Такая судьба... Такая доля...

(РИСУНОК АВТОРА)

-У каждой бабы своя доля... - в очередной раз Трофимовна подвела итог  прожитым годам.  Пожилая женщина была рада просто побеседовать со случайной гостьей. Замолчала,  чертила палочкой по земле, погрузившись в не очень радостные мысли о своём, о женском. Вот прошло мимо стадо коров, обдавая пространство между домами теплом сытой утробы и  запахом парного молока. Соседский пёс Дружок наконец угомонился после заливистого лая взахлёб... Солнце скатилось к горизонту. На огороды у реки дымчатой пеленой выползал вечерний туман, неся сырость и прохладу. Зудели надоедливые комары.

- Я вот подумала...В нашем роду , пожалуй, счастливая доля ни одной бабе не досталась...Тяжёлая жизнь, болезни...Взять хотя бы маму мою...
   Валентина, гостья Трофимовны, помнила маленькую смуглую старушку с большими чёрными глазами, в ситцевой выгоревшей кофточке и неизменном светлом платочке. Пожилая женщина выходила весной за калитку, придерживая за края вылинявший чистенький передник, наполненный горой ароматного горячего печенья в виде птичек с глазками - изюминками. Наделяла нехитрым угощением всех пробегавших мимо ребятишек, включала тем самым подрастающее поколение, далёкое уже от народных традиций ,в праздник Сороки. Этот день ещё  называют праздником Встречи весны или Жаворонками. В пожилом возрасте бабушка Аксинья редко покидала двор. Подводило здоровье. Но каждую весну стояла у калитки со своим угощением. Иногда, сидя на лавочке, останавливала прохожих, расспрашивала о жизни, выслушивала и давала советы.

- Господи... - вздохнула Вера Трофимовна, -Уж какая добрая и безобидная мама была...
И это после таких мытарств смалу, сиротской жизни по чужим людям, голода и холода...  Но никогда на Бога не обижалась...
О том, что Ксения Николаевна когда-то была привезена в село, знали все. Но не каждый  был посвящён в события её сиротского детства.   
Родилась маленькая Ксюша где-то очень далеко от Приморья. Там, где виноградники тянутся до самого горизонта. Тяжёлые тугие ягоды, покрытыми белесым налётом, брызжущие во рту сладким соком, не раз потом ей снились. Отец, по предположению, был управляющим в этих виноградниках, потому что иногда садил маленькую дочку к себе на коня, объезжая бесконечные ряды зреющих гроздей. Там, среди  жаркого и сладкого изобилия, отца растерзали однажды всадники с палками и кнутами. Забили до смерти. Ксюша успела спрятаться в густых зарослях, а потом бежала и бежала домой, спотыкаясь, падая, обдирая колени … От пережитого только через сутки заговорила, когда опять увидела злых мучителей. Они забивали очередную жертву...Вокруг стоял крик, лаяли собаки, бегали люди...
По всей видимости, это были  погромы  еврейских общин в начале 20 века в Крыму. Девочка помнила, как мать, схватив в охапку её и младшего трёхлетнего братика, с тяжёлым узлом на спине, вбежала во двор к соседям. Под кучей сена на телеге пожалевшего их соседа они долго тряслась к станции. Позади над крышей родного дома поднимался столб густого дыма... Беженцы  сели в поезд и поехали туда, «где сопки синие и тоже есть море».
До гибели отца семья жила хорошо, в достатке. Но на далёкую поездку на восток  к маминому брату денег не хватало. На остановках мама меняла нарядные платьица дочери на продукты. И свою шляпку тоже обменяла на молоко. Тесный вагон был полон людей -  с мешками и баулами. У каждого  своя причина покинуть насиженное место. Но мечта одна: устроиться в далёком краю и обрести благополучие. Мелькали за окном равнины, покрытые редкими деревьями, тайга и горы. Когда ехать оставалось три-четыре дня,  мама заболела. Она металась в жару. Бредила, звала мужа Николая, плакала. Тогда Ксюша впервые услышала страшное слово «тиф».  Больную пассажирку сняли с поезда  на очередной станции и увезли в больницу. А дети остались. Бродили по вокзалу, перебиваясь подачками добрых людей.  Спали на скамейке прямо напротив кассы. Была уже осень. По утрам приходили первые заморозки. Выгнать на улицу ребятишек не посмели.
 В этот вечер Ксюша взяла за руку братика Митю и вышла с ним на перрон.
- Смотри, смотри. Ксюша! Там, на дереве, маленькие свечки загорелись! - закричал вдруг мальчик.  Сестра подняла глаза: на фоне почти чёрного неба, среди веток поникшего дерева, сияли тусклые пятна, так похожие на  огоньки свечи.
- Ой, Митя, беда...Наша мама умерла... - тихо заплакала девочка.
На следующее утро к зданию вокзала подъехали люди. Они расспрашивали сирот, переговаривались между собой,  пока притихшие и почти не спавшие толком детишки сидели на скамейке, тесно прижавшись друг к другу. Решалась их судьба. К сожалению, взять сразу двух детей никто не захотел. Сначала чужой толстый дядька молча подошёл и взял на руки Митю.  Тот закричал, цепляясь за сестру. Но дядька был сильнее. Он  понёс мальчика на улицу к телеге . Митя плакал, вырывался, болтая ногами. Старенький ботиночек упал. Так мальчик и уехал в одном ботинке с чужим человеком. Куда? До последнего дня жизни Аксинья Николаевна ничего больше не слышала о братике.  Сама же она попала в зажиточную семью, в няньки в одном из приморских сёл, к мельнику . И шёл  ей всего  шестой годок. Никаких названий память девочки не удержала. До того ли ей было...

