лааксонен», «Алина Тихонен», «Тойни Терхо» и т.д., а также ответы и возгласы радости: «Мне!» или «Сюда!»
ЙОХАННЕС (тем временем вскрыл второй свёрток, торжествующе поднимает его): А вот новый номер нашей газеты.
Женщины постепенно переходят на крыльцо за почтой и постепенно уходят.
ЙОХАННЕС (раздаёт газеты мужчинам): Из родины поступило множество новых подписок, множество! В этом номере я изложил большой план того, как мы будем впредь печатать газету. Нам больше не нужно кланяться капиталистическим типографиям. Читайте, читайте. У всех есть?
Мужчины вяло принимают газету, поначалу стоя, прислонившись тут и там по избе, но постепенно перемещаются к столу, иные временами зевают, иные прислушиваются к следующему разговору.
Юрки входит незамеченным, остаётся в глубине.
На крыльце все разошлись.
АЛПЕРТИ (Йоханнесу): А новую ссуду удалось получить?
ЙОХАННЕС: Не удалось.
ХУХТИАЛА (набивает трубку): Ишь, и новой ссуды не получилось.
АЛПЕРТИ (веско): Как же тогда?
ЙОХАННЕС: Все банки требуют первый залог, о втором и слышать не хотят.
ЮРКИ: Без этой ссуды…
ЙОХАННЕС: А, Юрки. Здравствуй. (Протягивает руку Юрки): Как вы здесь держитесь?
ЮРКИ (протягивает руку в коротком приветствии): Без новой ссуды, говорю, мы с нашими счетами не расплатимся.
ЙОХАННЕС (с шутливой многозначительностью): Ну и что же, неужели так плохо?
ЮРКИ: Не хуже, чем что перед нами — банкротство.
Читатели поднимают головы, затем снова принимаются читать и зевать.
Хухтиала раскуривает трубку.
АЛПЕРТИ: Лес надо продать.
ЙОХАННЕС: Сосновый бор — наша гордость, мы его не рубим.
АЛПЕРТИ: Дерево растёт, чтобы быть срубленным.
ЙОХАННЕС: Погоди, Алперти. У меня есть и хорошие новости. Во-первых, скажу вам, что наша идея делает своё дело. Сюда заявилось много новых участников. К нам едет и врач — человек с учёной степенью. Что вы на это скажете? — Далее: сюда приедет мой знакомый, отлично играющий на рояле. Я купил пианино, поставим его в эту избу — и будет у нас духовное наслаждение и для молодёжи, не только танцы да танцы. А? — Есть надежда получить и инженера. Ну, мужики, что скажете? Скажите же что-нибудь.
ХУХТИАЛА (помолчав): Хорошо бы и батюшка сюда иной раз наведывался.
Юрки и читатели смеются.
ЙОХАННЕС: Это что, камешек в мой огород?
ХУХТИАЛА: Нет, право нет — это я о деле Вяйнё, вот не связать этих двоих никак.
ЙОХАННЕС: Связать? Здесь никого не связывают. Кто не любит друг друга — пусть расстаются, кто любит — пусть соединяются. Вот и всё.
ХУХТИАЛА: Кто это всегда знает?
Юрки берёт трубку у Хухтиалы, делает глубокие затяжки.
ЙОХАННЕС: Я знаю. Предоставьте это мне.
АЛПЕРТИ: Тогда надень поповский воротник.
Йоханнес изумлённо смотрит на Алперти.
Алперти смотрит ему в глаза, руки скрещены.
Йоханнес поворачивается, чтобы посмотреть на Юрки, ожидая худшего.
Юрки возвращает трубку Хухтиале.
Йоханнес и Юрки меряются взглядами.
ХУХТИАЛА (как раз перед тем, как Юрки готов взорваться, попыхивая трубкой): И на займовые деньги этих докторов да инженеров здесь собирались кормить?
ЙОХАННЕС: У меня есть ещё одна новость — её, пожалуй, стоило сказать первой. От анонимного жертвователя я получил крупное пожертвование на благо нашей Сойнтулы.
Мужчины за столом вяло поднимают головы, чтобы послушать. Кто-то из мужчин произносит, не показываясь: «Теперь, наверное, и орган привезут». Другие смеются.
ЙОХАННЕС: В родном краю у нас есть истинные друзья, говорю я, и круг их всё расширяется. (Достаёт из нагрудного кармана большую пачку банкнот): Вот смотрите!
МУЖЧИНЫ (бросаются к столу): Деньги!
ЙОХАННЕС (бросает пачку на стол): Вот, считайте сами.
Мужчины усаживаются вокруг стола, считая деньги, восклицая: «10 тысяч», «8 тысяч», «15 тысяч» и т.д.
Алперти садится боком, облокотившись на край стола слева.
Хухтиала наблюдает за счётом стоя, покуривая.
Юрки садится на прежнее место во главе стола, принимает от мужчин пересчитанные купюры.
Йоханнес наблюдает издали слева, слегка насмешливо улыбаясь.
ХУХТИАЛА: Был у нас там, на родине, богатый купец — деньги мешками. Верно, это он так сделал.
ЮРКИ: Купцы! — 16 штук было? — Скорее это тот аптекарь из Таммисаари, думаю.
ЙОХАННЕС: Если жертвователь хотел остаться неизвестным — не будем гадать. И у меня могут быть друзья на родине.
ЮРКИ: Итого 40 тысяч долларов.
ЙОХАННЕС (с воодушевлением): Теперь купим собственную типографию для газеты.
ЮРКИ: По этому делу, наверное, — проголосуем.
АЛПЕРТИ (поворачиваясь к Йоханнесу): Такую газету нехорошо, можно и в чужой типографии печатать.
ЙОХАННЕС: Газету нашу надо расширить вчетверо.
АЛПЕРТИ: Лесопилку надо расширить до четырёх рам. Лес надо купить, брёвна сплавить до зимы.
МУЖЧИНЫ (одобрительно, одни): Правильно сказано! (Другие): Брёвна сплавить. (Третьи): Лесопилку до четырёх рам.
АЛПЕРТИ: По совету Хухтиалы поднимаешь новь мотыгой, а покупное зерно вдвое дешевле. Этим не прокормиться.
МУЖЧИНЫ: Не прокормиться!
ХУХТИАЛА: Своё зерно прежде всего. Но пусть мужики идут на лесоповал, пусть даже лошадей дают — наймём на деньги чужих пахарей.
АЛПЕРТИ (Юрки): Убери деньги! (Другим): Лесопилку расширить до шести рам.
МУЖЧИНЫ (с воодушевлением): Лесопилку до шести рам!
ЙОХАННЕС (настойчиво): Газету расширить до шести полос!
Тишина.
