сны. 6. 2

– Продолжай погружаться.
Я слышу знакомый голос. Из темноты.  Золотые пряди  и солнечные лучи в нём. Шёпот волн и догоняющий морской бриз ластится колышущимся дуновением к её щекам. Словно затёртая запись на подкорке. В сером шелесте радиоволн, что пронизывают наши тела и воспоминания. И смущённо прерывается помехами. Шипение. И снова голос. Выныривает из глубины подсознания. Звук. Такой короткий и сжатый. Ограниченный пространством. Обрубленный с двух сторон. Будто из металлической бочки. Глухие удары по обшивке. Прямые и вскользь. И скрежет. Всё отдаётся вибрацией. Каждое касание по  корпусу. Скрипы. Капающие биения эхолота проваливаются на дно морского ущелья. И всё отчётливее ощущается крен на левый борт. Горизонт заваливается всё сильнее. И пульс замедляется, растягивая мгновения, когда давление продолжает расти и стискивает виски стальными клешнями. Несколько раз сердце отчаянно вздрагивает в распухших венах, вырываясь наружу. И затем. Обрывается тишиной. Отрезвляющее короткое замыкание в проводах. Такое чувство, что часть турбин медленно выходит из строя, а лопасти затормаживают вращение, и аппарат валится бесполезной развалиной в чёрную бездну. В воздухе всё яснее и отчётливее угадывается запах холодного металла, машинного масла и оплавленного поливинилхлорида. Что-то похожее на конденсат собирается сверху и крошечными жирными каплями бросается вниз.
Я пытаюсь разлепить глаза, но ресницы плотно склеены вместе. Ещё одна попытка. Веки поддёргиваются. Едва-едва. То выныривая из темноты и тумана, то вновь исчезая в пустоте, несмело проявляется приборная панель, подсвеченная тусклыми огоньками светодиодов и датчиков. А глубиномер равнодушно продолжает отсчитывать полёт в свободном падении.
– Алекс…

Словно её голос нежно шепчет мне над ухом, а затем растворяется в тишине заброшенного мотеля, безвестно исчезает, уходя неспешно растворяющейся тенью и осторожными крадущимися шагами преодолевая пустующую парковку, оставляет после себя лишь какой-то пустяк – пару длинных золотых волос на подушке и смазанный след губной помады.
Снова смятая пустая постель. Скомканная подушка. Мокрая одежда противно липнет к телу. Знакомый солёный привкус во рту, постепенно возвращает меня к реальности, когда начинаю шевелить языком по дёснам. Позже, словно в тумане, приподнимаюсь на локте – и несколько красных капель соскальзывает из ноздри на простынь. Машинально потираю нос пальцами, точно касание вылечит все недуги. Наверное, один из капилляров всё-таки не выдержал этой жары и лопнул, спасая от перегрева моё вскипячённое тело. Кружится голова и вялая карусель раскачивает плывущую перед глазами комнату, вызывая незначительную тошноту и слабость. Мне бы ещё полежать немного. Уговариваю я самого себя. Пару минут только. Пока восстановятся силы. Пока успокоится весь этот нелепый хоровод.
Эта невзрачная комната сводит с ума, даже не за что зацепиться блуждающим взглядом. Старая мебель, выглядит будто купленная на распродаже, и обшарпанный линолеум на полу, весь покрыт странными наростами и царапинами в точности из потустороннего мира.
За окном, наверное, сущее пекло. Солнце держится ещё достаточно высоко, поэтому жаркие лучи плавят плоскую крышу, залитую гудроном, разогревают большие контейнеры с мусорными мешками у служебного выхода, что есть мочи накаляют асфальт, пока над ним не возникнет плывущее марево и выжигают остатки сухой травы у парковки, а вязкий раскалённый воздух с улицы с тяжестью дышит в стёкла. Плотные шторы едва ли спасают от палящего зноя, аккумулируя тепло внутри, словно в парнике, и придавая комнате желтовато-мутный окрас и восковую неподвижность.