- Мама не любила вспоминать как ей жилось у этих чужих... Наказывали часто. Запирали в тёмной кладовке и есть не давали. Она всю жизнь потом темноты боялась... Только старенькая бабушка хозяйки, почти такая же бесправная, как приёмыш, жалела ребёнка. Она маму и шить научила, и прясть. И вязала мама с детства .В этой семье и хлеб пекла. По праздникам ходила в церковь.
Само посещение церкви было для Ксюши настоящим праздником! Хозяйка выдавала пусть поношенные, но ботинки, ситцевое платье. Бабушка вешала на шею девочки свои бусы. В косу вплетали ленту. Девочке очень нравилось в церкви - всё блестит, приятно пахнет. Никто не кричит, не ругается... Зимой сюда сироте входа не было - ни шубки, ни валенок ей не полагалось. Всю зиму девочка пряла да вязала - на ярмарку . А когда ей было девять лет...
 - Поставила хозяйка куличи в печь. Наказала своей приёмной сироте следить. А у Ксюши жар ещё с ночи. Голова болит. Она прилегла на лавку и уснула...Куличи сгорели. Били её в этот раз нещадно - гостей ждали, а тут такое... Чтобы не убили совсем, кинулась мама босая, раздетая,  бегом в церковь. Это не близко, а куда ей ещё... Так в семью священника попала. Там своих четверо было, малыши совсем последние детки... Ксения нянчила детей, смотрела за хозяйством... Батюшка, отец Федот, грамоте её научил - читать и писать немного. А матушка учила дом вести - стол накрывать. Бельё крахмалить. Отец Федот пытался братика Митю найти. Да не вышло - никто ничего не знал, не помнил.  В семье священника Ксюша почувствовала себя почти как в родной.  И когда в Уссурийск переезжали, эти добрые люди взяли девочку с собой.