ЙОХАННЕС: Что слышу я! Ты, Алперти, говоришь как закоренелый лесоторговец. А ты, Хухтиала, готов уже нанимать работников! Вы смотрите на всю Сойнтулу с точки зрения коммерции. Где наша идея? Лесорубной компанией мы хотим соперничать со старым миром? Ругаться и плеваться мы сюда сбежали? Нет, но прокладывать путь братства миру. Нет, мужики, газету расширим — своего дела я не брошу.
АЛПЕРТИ: Посмотрим.
Йоханнес изумлённо смотрит на Алперти.
ХЮВЯРИНЕН (входит довольный, помахивая вскрытым письмом, замечает напряжённую обстановку, качает головой, озабоченно про себя): Ах, ах, ах, ах… (Прячет письмо в нагрудный карман.)
АЛПЕРТИ (Хювяринену): Скажи ему как договаривались. (Уходит.)
ДЕВУШКИ и ПАРНИ (приходят следом за Хювяриненом): Когда петь будем?
Хухтиала прячет трубку в карман и спокойно выходит.
Юрки присоединяется к нему и уходит.
Мужчины по одному следуют за ними.
ХЮВЯРИНЕН (отвечая на вопрос): Не сейчас, не сейчас. Попоём вечером. Вашей песне, похоже, ещё надо поотшлифоваться. Порепетируйте потихоньку на площадке для игр. (Когда девушки морщатся): Ну а что насчёт горелок? (Делает вид, что ловит беглеца): «Горелка дома, своё имя в книге»?
ДЕВУШКИ и ПАРНИ (оживляются): Давайте в горелки! Давайте! (Убегают.)
ХЮВЯРИНЕН: стоит посреди избы в замешательстве перед трудной задачей.
ЙОХАННЕС (устало и задумчиво сидит на левой скамье): Помнишь ли ты, Хювяринен, как мы, изнурённые и жаждущие, пробирались сюда через дикие горы? — Как мужики несли на носилках Леэну с родильной горячкой? — Ни врача среди нас не было, ни помощи. — Тогда я, в последний момент, собрал все силы — и ножом вскрыл нарыв у неё на груди. — Помнишь? — Получилось. Она жива. Но теперь предстоит ещё более тяжёлая операция. — Айли, дай мне на неё силы!
ХЮВЯРИНЕН: Моисей вывел детей Израилевых из египетского рабства через пустыню в землю обетованную. Это была его Сойнтула. И он привёл народ на место — как и ты привёл нас. Но на горе Синай он дал им закон в их сердца: не пожелай жены ближнего твоего.
ЙОХАННЕС (вздрагивает от укола, встаёт, про себя): И ты, Брут!
ХЮВЯРИНЕН: Что?
ЙОХАННЕС: Был один царь, которому его ближайший друг — из политических соображений — вонзил кинжал в грудь. Умирающий царь сказал: и ты, друг мой!
ХЮВЯРИНЕН: Вонзил или нет — не в том дело. Но ты не дал нам закона в этой части. Скажи, каков закон Сойнтулы в супружеских делах, и мы все будем его соблюдать. Ты — наш вождь, который должен сам исполнять закон и сказать нам.
ЙОХАННЕС: Когда придёт время — скажу.
ХЮВЯРИНЕН: Мы ждём, мы остро нуждались в этом законе, и объявление его больше не терпит промедления.
ЙОХАННЕС (смягчаясь): Хювяринен, любил ли ты когда-нибудь женщину глубоко, неодолимо, забыв небеса и землю?
ХЮВЯРИНЕН: Об этом спроси у моих детей.
ЙОХАННЕС: Хювяринен, я знаю: если этот закон я провозглашу и объявлю вам — слишком рано, всё здесь может рухнуть. Ибо на этом законе Сойнтула должна стоять или пасть.
ХЮВЯРИНЕН: Падёт — так падёт, но закон нам нужен. Говорю от имени товарищей.
ЙОХАННЕС (помолчав, решительно): Хорошо. Скажу вам — быть может, ещё до захода солнца. Но прежде — попроси Айли прийти сюда, и дайте нам побыть на минуту вдвоём.
ХЮВЯРИНЕН: Мы вам очень, очень благодарны — созову мужиков. (Уходит.)
Йоханнес глубоко задумчив — то хмурится, то просветляется улыбкой. Поднимает дорожный чемодан на стол, открывает, смотрит на содержимое небольшого несессера, закрывает чемодан, открывает снова, наполовину вытаскивает что-то красноватое из одежды и снова закрывает, относит чемодан к двери и кладёт поверх пальто и шляпы. Идёт, приглаживая волосы, как бы собирая силы, налево и опускается на скамью.
Айли неслышно, но быстро поднимается на крыльцо, робко оглядывается, подходит к порогу, светлеет лицом, затем, замедляя ход, приближается к Йоханнесу — с руками, сложенными у сердца, как бы робко вопрошая.
ЙОХАННЕС (замечает Айли, вскакивает): Наконец-то, наконец-то, Айли! (Берёт обеими руками её руки, поднятые к груди.)
Айли оглядывается.
ЙОХАННЕС: Ты избегаешь меня.
АЙЛИ: Нет… нет…
ЙОХАННЕС: Этот красивый цветок я получил на пристани от Айли — но через руку Хельми. Нигде нет Айли. И здесь тоже. Моё солнечное сияние! Когда вижу тебя — всё снова хорошо. Я люблю тебя бесстрашно и безоговорочно.
АЙЛИ: Если б ты знал, что здесь происходит.
ЙОХАННЕС: Я давно уже заметил. Сегодня и сам видел.
АЙЛИ: Он стал таким жестоким ко мне.
ЙОХАННЕС: И поэтому ты избегаешь меня, бедная Айли.
АЙЛИ: Я бы лучше в море бросилась, чем видеть, что Сойнтула рухнет из-за меня.
ЙОХАННЕС: Теперь здесь нужно сделать последнюю, решающую операцию. Айли, дай мне на неё силы!
АЙЛИ: Какую операцию? Ты собираешься кого-то исключить?
ЙОХАННЕС: Прежде всего я собираюсь отделить от себя последние остатки предрассудков старого мира, и того же жду от тебя.
АЙЛИ (в изумлении): Ждёшь от меня? Чего?
ЙОХАННЕС: И тебе нужно освободиться от суеверия, будто какие-то установленные людьми узы стоят выше нашей любви.
Айли пугливо смотрит в сторону задней двери, хочет закрыть её.
ЙОХАННЕС: Оставь дверь открытой. Это и есть главное. — Как же ты его всё-таки боишься!
АЙЛИ: Я ведь его законная жена.
ЙОХАННЕС: «Законная жена» — вот оно! «Законная»!
АЙЛИ: Он, хотя суров снаружи и жесток со мной, любит меня. Ты не можешь представить, что будет, если…
ЙОХАННЕС: Если ты освободишься от него? Это было бы несчастьем для него. Но такова судьба несчастной любви повсюду — не только в Сойнтуле. Тут ничего не поделаешь, Айли.
