Работа над ошибками

1. Лето со знаком минус
Как же  я жду лета! Каждый раз. Лето для меня - это такая невероятная свобода, когда каждый день, каждый час, проведенный без школы - как прохладный лимонад, истекающий пузырьками бодрости. И ты пьешь этот освежающий напиток и не можешь им насытиться.
А впереди у тебя много-много дней и поначалу их вообще не считаешь, а потом, когда в стакане остается только половина, с сожалением начинаешь экономить глотки свежести. Но ничего не поделать.
В этот раз, о котором пойдет речь, лето не задалось с самого начала.
Вернее, лето-то наступило своим чередом и обещало, как было всегда, массу радостных событий, и отличной погоды, и долгих светлых дней, и ночей со звездами, которые падают вниз и, если успеешь загадать желание, оно сбудется, сделав тебя счастливой.
Я романтик и верю во всю эту чушь, как считают многие, например, моя самая лучшая подруга Марта Шагер.
А я хочу верить во всю эту чушь; я девочка - и потому мне хочется красивых историй со счастливым концом, воздушных шаров, сладких леденцов и модных нарядов.
И, конечно, секретов. Они у меня всегда в запасе, я вообще скрытная.
Но то, что случилось в мае, омрачив близость лета, не скрыть; рано или поздно это будет известно всем.
И я от этого ужасно страдаю.
Ну, ладно, все равно назад не открутить: случился развод между моими родителями.
Меня это так пришибло, что кажется, я получила сотрясение мозга. Я, всегда такая шустрая, стала двигаться, словно сомнамбула. Более того, мне теперь все время кажется, что ноги подо мной сейчас подломятся и я в следующий миг просто упаду.
Голова отказывалась соображать - в ушах поселился звон и сколько ею не тряси, он никуда не девается.
Мне даже стало казаться, что я помешалась.
Смотрю на себя в зеркало и вижу свое прежнее привычное отражение и единственное, что я очень четко понимаю своей поехавшей головой, что я изменилась навсегда, насовсем.
 И очень слабо утешает то, что окружающим ничего не видно.
Я скрываю ото всех. Хотя, чего этого стыдиться? Я ж не виновата, что, прожив пятнадцать лет, они вдруг решили разойтись. Про себя  я так и стала звать их безлично "они", а не мама с папой.
Я не совсем уверена, что они так уж передо мной виноваты, но для меня все поломалось, изменилась вся жизнь и я ничего не могу с собой поделать - теперь это не двое самых драгоценных для меня людей, теперь это "они".
Но ведь есть, в конце концов, какая-то вина во всем этом, чья-то вина перед кем-то?
Пытаюсь разобраться в этих мыслях внутри себя, а никак не получается.
Если подумать, для этого существуют разные умные и образованные люди - психологи, там, или, скажем, учителя, к которым испытываешь доверие.
В интернете полно всякой информации на любую тему, эту в том числе, но я совсем не уверена, что в этом можно разобраться самостоятельно.
На худой конец, есть библиотеки, где можно посоветоваться с библиотекарем, какую книгу взять почитать по этой теме, чтобы появилась ясность.
Но школу я не люблю - там все время приходится быть на виду, ведь подросток всегда объект внимания. И в библиотеку я тоже совсем ходить перестала в связи с домашними обстоятельствами.
Мысли в голове продолжают появляться, зреть, а наружу, как было раньше, до того, как "они" все это затеяли, выходить не хотят.
Вот и приходится тесниться им в бедной, распухшей моей голове.
Остается Марта, самая близкая подруга. Но она такая мажорка во всех смыслах, что, хоть и люблю ее, а не могу сейчас делиться таким сокровенным и больным, никак не получается вытолкнуть это наружу.
Сидит эта заноза внутри, как болячка, полученная невзначай и превратившаяся в хроническое заболевание, а воображаемый доктор объясняет тебе, что - все, вам теперь с этим жить, так что, привыкайте, голубушка, помаленьку! Вот, выпишу вам сейчас таблеточки, капельки и порошочки... Вот эти, с утра, от хандры и от депрессии, вот эти, днем, для какого-никакого аппетита, вот эти, на ночь, чтоб уснуть и забыться.