   Годы жизни в Уссурийске Аксинья Николаевна вспоминала потом как самые счастливые. Сначала она работала в церковной лавке. Ей немножко платили. Она даже ботиночки себе купила. Пела в хоре. Научилась вышивать, даже золотыми нитками. Однажды отец Федот позвал сироту, погладил по голове, и, глядя в глаза, сказал:
- Ксения, дочка. Ты нам не чужая...Мне придется увезти семью далеко. Там строится новый храм. А вот тебя хочу спросить: поедешь с нами или останешься? Я тебе документы выправлю. Помогу устроиться, если нужно.
   Ксюше тогда было уже 14 лет. Почти девушка. Ехать куда-то она не захотела. А вдруг Митя найдётся? Девочку не покидала мысль собраться и поискать братика.
 Получив благословение, она осталась. Отец Федот место ей подыскал в семью к японцу. Тот синематограф в городе держал. И искал молодую служанку, умелую и аккуратную, к своим двум детишкам. Так Ксения оказалась в семье господина Комакити.
Дядя Окубо - так вспоминала потом Ксения Николаевна - разрешил себя так называть этот человек.
     Уже внуки Ксении пытались разузнать, где и как жила их бабушка.
Дом у японца был  кирпичный в два этажа. Прямо в центре города. Есть предположение, что этот дом стоит и сейчас. На втором этаже жила семья, а внизу хозяин разместил  кинотеатр «Фуро-Кан». Яркая вывеска  и иероглифы, значение которых Ксюша не понимала, были видны издалека. Вечерами шёл народ - синематограф считался редкостью. Девочке тоже разрешалось  смотреть чёрно -белые живые картинки. Однажды она увидела в кино женщину в шляпке, так похожую на маму. Ксюша почти забыла её лицо, а тут ожившая улыбчивая мама... Потрясение даром не прошло. Девочка опять на сутки замолчала  - слова сказать не могла. Дядя Окубо её даже к доктору свозил. А когда узнал, почему случается такая беда, что пережила, очень пожалел. Стал относиться к Ксюше как к члену семьи. Брал иногда в театр, дарил подарки.
Уссурийск тех лет - быстрорастущий купеческий город. Наряду с кирпичными домами в центре на окраинах расположились  китайская и корейская слобода, прямо у  леса. Улицы центра были заполнены лавками, доходными домами. По каменной мостовой ездили и редкие автомобили,  и богатые коляски, и казаки на лошадях. В парке устраивались гуляния, играл духовой оркестр. Там  красивая черноглазая девушка, увидела своего суженого. Молодой казак  в новенькой форме сразу ей понравился. Запомнился своей статью и пронзительным взглядом. А потом он пришёл в кинотеатр. Купил у Ксении билет. Может быть, заметил, как дрожат её пальцы, принимающие плату. А может и нет. Этот казак запал прямо в сердце. И только через десять месяцев, ранней весной, она опять его встретила - в госпитале, куда с другими женщинами подарки носила. Удивительно, но казак её вспомнил! Они познакомились. 

Трофим в то прошлое  лето на фронт уехал. В 17 лет уже сражался с германцами и командовал сотней. Совершил подвиг - не говорил, какой. Получил георгиевский крест. Был сильно ранен. После лечения под Москвой  поехал в Уссурийск долечиваться и родных проведать. Ненадолго задержался в городе. Но успел взять с девушки обещание дождаться его. Погуляли они всего три вечера...
Трофим и  революцию встретил там, на фронте. Уже имея второй георгиевский крест, со своей сотней перешёл к красным и воевал в составе Первой конной армии Будённого.  Отец и два старших брата воевали на стороне Белой армии. Так революция разобщила крепкую казачью семью. Глава семьи  был позже расстрелян. А вот судьба братьев неизвестна и по сей день. Вполне возможно, что доживали век на чужбине, как тысячи покинувших Россию и не принявших её новые порядки. 
Тяжёлая рана, покалеченная левая рука, контузия...Совсем ещё молодой парень, Трофим был вынужден вернуться домой в 1920 году. В Уссурийске тогда хозяйничали японцы.
 - Батька мой, Трофим, пошёл работать в депо. И был связан с партизанами. После того, как поезд с японцами пустили под откос, рабочих арестовали, били, пытали. А потом расстреляли на пустыре на окраине. Мама с подругой весь день прятались в кустах. Японцы охраняли пустырь, не пускали тела забрать. И только в темноте уже очень поздно сняли пост. Девушки ползали среди партизан, искали уцелевших. Жених подруги погиб. А вот Трофима, тяжело раненого, без сознания, и ещё одного партизана девушки вытащили и спрятали у знакомых в корейской слободе. 
Господин Комакити, предчувствуя, что в новой России его семье вряд ли будут рады, решил вернуться на родину, в Японию. Он часто уговаривал Ксению уехать вместе с ними. Обещал найти хорошего жениха, обеспечить счастливое будущее этой красивой русской сиротке. Серёжки серебряные и колечко подарил на память. И в эту ночь, когда девушка торопливо собирала вещи, опять предлагал подумать над предложением. Да куда там! Молодой казак с пышным чубом уже занял место и в мыслях и в жизни Ксении.
Утром японцы, не досчитавшись расстрелянных, пошли по домам в поисках партизан. А в это время телега, запряжённая парой лошадей, уже увозила Трофима и Ксению подальше, где их никто не знал. По проезжей дороге ехать побоялись. Вдруг погоня? Ехали тайгой по известным только охотникам тропинкам, продираясь сквозь кусты с топором. Заедала мошка. Зверь дикий преследовал.  Ехали медленно, поскольку Трофим был слабый. Вместе с ним везли ещё того раненого и его семью. В далёкой Чугуевской волости у партизан были знакомые казаки. Надеялись на их помощь.
- Через две недели добрались  до нашей деревни. Тут батька с мамой обвенчались. И маму стали звать на казачий манер Аксиньей. Потом батька в партию вступил. Братья его младшие - Данила, Кирилл и Василь переехали к нам поближе. Мать их уже тогда умерла. Война кончилась, хаты поставили. Детей нарожали. Первых двух деток  родители схоронили. А потом уж Гриша, Петро и я родились...так - то.  Любила Аксинья Трофима. Ох, как любила! А Трофим, раненый - перераненный,  то за бандитами гонялся, то власть устанавливал, дома мало был. А маме к кому за помощью идти? Из родни - никого. Умела вышивать, так брала иногда заказы... Шила платья. Да в ту пору людям не до нарядов было...Голодное время. Недоброе. Случалось, что крошки хлеба в доме не было. Тогда мама и серёжки продала, и колечко. Потом, сколько жила, своего японца добрым словом вспоминала.