АЙЛИ: Ты не знаешь его — он может быть страшен.
ЙОХАННЕС: А ты — не любишь меня.
АЙЛИ: Юхо!
ЙОХАННЕС: Любовь — первое и единственное. Но твой страх больше твоей любви. В любовь второго сорта я не верю.
АЙЛИ (как бы пробуждая Йоханнеса): Но Сойнтула, Сойнтула рухнет!
ЙОХАННЕС: Если Сойнтула держится лишь постольку, поскольку здесь соблюдаются законы Моисея о браке, — пусть рухнет. Нет, Айли. На колени перед Всемогуществом Природы должны бы пасть влюблённые, благодаря за великий дар, им милостиво дарованный, и в благоговейной благодарности, бесстрашно, открыто, широко, безоговорочно признать свою любовь единственным законом. Этот закон нам теперь нужно исполнить и провозгласить Сойнтуле — стоять ей или пасть!
АЙЛИ: Я только маленький бедный человек, который ничего не понимает.
ЙОХАННЕС (растроганным голосом): Попробуй же сейчас не думать о Сойнтуле, не думай о страхе или о том, что скажут люди. Скажи мне просто — здесь, с глазу на глаз — любишь ли ты меня?
АЙЛИ: Ты это знаешь.
ЙОХАННЕС: Но откуда ты сама это знаешь?
АЙЛИ: Как же не знать!
ЙОХАННЕС: Но откуда, откуда?
АЙЛИ: Ну, из того — из того ещё, что всегда думаю о тебе.
ЙОХАННЕС: И ещё откуда?
АЙЛИ: Из того — из того, что всегда делаюсь такой радостной, когда думаю о тебе. Вчера, когда ждала тебя, обнимала — глупая — береговые берёзки…
ЙОХАННЕС: Да, да!
АЙЛИ: И цветы, хотя хорошо знаю, что ветер их качает, — мне только говорят: «Да, да!»
ЙОХАННЕС: О Святая Природа!
АЙЛИ: Как же мне этого не знать. Всё говорит о тебе — и волны, и земля, и небо…
ЙОХАННЕС: Айли! (Обнимает и целует её.)
АЙЛИ: Юхо! Юхо! (С закрытыми глазами замирает в его объятиях.)
Мужчины поднимаются на крыльцо под руководством Хювяринена.
Женщин множество — позади мужчин, с любопытством.
Все останавливаются.
ЙОХАННЕС: Сойнтула — наша!
АЙЛИ (вырывается из забытья, в ужасе): Сойнтула! (Видит Юрки, вскрикивает.)
ГОЛОСА ЖЕНЩИН: «Господи благослови!» — «Боже сохрани!»
Мужчины смотрят в землю.
ЙОХАННЕС (бросается к двери, кричит): Любовь в Сойнтуле свободна!
АЙЛИ: Господи, что ты делаешь!
ЙОХАННЕС: Свободна!
АЙЛИ: Горе мне! (Падает.)
ЙОХАННЕС: Свободна!
ЮРКИ (входя в избу впереди других, с нарочитой кротостью): Да, да, в Сойнтуле царит «свободная любовь». Видно и без крика. (Айли): Иди домой.
Женщины разбредаются по избе.
Айли делает пару шагов к двери, опустив голову.
ЙОХАННЕС: Айли, ободрись! Голову выше!
АЙЛИ (с упрёком, надломленно): Юхо, Юхо!
ЮРКИ (не сдерживаясь): Иди домой и запри дверь, говорю!
АЙЛИ (вздрагивая): Иду, иду. (Уходит.)
ЙОХАННЕС (смотрит ей вслед): Ушла.
АЛПЕРТИ: Так поступает мужчина.
ХЮВЯРИНЕН: Не Сойнтулинский мужчина.
ЮРКИ (в ярости): Ты собирался выгнать меня!
ЙОХАННЕС: Успокойся, Юрки. Я потерпел поражение — признаю. Желаю тебе всего хорошего и — вам всем. Будь с ней милосерден. Она любит тебя. Тот поцелуй пусть будет лишь нашим поцелуем прощания. Возвращаюсь на родину. Переведу туда свою газету. Там тяжёлое время, и, возможно, там я нужен больше, чем здесь. (Берёт пальто на руку, чемодан в руки): Привет всем, кто не присутствует. Прощайте. (Надевает шляпу, уходит.)
Тишина, неподвижность.
ХУХТИАЛА: Ушёл. Вот ушёл. И через почётные ворота.
Среди женщин начинается тревожный шёпот.
1-я ЖЕНЩИНА: Неужели никто из мужчин не пойдёт проводить?
ГОЛОСА ЖЕНЩИН: «Надо бы».
ХЮВЯРИНЕН: Я пойду. (Уходит торопливо.)
Среди женщин: Может, ещё смягчится. — Нет, не смягчится. — Ушёл, наверное.
АЛПЕРТИ: А если б не ушёл — прогнали бы.
Тишина.
1-я ЖЕНЩИНА: Жестоки были твои слова.
ЮРКИ: Жестоки, но справедливы. (Уходит.)
АЛПЕРТИ (бодро мужикам, которые стоят в задумчивости):
Ну, мужики — с завтрашнего утра в лес!
Мужчины оживляются.
ХУХТИАЛА: Пахота не закончена.
АЛПЕРТИ: С завтрашнего утра в четыре — с баграми, мужики. На сплав брёвен!
МУЖЧИНЫ: Эй, ребята, на сплав! (Уходят с воодушевлением мимо Алперти, который уходит последним.)
ХУХТИАЛА: Погоди, Алперти, погоди! — Не слушает, чёрт!
1-я ЖЕНЩИНА: Что же теперь делать Хухтиале — пахота и навоз не вывезены?
Другие женщины озабоченно повторяют вопрос Хухтиале.
ХУХТИАЛА (раскуривая трубку, уходя): Если так пойдёт — землю делить, не иначе.
Женщины в растерянности молча переглядываются, постепенно садятся кто куда.
1-я ЖЕНЩИНА (поясняя): Стало быть — каждый получает своё.
2-я ЖЕНЩИНА (помолчав): Да, кто продал дом и вложил деньги сюда.
3-я ЖЕНЩИНА: А труд и потери? Кто их измерит?
ДРУГИЕ ЖЕНЩИНЫ (уныло): Кто их измерит!
4-я ЖЕНЩИНА: Ссора из этого выйдет.
Хювяринен входит, едва скрывая уныние, которое хочет утаить, садится якобы читать газету.
Женщины молча следят за движениями Хювяринена.
Слышен перезвон коровьих колокольцев. Закат солнца бросает красноватый отблеск на пейзаж, крыльцо и частично на избу.