Как и стоило ожидать, кондиционер в номере был сломан, по всей видимости,  и весьма давно не подавал ни малейших признаков жизни вопреки клятвенным обещаниям консьержа, что накануне вечером щедро сыпал обещаниями, водя масляными глазками в стороны и притворно улыбался тонкими бесчувственными губами – отдых высший класс – вот что я могу сказать – наверное, очень устали с дороги – один из наших лучших номеров – вам  точно понравится – если что надо будет – найдёте меня у стойки – в любое время – и приятного вечера – и потихоньку убирает деньги в замусоленный карман штанов, и продолжает услужливо улыбаться, пятясь назад и торопливо раскланиваясь на прощание.
Сейчас ему даже не дозвониться. Ветхая, видавшая виды тумбочка, стоит приоткрыв рот, а телефонная трубка, свисая на спутанном проводе, молчаливо покоится на полу. Рядом с ней валяется смятый и скомканный листок бумаги, будто нарочно обращая на себя внимание. А из ванной навязчиво доносится, как капает кран и вода звонкими ударами отбивает каждые пять секунд.
Дежавю.
Словно проснулся в одном из своих долгих кошмаров и забыл, в какой стороне вход, он же выход, он же спираль, он же бесконечность, он же лента Мёбиуса.
Меня не отпускает это чувство заново пережитого момента, будто заблудился в лабиринте собственного сознания и теперь смотришь на себя со стороны сквозь стеклянную призму – сейчас этот парень скажет так, посмотрит сюда, услышит в ответ это, а дальше всё понесётся предрешённой цепочкой событий и свернуть с дороги будет уже невозможно.  Точно пересматриваешь один и тот же фильм раз за разом, сюжет кажется таким знакомым, а некоторые кадры даже заучены наизусть, но, что сделает главный герой в следующий момент, почему-то стёрто из памяти. Или запись была отключена, чтобы дать возможность повторить всё самостоятельно, подсознательно придерживаясь давно написанного сценария. Режиссер стоит за кадром и удовлетворённо хлопает в ладоши в замедленной съёмке, чтобы не проронить лишнего звука.
Тело изнывает от жары, а прошлое  проносится дырявым решетом перед глазами, зияя чёрными пятнами утерянных воспоминаний. Только отдельные картинки без пояснений. И множество вопросов без ответов.
И всё же.
Такое чувство, словно вернулся домой. На подушке всё ещё её запах. Запах полевых цветов и морского ветра.
Сползая с кровати, я обессилено опускаюсь на колени, как при повышенной гравитации,   сгибаюсь почти пополам под излишним давлением атмосферы и, вытягивая вперёд кончики пальцев, стараюсь дотянуться до скомканного листа бумаги на полу. Сперва мои жалкие и беспомощные попытки не приносят никаких результатов, но спустя какое-то время и свыкнувшись с усталостью и ломотой в суставах – моя цель достигнута. Развернув клочок бумаги дрожащими руками, я наталкиваюсь на бегущие в спешке буквы и спотыкающиеся слова, написанные неразборчиво импульсивными движениями руки:
«Мы все в ловушке.
Не пытайся уйти.
Они будут следом.
Вернись туда,
где мы были вместе.
Там мы ещё
В безопасности.
Найди Германа.
Он попробует
помочь»
Я оглядываюсь по сторонам, с трудом усваивая суть сказанного в записке и, кажется, не имеющего никакого смысла, но пробуждающаяся интуиция упрямо твердит, что нужно просто довериться в этот раз и не наделать глупостей.
Первым естественным порывом было выглянуть в окно и посмотреть, что происходит на улице. Но, с трудом поднявшись на ноги и сделав пару шагов в эту сторону, я ловлю себя на мысли, что совсем не хочу знать этого и лучше бы держаться подальше от окон, ведь то, что скрыто за ними мне точно не понравится. Что-то зловещее поджидает там, снаружи, куда бы я ни повернул, словно я в тупике. И это что-то не позволит мне просто выйти. Оно жадно скребётся когтями за дверью, пялится уродливой мордой в грязное зеркало в ванной, собирается за окном огромным грибом-монстром, счищающим город до основания, шуршит в кривой тумбочке тонкими лапками и хитиновыми крылышками, и предостерегающе нашёптывает в телефонную трубку, пока лопасти вертолёта рвут воздух над крышей и ревут в мегафон, а группы захвата в бронированных жилетах и касках с собаками окружают здание мотеля. Это что-то притворное, не имеющее рационального объяснения, но идущее против природы и обычного хода вещей, отчего идут мурашки по коже и ускоряется выработка кортизола в коре надпочечников.