     -Семья наша в числе первых в колхоз вступила. И пошла кутерьма...
Тут Трофимовна замолчала, не решаясь поведать, какую кутерьму пережила Аксинья Николаевна. И сколько раз потом пыталась Валентина вернуться к этой теме, ничего не добилась.
- Да, кутерьма! Потому пить стал батька. Крепко пить!  А ему нельзя по здоровью... Станет мама самогонку прятать, а он её кулаком! И не раз!  Честно говоря, все братья батьки во хмелю буйные были...кроме Кирилла, младшего...
А как-то раз батька пришёл пьяный. Раньше, бывало, мать увидит - меня, младшую, в охапку, и в сарай! Там и ночуем - в яслях на тулупчике... А тут не успела убежать...меня под кровать затолкала, а сама у двери встала. Отец как зашёл - сразу кулаком! Мама отбиться хотела, да только хуже. Повалил на пол и стал ногами бить. Кровь брызгами летит, я рот руками зажала, меня всю трясёт...Видно, сознание потеряла... Это потом мне мама рассказала, что опять после этого она почти трое суток говорить не могла...Меня вытащили из-под кровати. Всю горячую, в бреду, всю пятнами красными обсыпанную... От испуга я с трёх лет страдаю псориазом...Батька наградил...на всю жизнь...
Вера Трофимовна утёрла глаза платочком. Непроходящая обида на отца всю жизнь её мучила.
-Болели мы обе тогда...Долго болели. Я и по сей день мучаюсь...Но батька больше маму ни разу не бил. Напугался. Вот так-то ... Я у мамы, будучи взрослой, спрашивала: зачем ты терпела? А мама мне в ответ: я куда уйду? К чужим людям? Я настрадалась у этих чужих! А Трофим раненый, потому голова дурная... Как на него обижаться? Нам, бабам, видно, судьба такая...терпеть и жалеть...жалеть...

Тут Трофимовна засмеялась тихонько так, еле слышно.
- А бабы всё равно разные бывают! Брат батьки, Кирилла, привёз себе жену. Откуда? А кто тогда спрашивал? И была эта Ульяна красавица невозможная! Мужики наши партейные по делам, а Ульяна - по мужикам! Сначала Кирилл не верил сплетням. А как увидел в ушах жены новые  серёжки синенькие, тут вскипел! У нас во дворе гуляли как раз...Так Кирилла схватил жену за уши, серьги выдрал и закинул в огород! Кровища хлещет, а баба смеётся... Ей хоть бы что! Никуда мужик от меня не денется! Я слово знаю! Замотала голову, грядки полет, песни поёт...Уши зажили, она опять гулять пошла... Уже как стала постарше, маме моей рассказывала: мать её тоже уж очень красивая была! Цыганка, что ли...И гуляла страшно! Так вот, чтобы в отъезд она никуда со двора не уходила, отец ей кожу ниже колен надрезал и спускал как чулки. И что думаешь? Она ноги замотает, кожа прирастет, и баба опять гулять! Не раз такую пытку ей мужик устраивал! Погиб в гражданскую где-то в Сибири... У этой такая доля! У мамы - своя... Мама за  семью она держалась...А Ульяна детей так и не родила, спилась и от пьянки умерла, когда Кирилл уже после войны Отечественной председателем колхоза был. Орденом его наградили и машиной. Серьёзный был мужик!