6-я ЖЕНЩИНА (встаёт со вздохом): Надо идти доить. (Уходя с крыльца): Та Пуникки, та Хелуна, та корова та-а…
1-я ЖЕНЩИНА: Не смягчился.
ХЮВЯРИНЕН: Завтра уезжает. Заперся в комнате.
Женщины тяжело вздыхают.
ХЮВЯРИНЕН (стараясь поднять настроение): Ну что вы так? — А мне вот по почте пришла добрая весть. Наконец-то получаю жену и детей сюда. Наш дом продан. Деньги идут.
Женщины отчасти поддаются наигранному добродушию Хювяринена.
1-я ЖЕНЩИНА: Вот только теперь Хювяринен дождался радости.
ХЮВЯРИНЕН: Но эти деньги Алперти мы не отдадим. Нет уж!
2-я ЖЕНЩИНА: Кто же теперь тут в вожди пойдёт?
ХЮВЯРИНЕН: Пусть Алперти ведает делами лесопилки, Хухтиала — хозяйством, а Юрки — счетами и торговлей.
3-я ЖЕНЩИНА: А давайте изберём этого Хювяринена особо — вожаком женской части.
ХЮВЯРИНЕН: Что ж, не дел ли там предостаточно? Всегда сухие дрова, всегда растопка, а ещё бы погреба в порядок привести, и вёдра, и кадки, и бочки для мяса…
Женщины то смеются, то вздыхают.
4-я ЖЕНЩИНА: Эх, мясо в картофельных ямах хранили.
Сойнтулинская песня слышна издали в исполнении смешанного хора.
ХЮВЯРИНЕН: Погреба, погреба — настоящие каменные, и каменные коровники со временем. (Становится серьёзным.)
5-я ЖЕНЩИНА: Вот Хювяринену дел хватит.
Вяйнё и Ээва прибегают весёлые на крыльцо.
Радость женщин мгновенно гаснет. Они вспоминают действительность, вздыхают.
ВЯЙНЁ (у двери, изумившись унылому виду женщин и ошибившись в причине): Ну что вы так — пришли вот сказать, что помирились мы. Не из-за нас…
2-я ЖЕНЩИНА: Помирились, помирились вы-то, но…
ХЮВЯРИНЕН (подняв руку, тихо): Тише, тише… Детям не надо знать.
ЭЭВА (прислоняет голову к плечу Вяйнё, тихо, нежно): Помирились же мы.
Они поворачиваются и уходят в обнимку, в такт песне, и, спускаясь с крыльца, вливаются в неё дуэтом. Их пение удаляется.
1-я ЖЕНЩИНА: Кончилась, кончилась наша Сойнтула — так думаю. (Тихо начинает плакать.)
ХЮВЯРИНЕН: Полно, дорогие сёстры, ещё образуется… Когда на западе гаснет заря, на востоке уже занимается рассвет. Это только та песня… её не вынести… плакать хочется. (Плачет.)
Женщины подносят руки к глазам.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Гостиная первого действия. Убранство и мебель изменились, свидетельствуя об обеднении: нет ковров на полу, нет гобеленов и тяжёлых оконных штор — вместо них белые тюлевые занавески и небольшие портьеры. Прежнюю мягкую мебель заменяет полированная берёза. Зеркала убраны, кроме одного — между дверью и окном, напротив зрителей. Осветительные приборы заменены простой электрической подводкой. Несколько предметов мебели, напоминающих о прошлом, среди них — напольные часы на прежнем месте и рояль, перед которым стоит обычный деревянный стул. Расстановка свидетельствует о вкусе.
НИЙНА (в тёмном платье, белый передник, небольшой белый платочек на голове, переставляет стулья в другой порядок, смотрит, склонив голову, отходит, снова переставляет): Йенни! Йенни, поди помоги переставить этот диван. Йе-е-нни!
Йенни входит из левой двери прихожей в уличной одежде, с немного нескладной шляпой на голове, останавливается смущённо.
НИЙНА (не глядя на вошедшую): Сначала сдвинем диван совсем в сторону. (Взглядывает на Йенни, которая не подходит): Ах, ты выходишь. Хорошо. Занеси заодно этот свёрток на бульвар, дом 2 — там немного серебра, они знают — и эту бумажку, и получи 400. Бульвар, дом 2, та же дама. — Но что с тобой?
ЙЕННИ: Рouva только не сердитесь — я всего месяц как здесь, а уже такое.
НИЙНА: Ты собираешься переехать?
ЙЕННИ: Да где мне лучше будет. Я не против — но…
НИЙНА: Я тобой действительно очень, очень довольна.
ЙЕННИ: И вот ещё эта забастовка…
НИЙНА: Какая забастовка?
ЙЕННИ: Ну, забастовка прислуги. Но диван я всё же передвину.
НИЙНА: Подожди. И вы совсем ничего не делаете?
ЙЕННИ: Ничего, даже дров на кухню не принести, ничего!
НИЙНА: Ну, и свёрток этот тоже не к спеху.
ЙЕННИ: Станешь штрейкбрехером — другие девушки донесут, вот!
НИЙНА: Господи, чистейшая государственная измена. И куда ты идёшь?
ЙЕННИ: Просто погулять. Но после полудня у нас большое, большое собрание стачечников. Знаете, рouva: парк полон-полон народу, и там выступает он сам — тот, что приехал из Америки, красивый-красивый мужчина.
НИЙНА: Вот как.
ЙЕННИ: В прошлый раз, когда он говорил в «Койтто», половина в зал не поместилась, и он говорил из окна на улицу, где стояло черным-черно от народа, и трамваям пришлось останавливаться на углу, вот!
НИЙНА: Послушай, Йенни, давай теперь будем так, словно тебя нет — и словно я не барыня. Иди сюда на диван.
ЙЕННИ: Что это rouva…
НИЙНА: Садись вот здесь рядом со мной. Давай поиграем хотя бы.
ЙЕННИ: Ну, коли понарошку…
Они садятся на диван.
НИЙНА: Слушай — ну — что он такое говорил?
ЙЕННИ: Ой, ой, он говорил… и так горячо говорил… он говорил… Но уж такой красивый мужчина! Ай-ай, глаза горят, молнии сверкают, волосы развеваются…
НИЙНА: Слушай, я прекрасно знаю, какой он с виду. Но расскажи-ка, что он говорил?
ЙЕННИ: Да всего понемногу… Такое вот… Но верит ли rouva, что мир скоро переменится? Что никакой прислуги больше не будет, у всех шляпы, и хоть баронесса попадётся навстречу — ничего, только — здравствуйте! Право, такой особенный мужчина, всё, всё изменится. Говорят, в парке в прошлое воскресенье было не меньше ста тысяч человек слушать, а мы всё-таки пробились в самый перёд. Видела ли rouva его совсем-совсем близко?
НИЙНА: Очень близко. Йенни не знает разве, что я его бывшая жена?