– Эрика…
Чуть шевеля губами, тихо зову я, не в силах пошевелиться и шагнуть в неизвестность. Её прикосновения ещё не стёрлись из памяти, а поцелуи продолжают дышать теплом, стоит лишь закрыть глаза и обнять руками тень вчерашней ночи. Уткнувшись в подушку, я вдыхаю её след, запах золотых волос и страстных объятий, пронзительный немигающий взгляд и ритмичные движения бёдер, щедро раскрывающихся передо мной. Простынь скатывается под нами и всё заливает вода – солёный пот выступает на теле, влажными становятся касания и поцелуи – волны накатывают на берег одна за одной, бьются о песок и камни, её выдох, как морской ветерок, колышет волосы, её изгибы и брызги, и звонкий смех, и пылающий румянец на щеках. Вода прибывает вместе с темнотой, медленно затапливая комнату, скрывая очертания и углы, и расползается густой чёрной сажей по потолку и стенам, и сжимает пространство в одну крошечную точку – родинку на её тонкой шее, бархатную поверхность которой ласкают жадно впиваясь мои губы. Мы разрастаемся, расцветая бутонами поцелуев, как культура бактерий в чашке Петри, переваливая через край, расплёскиваясь и искрясь, и наши объятия и прикосновения, достигнув своей вершины, в какой-то момент накрывает непроницаемой волной сумрака и бездонного молчания. И мы растворяемся в тишине.

Я лежу на спине.
Глаза закрыты мокрой тканью – плотным бинтом или полотенцем. Не могу сказать точно. Наверное, специально, чтоб не таращиться по сторонам. На ногах и руках ощущается холодное прикосновение каких-то браслетов или ремней, но, впрочем, они нисколько не ограничивают движений в странной плотной субстанции, по запаху напоминающей пересоленный морской бульон. Под туловищем, распростёртым звёздочкой, осязается что-то вроде крупной сетки, натянутой по типу гамака, чтобы поддерживать тело на весу таким образом, чтобы лицо безопасно выглядывало над гладкой, как зеркало, поверхностью воды. На голове надета резиновая шапочка, и я чувствую, как она плотно обхватывает череп, её прикосновения холодные, точно множество металлических пластин одновременно сжимаются вокруг. Я бы не удивился, если бы от каждой из них выходило по несколько связок тоненьких проводов, собираясь затем в толстый пучок, ведущий к супер-процессору.
Сквозь темноту слышатся размеренные шаги по металлическим мосткам, расходящиеся гулким эхом, как в огромной морской пещере, залитой водой, или на треть затопленных сводчатых тоннелях метро, такой громкий и чёткий звук, что без труда различимы малейшие шорохи, голоса и даже дыхание идущих. Инстинктивно я замираю всем телом, стараясь не шевелиться, чтоб ничего не пропустить и услышать их разговор.
– Поймите же Вы, наконец, моё дражайшее дитя – говорит старик, тщательно взвешивая каждое произнесённое слово.
– Но, профессор – пытается возражать молодой женский голос, наполненный отчаянием и болью, готовый расплакаться сию же минуту.
– Нечего и думать. При таком финансировании. Скоро у нас будут сотни капсул. И сотни добровольцев. – Раззадоривается мужчина.
– Но ведь эксперимент провален. – Сопротивляется девушка, подыскивая аргументы. – Никакого лекарства нет!
– И что, девочка моя? – Искренне удивляется профессор. – Это, конечно, прискорбно сознавать. Но всё же. Мы сделали открытие, куда большее, чем какое-то эфемерное снадобье от кашля или прививка, пусть даже от дегенеративного изменения мозга.
– Но, дедушка, твои исследования, они зашли в тупик и лекарства нет, всё бессмысленно…
– Ну уж нет. – Резко отрицает профессор, не давая себя в обиду. – Джеронимо. Вот итог всех долгих лет моей работы. Пусть и не лекарство от болезней. Но это много большее открытие. Это шанс для всего человечества. Ты просто не понимаешь ещё всего масштаба.
– Но это ошибка! – Возражает девушка.