    Война...  Нет семьи, кого бы не коснулась эта беда. Трофима Исаковича на фронт не взяли - раненый, калеченый...Ему и тут хватило - бабами да стариками командовать...Даром, что председатель сельсовета - домой ни крошки, ни зёрнышка! План! Всё для фронта. Строго было. Братья его на войну ушли , а дети все гуртом у нас, пока матери то на поле, то на сплаве или на покосе...Наварит мама супа - на чугунок стакан пшеницы да кружка молока. Нас, шестеро, вокруг чашки с ложками...Выловишь зёрнышко, а оно хрустит на зубах... Да, если бы не мама...Она ведь за чистоту как боролась! За порядок! И тяжёлые болезни нас минули...Из старых мешков умудрялась нам одежду сшить. Когда отдыхала? Я не помню такого... Один из братьев отца - так герой Советского Союза. Погиб. А другой, Данила, домой не вернулся...нашёл себе другую жену на фронте. Три его дочки со мной выросли. И всех мама жалела.....   
   Братья мои только в японской участвовали...Бронь у них. По тайге дорогу строили, связь тянули. Месяцами мы их не видели. А на японца взяли Гришу, старшего.  Вернулся домой с орденами.
Вера Трофимовна вздохнула.
- Я как в возраст вошла, сильно стеснялась...руки - ноги в болячках...всегда в чулках, платья с длинным рукавом...Парень нашёлся. Да видно не судьба - уехал и пропал. Замужем - то я была, ты знаешь. Да что это за жизнь ? Один муж никчёмный, другой бабник... А последний - пьяница. Хотела я за пьянку Василя выгнать. А маму послушала: такая наша бабья доля. Какая же это доля? Никакой радости... Правда, сейчас время другое. Но и теперь бабе за счастьем успеть надо. Ой как надо...
       Вера Трофимовна огляделась вокруг. Она нынче самая старшая в этой части улицы. Ушли бывшие подруги. Даже те, кто помоложе. А она вот держится... Сына с невесткой и внучкой в гости ждёт. Покидать родной двор не собирается - здесь её корни, здесь её душа...
-Мамы уже больше десяти лет  как нет...  Пережила  арест батьки, дождалась его из тюрьмы. И смерть сына Петра выдержала. Молилась много... Внуков жалела. Особенно внучек своих, Петровых дочек... Да и мне помогла сыночка на ноги поставить. Батьку похоронила. Последние три года спала только сидя - кофточки все на локтях до дыр протёрлись... Лёжа она задыхалась, мучилась. А поутру уже повсюду её шаги, и всё успевает сделать, обо всех позаботиться. Сердцем страдала. Как не страдать! Столько пережила. А душой не зачерствела. Злому жить на земле легче. Злой сам себе всё выгрызет, вытрясет, но добьётся. А доброму непросто во все времена - доброта всем людям нужна, и никого обделять нельзя, раз ты добрый...   И до последнего дня  мама всё про Митю думала, про брата. Может, ему помощь нужна? Может, нет рядом с ним доброй души? Молилась, молилась...И Бога благодарила за то, что не осталась одна. Что  душу Господь уберёг... Такая её доля...Такая...    Может, это и есть бабье счастье...
Задумалась Вера Трофимовна. О судьбе задумалась. Она, простая русская женщина тоже немало пережила. Работала всю жизнь. Совсем ребёнком в колхозе, потом на стройке... За отцом и матерью присматривала, соседям в помощи не отказывала. Эту жизнь, этот мир на своих плечах, своими руками держат такие женщины в надежде на лучшую долю своим детям и внукам. Не себе!  Такая душа у русской женщины! На неё вся надежда и сегодня - просто однажды решили заставить  всех забыть о предназначении русской славянки быть матерью, бабушкой . Отвлекли яркой рекламой и западной модой, чтобы ослаб быстрее русский человек, поддался чужакам. Но уже пора вспомнить о природе и предназначении женщины ! Поставить её на нужную высоту, убедить дорожить материнством и семьёй.  Пора!

                2007 г.