ЙЕННИ: Его жена! (Сияя от восхищения, всплёскивает руками): Его жена! (Встаёт, полная почтения): И я ещё осмелилась на том же диване… Нет, но, нет, но — его жена!
НИЙНА (с кивком, с плотно сжатыми губами): Угу, угу.
ЙЕННИ (вдруг серьёзно): Но почему…
НИЙНА: Вот именно — почему бывшая. Этого тебе не понять.
ЙЕННИ: Такой красивый мужчина?!
НИЙНА: Послушай, сними-ка эту шляпу. (Встаёт): Примерим другую. (Идёт к трюмо.)
ЙЕННИ: Что это rouva… эта и так хороша. (Следует за Нийной.)
НИЙНА: Иди, иди. (Надевает другую шляпу Йенни): Вот теперь ты просто прелесть. Посмотри сама.
ЙЕННИ (в восхищении перед зеркалом): Но правда ли меняемся?
НИЙНА: Что ты — эту носишь в дождь, эту в ясную погоду.
ЙЕННИ (восхищённо): Две шляпы! Здравствуйте!
НИЙНА: Или подожди ещё. Примерим вот эту. (Берёт другую шляпу из коробки на трюмо.)
ЙЕННИ: Боже мой — она почти новая!
НИЙНА: Ну-ну, подожди. (Примеряет на неё): Посмотри-ка теперь!
ЙЕННИ (сияя, вертясь перед зеркалом): Вот это да! Вот это да!
НИЙНА: Ты и в самом деле очень мила в ней. Она твоя.
ЙЕННИ: Моя! (Плачет от радости, руки у глаз.)
НИЙНА: Жаль только, что руки у тебя такие красные. Надень вот эти перчатки.
ЙЕННИ (пытается напрасно): Знаете ли, rouva, они не лезут, хоть как — ни вот сколько — ни тяни —
НИЙНА: Не надо, не надо… Держи тогда руки вот в этой муфте. (Надевает Йенни на шею шнур муфты.)
ЙЕННИ: Нет, но — смею ли я такое.
НИЙНА: Великолепно! Не верится! (Всё поправляя наряд Йенни): Вообще-то я не одобряю таких украшений, но не могу удержаться — ты в этой шляпе просто беспощадно хороша!
ЙЕННИ (прыгает от радости): Ну, я-то одобряю.
НИЙНА: А теперь, когда вечером он будет говорить, слушай внимательнее, очень, очень внимательно, и приди потом рассказать мне.
ЙЕННИ (не может оторваться от зеркала): Запомню каждое-каждое слово! А теперь идём… Нет, но, если здесь холодно — мне ведь надо сбегать вниз в погреб за дровами.
НИЙНА: Стой, стой — в таком наряде в погреб! (Грозя пальцем):
Штрейкбрехер! — Схожу сама. (Идёт.)
ЙЕННИ (следом, удерживая): Нет, нет, rouva хоть фонарь взяла бы, там страшно темно, rouva споткнётся…
НИЙНА (уходя): Только скажи как.
ЙЕННИ: Сначала налево, потом снова налево, потом направо — третья дверь, ключ под порогом… под порогом…
(Их шаги и последние слова гулко отдаются на лестнице.)
Жан Боргстрём входит немного погодя снаружи, удивляясь, что дверь приотворена, замечает уличную одежду Нийны на вешалке, снимает пальто, входит со шляпой в руке через внутреннюю дверь, оглядывается, замечает шляпу Йенни на трюмо, взглядывает на пустую шляпную коробку, удивляется, кладёт свою шляпу на трюмо, берёт шляпу Йенни к левой двери прихожей, приоткрывает её: Йенни, ваша шляпа. Скажите барыне о моём приходе. (Открывает дверь, заглядывает внутрь, оставляет там шляпу, закрывает, идёт к правой двери, стучит осторожно, открывает, не слыша ответа, заглядывает, снова закрывает, торопливо в изумлении идёт в прихожую, трогает верхнюю одежду Нийны.)
ГОРОДСКОЙ ПОСЫЛЬНЫЙ (приходит к входной двери, протягивает Боргстрёму письмо):
Здесь?
БОРГСТРЁМ (смотрит на письмо): Здесь. Передам барыне.
ПОСЫЛЬНЫЙ: Велено спросить, принесут ли ответ, дома ли.
БОРГСТРЁМ: Некий посетитель. Скажите «была». Барыня вернётся домой с минуты на минуту — судя по тому, что вышла, видно, только в шляпе.
Посыльный уходит.
Боргстрём выходит из прихожей, бросает по пути письмо на крышку рояля, открывает настольный альбом, с восхищением смотрит на фотографию, задумчиво прижимает закрытыми глазами снимок к груди. Слышит шаги на лестнице, торопливо убирает альбом, с любопытством смотрит в сторону прихожей.
Нийна распахивает дверь ногой, входит с охапкой дров.
БОРГСТРЁМ: Что это такое?
Нийна разражается смехом.
БОРГСТРЁМ: Чему ты смеёшься?
НИЙНА: Да вот — глаза — у тебя — выкатились —
БОРГСТРЁМ (собираясь взять дрова у Нийны): Но дай же мне —
НИЙНА: Нет, нет, прочь с дороги! (Несёт охапку к печи, но от смеха роняет все дрова на пол.)
БОРГСТРЁМ: Что-то слишком хорошее настроение сегодня.
НИЙНА: Ну, ведь забастовка.
БОРГСТРЁМ (становится на колени у печи, начинает складывать поленья): Это правда, слышал.
НИЙНА: Но умеешь ли ты это? — Вертикально, вертикально. (Пытается сама поправить): Сначала тонкие назад.
БОРГСТРЁМ (отстраняя руку Нийны): И Йенни тоже бастует?
НИЙНА: Как иначе. Всё общее, равноправие. (Немного раздражённо): Не кладь назад такие большие, говорю. Большие — в середину!
БОРГСТРЁМ (перекладывает): Равноправие и в особенности — неумолимая взаимность во взаимных услугах…
НИЙНА (топая ногой): Вытащи всё обратно.
БОРГСТРЁМ (покорно исполняет): Нам, буржуям, предстоит трудная наука: научиться делать по-чужому, не как сам хочешь, а как другой хочет.
НИЙНА (с подозрением о скрытой мысли): Пусть даже считаешь желание другого глупостью?
БОРГСТРЁМ: Пусть.
Нийна задумчиво вздыхает, идёт сидеть на диван.
БОРГСТРЁМ (о дровах): Вот так?
НИЙНА: Складывай, складывай как сам хочешь — и быстрее разжигай, здесь холодно.
БОРГСТРЁМ (в течение следующего складывает дрова в топку и, раздувая, разжигает): Конечно, если приказание просто глупое, а не приказывают прямо на плохое.
НИЙНА: Это, конечно, намёк на меня.