– Чудесная ошибка! Гениальная ошибка! Судьбоносная ошибка планетарного масштаба! – Он делает паузу, набирая воздуха в грудь после громких со страстью в голосе произнесённых слов. – Знаешь ли ты, моё нежное дитя, сколько гениальных, я даже не побоюсь сказать, эпохальных  открытий, которые изменили ход истории и путь всего человечества, сделано случайно. Совершенно спонтанно и невероятно. Так сказать, по воле слепой фортуны. Представить сейчас невозможно, что было бы и как выглядел современный мир не приключись одного или же всех этих нелепых совпадений. Вообрази только, что Флеминг возвращается из отпуска и обнаруживает, что в лаборатории чисто и прибрано, столы тщательно отдраены, полы начищены до блеска, а вся посуда, пробирки, колбы и даже чашки Петри вымыты и аккуратно сложены на полках и в шкафах. Подумать только. И что для этого нужно? Нанять более ответственную и совестную уборщицу и посудомойку, которая не выносит беспорядка и грязи, и с серьёзным знанием своего ремесла возьмётся за работу. Но каковы последствия? Сотни, тысячи, миллионы смертей по всему миру, в перспективе, конечно. Возможно, изменение хода исторических событий. Таких, например, как войны. Исчезновение государств и их границ, публичных личностей и целых народов от болезней и заражений. Возможно, гибель всего человечества. В дальнейшем. Из-за одной добросовестной посудомойки, храни Господи её бессмертную душу.
Девушка не находит слов, что сказать, а старик, поймав кураж, продолжает подбивать свои неопровержимые доводы.
– Или, к примеру, Беккерель и его эксперименты с минералами. Представь, что он будучи юным мальчишкой и сорванцом, как и все дети, влезает в лабораторию отца и решает сыграть в футбол, ну пусть футбол ещё не изобрели, строит башню из лабораторного инвентаря и она опрокидывается с грохотом на пол и всё разбивается вдребезги. Тогда отец, увидев произошедшее, не в силах сдержать своё негодование, хорошенько дерёт за уши сорванца и устраивает ему показательную порку. И строго наказывает больше никогда в жизни не соваться в лабораторию. И что дальше… Послушный сын, преисполненный чувства вины, таким образом прерывает династию учёных и становится архитектором или инженером дорог и мостов, и президент Третьей Республики Феликс Франсуа Фор вручает ему награду за верную службу отечеству. Ну а для пущей уверенности, тем временем, та же служанка, уборщица или кухарка –  кто знает – по требованию жены, уставшей мириться с увлечениями достопочтимого супруга и делить время досуга с какими-то булыжниками, или по своему суровому убеждению не хранить мусор в доме, сгребает широкими взмахами минералы в огромные парчовые мешки и выбрасывает их в Сену. Вот так просто! И открытие радиоактивности стёрто из истории. Уцелевшие города Хиросима и Нагасаки растут и развиваются, утопая в цветах сакуры. Никаких испытаний на атолле Бикини и облучённых рыбаков, и умирающих жителей треклятых островов. Никакой ядерной энергетики и Чернобыльской катастрофы. Нехватка топлива и, как следствие, очередной кризис и война за ресурсы. Всего одна сущая мелочь, одно событие меняет облик всего мира.
– Профессор! – Всхлипывает собеседница, пряча лицо руками.
– Тише-тише. Не спорь со мной. – Настойчиво отрезает он, продолжая пояснение. – Задумайся, какое множество открытий сделано случайно и как просто было их не совершить вовсе, изменив лишь одну неизвестную составляющую, один небольшой элемент в истории.
Не разлей на плиту каучук с серой, Чарльз Гудьир не получит резину, материал имеющий невероятно широкий спектр применения в технологии и производстве. Или же заботливая жена позвонила бы Перси Спенсеру, в то время, когда он проводил испытания магнетрона, и напомнила ему, как любому уважающему себя человеку, пойти пообедать в столовую, вместо того, чтобы портить желудок  этими своими дурацкими шоколадками. И старина Перси, недоумевая почешет затылок и отдаст шоколадку мальчишке-рассыльному, что бегает целый день из конторы в контору. И тогда утеряны разработки СВЧ-излучения и ты уже не сможешь погреть ужин в своей микроволновой печи. Если её не изобрели. Каковы последствия! А теперь скажи мне, пожалуйста. Кому по-твоему нужно это лекарство?