БОРГСТРЁМ: Совсем не обязательно касаться тебя. Мы же говорили о прислуге. Мы воспитали для себя тип прислуги, от которого требуем беспрекословного исполнения даже глупого приказа. Ну вот теперь настала наша очередь. Теперь наш черёд. (Дует изо всех сил.)
НИЙНА: Ты, стало быть, думаешь, что мне следовало поступить так, как хотел Йоханнес, — даже если я считала его замысел глупостью?
БОРГСТРЁМ: Я совсем этого не имел в виду — и близко не то.
НИЙНА: Положи руку на сердце.
БОРГСТРЁМ (кладёт левую руку на сердце): Ну?
НИЙНА: Следовало?
БОРГСТРЁМ (трудно, но решительно): Следовало. Пусть и считала замысел глупостью — всё равно следовало.
НИЙНА (поникнув, с грустной улыбкой): Вот ты, дорогой, пожилой, редкий человек. Думаю, ты бы умер, прежде чем солгал.
БОРГСТРЁМ: Но смею ли сказать кое-что — с рукой уже не на сердце?
НИЙНА: Говори, говори, только я в это не стану вкладывать большого значения.
БОРГСТРЁМ (горячо): Что, чёрт возьми, такая натура, как ты, сделала бы в Сойнтуле? Ты была бы им большой помехой.
НИЙНА: Я по меньшей мере играла бы им на рояле — и вообще… Может быть, тогда он не влюбился бы в жену своего товарища.
БОРГСТРЁМ: «Может быть» да «если» да «может быть»…
НИЙНА: Да, и это «может быть» никогда не перестаёт меня мучить. Состарюсь с ним.
БОРГСТРЁМ: Разведённая жена — и всё же верна бывшему мужу больше, чем любая неразведённая! И даже не признаётся в любви!
НИЙНА: Ты опять за своё! Ведь обещал не говорить!
БОРГСТРЁМ (встряхивается из уныния, пытается взбодрить Нийну): Кстати, о музыке — я наконец раздобыл слова их песни, которые обещал тебе, помнишь? Сыграй «Sancta Lucia», я спою тебе.
НИЙНА (садится к роялю): Как она там?
Боргстрём напевает.
НИЙНА: Да, да… (Берёт начальные аккорды): Убери-ка руку с плеча. (Играет снова.)
БОРГСТРЁМ (поёт):
«Гляди, как волна серебристо играет!
О, как ветерок в ветках дерева веет!
Прочь невзгоды злые мира миновали,
Прочь волн беспокойных тревога умчалась!
О, как гармонично, о, как чудесно!
Радуйся…»
НИЙНА (перестаёт играть, охваченная горем): Не могу. Почему, почему им это не удалось!
БОРГСТРЁМ (мрачно): Я никогда не видел тебя такой убитой из-за чего бы то ни было, как из-за неудачи Йоханнеса. Что это, как не любовь?!
НИЙНА: Ты никогда не был психологом. Я хочу освободиться от мучения, которое никогда не покидает меня.
БОРГСТРЁМ: Не думаешь ли, что всё это в конечном счёте было бы для такого человека, как он, слишком мало? Маленькая колония где-то далеко за океаном, пара сотен человек под водительством! Для него это могло быть в лучшем случае школой, упражнением крыльев перед более широким полётом. Ты ведь видела, с какой энергией он взялся здесь за общественные дела, как его слушают, как он собирает вокруг себя огромные массы людей, как…
НИЙНА (слушала с нарастающим воодушевлением, вдруг вскакивает): Если б он только в самом деле победил! О, если б он победил!
Боргстрём совсем поникает и не может этого скрыть. Идёт поправлять дрова.
НИЙНА (с любопытством следит за движениями Боргстрёма, потом немного дразня): Ну, Нанне?! Если б он победил, говорю!
БОРГСТРЁМ: Ни из чего ты не бываешь такой счастливой, как из успехов Йоханнеса.
НИЙНА (с удовольствием): Право, в тебе нет ни капли психологической проницательности.
БОРГСТРЁМ: Ты его по-прежнему любишь — вот и вся психология.
НИЙНА: Сердце у тебя хорошее, но умом Европу ты не удивишь.
БОРГСТРЁМ: Если б сказал с рукой на сердце — сказал бы: всё же не будь так уверена в его победе.
НИЙНА (смеётся счастливо): Слушай, друг мой… (замечает письмо на рояле): Что это?
БОРГСТРЁМ: Забыл сказать. Пришло, пока ты отсутствовала. Городской посыльный.
Нийна открывает письмо, изумляется, читает, подносит руку к области сердца, читает снова. Письмо — два листа.
БОРГСТРЁМ (наблюдает с обеспокоенным любопытством от печи за выражением лица Нийны): Нийна?
НИЙНА: Ах, дай мне прочитать. (Скрывая чувства, отворачивается.)
БОРГСТРЁМ: Йоханнес?!
НИЙНА (мимоходом): Да, да. (Продолжает читать.)
БОРГСТРЁМ (встаёт у печи, всё смотрит на Нийну): Я ухожу, Нийна.
НИЙНА: Ах. Я с удовольствием прочла бы тебе это письмо, но там много личного… Здесь есть нечто удивительное. Неужели в нём произошла какая-то перемена…
БОРГСТРЁМ (немного горько): Он, пожалуй, раскаивается.
НИЙНА: Не совсем, но как будто у него — как бы сказать — какой-то новый план… Совсем не понимаю…
БОРГСТРЁМ: Ну, это не должно быть трудно понять.
НИЙНА (всерьёз): Ты понимаешь?
БОРГСТРЁМ: Он любит тебя по-прежнему — как и ты его.
НИЙНА (со скрытым ужасом): Что если он в самом деле хочет посвататься снова!
БОРГСТРЁМ: Ты согласишься?!
НИЙНА: Ах, Нанне, ты должен поддерживать меня, а ты, напротив, всё ослабляешь, всё ослабляешь. Мне надо… Ради себя, ради него, ради тебя, ради всех людей. Боже мой!
БОРГСТРЁМ: Я ухожу.
НИЙНА: Уходишь! Стой! Времени подумать тут достаточно. Он заканчивает письмо: … (читает): «Не хочу просить отвечать письменно, но если через посыльного дашь знать, что ты дома, — тут же приду к тебе.» — Хорошо, что меня не было дома.
БОРГСТРЁМ: Кажется, я посыльному сказал, что ты дома.
НИЙНА (в ужасе): Господи! (Руки в волосах.)
БОРГСТРЁМ: Он может быть здесь с минуты на минуту.
Нийна бежит к входной двери и запирает её.
БОРГСТРЁМ (идёт влево): Я уйду через кухню.
НИЙНА: Нельзя уходить, никак нельзя.
БОРГСТРЁМ: Да, да, конечно, тебе ведь надо успеть — (многозначительно) одеться!
НИЙНА: Ну, да, да, одеться. Разве могу я в самом деле принять его в таком виде. (Очень умоляюще): Оставайся же, остаёшься ведь!
БОРГСТРЁМ: Ваше дело — с глазу на глаз. Я ни в каком виде не могу остаться.
Электрический звонок звенит на кухне.
НИЙНА (вскрикивает, вздрогнув, потом шёпотом, целуя Боргстрёма в щёки): Нанне, дорогой, дорогой, остаёшься же, остаёшься же!
БОРГСТРЁМ: Хорошо, хорошо, остаюсь.
Нийна убегает направо, пугливо оглядываясь на входную дверь.
Боргстрём расставляет стулья по местам.
Электрический звонок звенит снова.
Боргстрём, не торопясь, останавливаясь по пути, идёт в глубь, закрывает кухонную дверь, затем открывает входную дверь.
ЙОХАННЕС (немного похудевший, что делает черты лица резче, в глазах ещё более энергичное выражение, чем прежде, входит через входную дверь в прихожую, скрывая изумление от неожиданного присутствия Боргстрёма. Они приветствуют друг друга): О — Боргстрём! Живой-живёхонький! Всё ещё верный друг дома?
БОРГСТРЁМ: По-прежнему и — только лишь.
ЙОХАННЕС (вешая пальто): Спасибо, спасибо, я сам — (со смехом): знакомые места! (Взглянув в гостиную, немного удивлённо, перед входом): Дома?
БОРГСТРЁМ: Дома. Придёт с минуты на минуту. (Жестом приглашает садиться.)
ЙОХАННЕС (остаётся стоять, с удивлением оглядывая изменившееся убранство комнаты): Не узнаю прежнего вида. Всё — всё стало совсем иным. Этот рояль чуть ли не единственный…
БОРГСТРЁМ: Условия жизни тоже изменились. Она снимает только две комнаты — эту и ту.
ЙОХАННЕС: «Снимает»? Она продала этот дом?
БОРГСТРЁМ (удивляясь вопросу): Ну конечно же. И довольно удачно.
ЙОХАННЕС: Но почему прежняя роскошная обстановка сменилась вот этой простотой?
БОРГСТРЁМ: Ну, по всей видимости — из тех же идейных соображений.
ЙОХАННЕС: Из идейных соображений? — Нийна?
БОРГСТРЁМ: Нийна. Я не видел на этом свете другого человека, который с таким разительным самоотречением жертвовал бы ради идеи, как Нийна.
ЙОХАННЕС (долго смотрит на Боргстрёма и растягивает губы в гордую усмешку): Простите — это для меня как-то — ново.
БОРГСТРЁМ: Ново?! Не могу понять…
ЙОХАННЕС (перебивая): Но конечно, если в ней действительно произошла такая перемена — я первый этому рад.
БОРГСТРЁМ: При всём желании не могу понять, как…
ЙОХАННЕС: И скажу ещё больше: это умножает мои надежды на успех в одном крайне — крайне важном для меня деле, ради которого я и нахожусь сейчас здесь.
БОРГСТРЁМ (упавшим голосом): Желаю успеха!
ЙОХАННЕС (снова с удивлением оглядывает комнату, с надеждой): Вот как! Вот как!
Нийна входит справа, останавливается на некотором расстоянии.
Йоханнес и Нийна минуту смотрят друг на друга. Боргстрём мнётся, не зная куда уйти.
ЙОХАННЕС: Я уже сегодня обращался к тебе в письме и повторяю приветствие.
НИЙНА: Не было возможности ответить… (Протягивает руку, которую Йоханнес целует, затем указывает садиться): Пожалуйста.
Йоханнес взглядывает на Боргстрёма.
Боргстрём собирается уйти на кухню.
НИЙНА (указывая Боргстрёму сесть): Нанне!
Усесться так и не удаётся.
НИЙНА (к Йоханнесу): Снова, как в прошлый раз, будем всё стоять друг против друга?
Йоханнес усмехается.
Они садятся — Нийна на диван, Йоханнес на стул.
Нийна рукой пододвигает стул слева, ожидая, что Боргстрём сядет.
БОРГСТРЁМ (рукой у рта, Нийне): Чай!
Нийна кивает Боргстрёму.
Боргстрём уходит на кухню, закрывает за собой дверь.
ЙОХАННЕС: Ты, стало быть, потрудилась прочитать моё длинное письмо?
НИЙНА: Прочитала, Йоханнес. Но признаюсь — не все места поняла.
ЙОХАННЕС: Ну что ж, я уже в каком-то смысле получил неожиданный, обрадовавший меня ответ на главное — из краткого разговора с Боргстрёмом только что. — Ты удивляешься? Эту перемену в сторону простоты я не могу объяснить иначе, как…
НИЙНА: Ах, вот о чём ты. Прошу, не будем касаться этого.
ЙОХАННЕС: Но это и есть главное, дорогая Нийна. Это говорит мне, что ты уже не столь чужда моим идеям, как прежде. И основная причина нашего разлада тем самым устранена.
НИЙНА: Я искренне скорбела о твоей неудаче в Сойнтуле.
ЙОХАННЕС: О моей неудаче — говорить рано. Остался бы я там руководить горстью людей, когда здесь мне надо руководить миллионами! Революционный дух быстро распространяется. Убийства, террористические акты, которые в моё время невозможно было и вообразить! О, буржуи не подозревают, чему они учат народ! Я намерен подняться против всего этого! (Встаёт, продолжает стоя): Народ Калевалы не должен идти этим старым, извечным кровавым путём! Я задушу в колыбели такие явления. Но что я могу сделать своей маленькой газеткой, которая выходит раз в неделю? Мне затыкают рот прежде, чем я успею сказать своё слово! Я уже стал врагом и социалистов. Но подождите, подождите! Намерен теперь основать большую ежедневную газету — новая, новая Сойнтула родится из неё! Но банки закрыли передо мной двери, и жёсткая агитация идёт против меня со стороны введённого в заблуждение рабочего класса. Чтобы найти материальную поддержку, мне нужно найти среди состоятельных частных лиц людей, которые ещё не совсем охладели ко всякой идейности. И вот у меня созрела дерзкая мысль обратиться — к тебе, Нийна.
НИЙНА: Ко мне?
ЙОХАННЕС: Раз теперь и в тебе произошёл большой перелом к идейности, и раз основная причина нашего разлада…
НИЙНА: Но, дорогой Йоханнес, эта простота — совсем не от идейности, а прямо от бедности.
ЙОХАННЕС: От бедности? Боргстрём сказал, что ты продала этот дом довольно удачно?
НИЙНА (встаёт, с изумлением смотрит на Йоханнеса): Значит, ты до сего дня так и не догадался, что то анонимное денежное пожертвование в Сойнтулу было от меня?
ЙОХАННЕС: От тебя?! — Цена дома?