– Многим. Тысячам людей. – Отвечает девушка со страстью и полной уверенностью в своих словах.
– Да-да. – С жаром подхватывает профессор. – Не отрицаю. Мы вылечим Альцгеймер и Паркинсона, пошлём к чертям деменцию и все прочие болезни мозга. Но для кого? Для тех, по-большей части, кто повидал уже немало, прожил жизнь полную печалей и радостей. И ждёт лишь излечения.
– Я не пойму, что в этом плохого. Это же чудо. – Возражает подопечная.
– Конечно, чудо, моя милочка. – Не спорит старик и слышно, как снисходительно улыбаются его слова.
– Так в чём же проблема, я не возьму в толк? – Не сдаётся девушка.
– Перед нами открываются необозримые горизонты. Мы дадим больше. – Припечатывает профессор. – Мы дадим много больше, чем панацею. Мы дадим новое качество жизни. Получив такое неограниченное количество информации, которого мы сейчас едва коснулись, мы сможем молниеносно ускорить научный прогресс. На тысячу, на две тысячи процентов. Но только при должном финансировании. Через пять-десять лет мы сможем победить все известные на данный момент болезни навсегда. Возможно, даже приблизимся к бессмертию. Вечная жизнь! Это ли не достойная цель? А сколько других открытий есть шанс совершить за пару ближайших лет – и перенести человечество в эпоху новой формации. Перемены не заставят себя ждать. И мы ещё своими глазами успеем увидеть, как мир вокруг преобразится словно по волшебству. Это ли ни сказка, моя маленькая фея? – Спрашивает профессор смягчая свой тон. – Зачем эти слёзы? Всё, что нам нужно, это помалкивать себе,  продолжать испытания и развивать нейронные сети Джеронимо. Вот наше настоящее рукотворное чудо ниспосланное свыше!  – Он делает внушительную паузу, я задерживаю дыхание, чтоб ничего не пропустить.
В пространстве зависает тишина, нарушаемая лишь беспомощными женскими всхлипами, разлетающимися над молчаливой поверхностью капсул с погружёнными в них тремя десятками добровольцев, находящихся в быстрой фазе контролируемого сновидения.
– Не плачь. – Пытается успокоить старик, тяжело сглатывая ком в горле. – Ты же знаешь, не могу на это смотреть. – Растеряно оправдывается он и подходит вплотную к ней, пытаясь обнять её и нежно прижать к себе.
– Дедушка, мне страшно. – Зарывается она в его плечо, утирая слёзы.
– Чего ты боишься, моя пташка? – Гладит профессор её рыжие волосы своей морщинистой рукой, поражённой подагрой. – Будь смелой, моя девочка, будь смелой. – Успокаивает он.
– Это слишком большая власть. –Болезненно отвечает девушка, поднимая припухшие глаза на собеседника.
– Великие деяния требуют по истине великого мужества. – Произносит старик, качая головой.
– Уничтожь её! – Умоляет девушка, внезапно отшатываясь назад, и злобно, как загнанный зверёк, смотрит в его серые, пасмурного неба глаза. Заметно, как вся её слабость улетучивается, сменяясь агрессией. – Уничтожь эту проклятую машину! Пожалуйста, прошу тебя! Она погубит нас всех. Прошу! – Сжимает она его ладонь обеими руками, словно в молитве.
– Об этом не может быть и речи. – Ожесточается голос старика и он отдёргивает руки, точно замарался, и торопится прекратить разговор, ушедший в неверное русло. – Прости, девочка. У меня много работы. Мне некогда сейчас говорить.
Его шаги разворачиваются к выходу.
– Но, профессор… – Бросается она к нему, впрочем,  старик держит её на расстоянии, не подпуская ближе к себе.
– Если ты не забыла, у тебя тоже много дел. – Напоминает мужчина. – Я ведь ещё могу на тебя рассчитывать? Или ты оставишь всё сейчас?
– Нет, я всё сделаю. – Беспомощно сдаётся девушка.
– Вот и славно. – Бросает профессор без интонации, сооружая что-то вроде снисходительной улыбки на своём лице.
Раскачивающееся эхо подхватывает его удаляющиеся  прочь шаги.
– Займись разработкой Джеронимо в ноокластере… в любом случае… продолжай погружение…