НИЙНА: Цена дома и немного сверх того.
ЙОХАННЕС: Это было глупо.
НИЙНА: Я ведь не знала, что теперь ты в свою очередь сочтёшь замысел глупостью.
ЙОХАННЕС: Ах, Нийна, это было глупостью лишь потому, что было задумано в таком ничтожно малом масштабе. Ты не можешь понять эти вещи. Миллионы, говорю я, миллионы людей в глубине души пресытились войнами и революциями и жаждут гармоничной совместной жизни. Они — как разогнанные овцы. Им не хватает объединяющей нити. Моя газета даст её им. Я не отказался от своей идеи создания нового жизненного уклада. Мне просто нужно, нужно сначала иметь собственный орган. (Всё больше воодушевляясь от собственных слов): И я его получу! Зачем я живу, если не для того, чтобы зажигать в других тот огонь, что горит в моей груди! Если б не зажигал — он сжёг бы меня в пепел, в пепел! Но я сломлю преграды на своём пути, я сокрушу противников, я возьму над ними верх, я…
Настенные часы бьют пять.
ЙОХАННЕС: Наши старые часы! — Пять. — Мне нужно идти.
НИЙНА: Если б ты знал, как больно мне, что я не могу тебе помочь!
ЙОХАННЕС: Ну, это не так страшно, Нийна. Найдутся другие.
НИЙНА: Я могла бы назвать тебе одну богатую и красивую вдову.
ЙОХАННЕС (шутливо): Вот как интересно. Но не переживай. Я добьюсь своего. Деньги будут! Но сейчас мне нужно идти. Большой, важный народный митинг. Чувствую себя в хорошей силе. Сегодня прогремлю как гром!
НИЙНА (пожимая Йоханнесу руку и провожая в прихожую): Желаю тебе всяческого успеха, Йоханнес.
ЙОХАННЕС (торопливо надевая пальто): Не убивайся об этом. Я когда-нибудь загляну рассказать, как продвигается моё дело. (Улыбаясь, машет рукой в дверях, исчезает.)
НИЙНА (между радостью и слезами возвращается из прихожей, останавливается, посылает горячие воздушные поцелуи в сторону кухонной двери и говорит тихо, дрожащим от счастья голосом): Нанне! Нанне! (Идёт к окну, приоткрывает его и смотрит вниз на улицу.)
БОРГСТРЁМ (приходит с кухни с тремя стаканами горячего чая на подносе): Что это? (Ставит поднос на стол, с изумлением смотрит на Нийну.)
НИЙНА (не оборачиваясь на Боргстрёма): Уходит, уходит.
БОРГСТРЁМ: Смею ли пожелать счастья?
НИЙНА (взглянув на Боргстрёма, с любовью): Смей, смей, Нанне. (Снова смотрит на улицу): Представь, он не знал, что деньги послала я. Они ему были нужны для новой газеты.
БОРГСТРЁМ: Это было действительно неожиданно: не получил от тебя — и всё же посватался!
НИЙНА (отходя от окна, готовая пошутить): Ну, не совсем ещё, но обещал зайти снова.
БОРГСТРЁМ (облегчённо вздыхает): Бедная Нийна, думаю, долго ещё будешь ждать. Согласилась бы, наверное, если б посватался. — Рука на сердце, Нийна!
НИЙНА (рука на сердце, серьёзно, тихо): Согласилась бы.
БОРГСТРЁМ (упавшим голосом): Из любви?
НИЙНА: Нет, а — из верности. Что было бы, если б не было верности? Не только в Сойнтуле — но во всём мире? (Снова с улыбкой): Но он не посватался и никогда не посватается. Что ты вообще о нём думаешь?
БОРГСТРЁМ (горячо, громко): О таком человеке, который… который… приходит и уходит, когда не получает денег…
НИЙНА: Нанне, Нанне, рука на сердце.
БОРГСТРЁМ: Ох, опять мне надо…!
НИЙНА: Говори же — о каком человеке.
БОРГСТРЁМ (снова смиряясь, тихо): В глубине он человек благородный. Он никогда не добивался денег иначе как ради служения идее. Но…
НИЙНА: Но?
БОРГСТРЁМ: Нет, нет, я ничего. Он просто не нашего склада. (С трудом подбирая слова): Для него любовь — дело второстепенное. Связь с другим человеком не является для него высшим. Идея как бы портит его, ну, мешает ему, мешает чувствовать вещи достаточно глубоко, то есть понять, что такое гармония между людьми на самом деле.
НИЙНА: Иначе говоря, по-твоему, он не может преуспеть в создании никакой новой Сойнтулы?
БОРГСТРЁМ: Конечно, мне надо говорить правду, но с рукой на сердце я не могу и огорчать тебя.
НИЙНА (подходя ближе к Боргстрёму и нервно играя его пальцами, в беспокойном волнении): Видишь ли, я на самом деле имела в виду не такой успех, о котором говоришь ты, не «такой»… а только чтобы он вообще добивался своего и был доволен… Понимаешь, (повторяя в унисон слова Йоханнеса): «революционный дух угрожающе распространяется среди рабочего класса» и что он его сдержит, и вот… такое я имею в виду. Одним словом — что он вообще сможет основать свою газету, думаешь?
БОРГСТРЁМ (со вздохом): Ах, Нийна. Скажу тебе сейчас кое-что, от чего ни при каких, ни при каких обстоятельствах не намерен отказываться. Я помогу ему. Я дам ему свои деньги. И пусть основывает газету.
НИЙНА (с воодушевлением, счастливо): Нанне!
БОРГСТРЁМ (с грустью): Как бездонное счастье отражается на твоём лице! (Отворачивается.)
НИЙНА (растроганно): Ты дорогой, дорогой человек!
БОРГСТРЁМ (энергично и строго): Дорогой?! Кто тебе дорог — он или я? Кто?
НИЙНА: Ты во всяком случае не кто иной, как дурак. Разве ты не понимаешь — если он победит, я буду свободна — (с торжествующим ликованием): свободна — свободна! (Растроганно, тихо): И смогу по-настоящему отдаться — тебе…
БОРГСТРЁМ (сражённый изумлением и счастьем): Нийна!
НИЙНА (сдерживая себя): Вот как человеку приходится быть слабым — не хватает сил ждать!
БОРГСТРЁМ: Зная это — буду ждать хоть двадцать лет!
НИЙНА: Не тебя я имею в виду. Может быть, что… что я слаба.
БОРГСТРЁМ: Нийна! Он победит! Он победит! Ему суждено стать пророком своего народа!
НИЙНА: Я право же ещё не поблагодарила тебя за великую жертву. (Хочет обнять Боргстрёма в знак благодарности, но не может не поддаться власти своей любви): Нанне!
БОРГСТРЁМ (обнимая её): Нийна, ты моя!
НИЙНА: Твоя! Твоя!

Конец

(Claude)