У Марты отец - отставной военный, мать-домохозяйка и брат старший спортсмен - футболист, отбитый на всю голову.
Отец   по молодости помотался по гарнизонам, а лет десять назад осели с женой в столице, квартиру им купить помогли  родители, дедушки-бабушки.
Сейчас отец работает в  службе безопасности какого-то солидного банка. На службу одевается в гражданское - белейшие наглаженные рубашки, черные брюки со стрелками, черный галстук с позолоченным зажимом.
Мать дома все время, безвылазно крутится между кухней и магазинами, как пчела на пасеке.
Брат - дерзкий тип, не люблю его!
Как ни приду, если он дома, всегда подколы: -А, творческая личность! Что нового в мире искусства?
Противный и самодовольный урод, да и спорт его тоже дикий - с потом, с матом, с дракой.
Я этого не понимаю. Другое дело фехтование или конная выездка-изящно, красиво...Или, скажем, синхронное плавание, фигурное катание...
 Футбол же, на мой взгляд, спорт для аморалов, выросших во дворах и ничего, кроме таких дворовых забав, в жизни не видевших.
А подколы эти начались пару лет назад, когда мы учились в шестом классе.
Весной, в марте я, как водится, была звана к подруге на день рождения (на то она и Марта!) .
А до этого нас всем классом водили на балет "Жизель"в музыкальный театр.
Мы обе впечатлились спектаклем и я нарисовала для Марты рисунок пастелью. Вернее, сделала копию с моего любимого Эдгара Дега "Голубые танцовщицы". Там, на его картине, такой волшебный синий цвет, которого я никак не могла добиться.
Но в итоге копия получилась похожей на оригинал и отец похвалил, а его похвала для меня много значила.
Он же купил для картинки и раму со стеклом, что ее очень украсило и я в день рождения преподнесла копию Марте.
На обороте стояла дата и написаны пожелания моим неустойчивым почерком.
Когда с нашим классом общался школьный психолог, он сказал, что  сильнокренящийся, шаткий   почерк - признак неустойчивой личности.
Мама, которой я дома рассказала про это общение, не на шутку разозлилась и наградила психолога такими эпитетами, как "кустарь" и "неудачник" и возмущенными фразами типа : -Да что он вообще понимает?
Правда, менее всего я бы сейчас хотела вспоминать про маму и этот давнишний двухлетней давности разговор.
Мартин брат Марат стал высмеивать меня после моего рисунка.
Ему уже двадцатник, он нас на шесть лет старше. И, как говорит Марта, он уже не всегда ночует дома и относится к нам, как к презренным малолеткам.
Но Марта с ним не церемонится и они страшно ссорятся. В этих семейных баталиях Марта стала невероятно закаленной.
Я же могу дерзить только в школе с одноклассниками, а дома у меня нет ни братьев, ни сестер и воевать мне не с кем.
Правда помню, лет пять-шесть назад родители спрашивали меня, не хочу ли я братика или сестренку?
Я, уже знавшая в ту пору механизм появления на свет детей, кричала: -Нет! Ни за что! Лучше собаку давайте купим!
Сейчас я жалею об этом. Может, будь нас двое, они не стали бы разводиться.
Вон, родители Марты, как она мне рассказывала легко и без мучений, были на грани разрыва. У ее отца кто-то появился на стороне, уже когда была куплена квартира в Москве.
Мать лезла вон из кожи, чтоб сохранить хотя бы видимость семьи и у нее получилось!
Приходя к ним, я всегда удивляюсь: если это видимость, то на удивление качественная.
В общем, мы очень разные - я и моя подруга. То, что ей дается без труда, для меня всегда проблема. Я имею в виду сейчас - говорить с легкостью о трудностях своей семьи.
Странно, Марта для меня - человек отнюдь не посторонний.
Почему же у меня язык не поворачивается даже с нею поделиться?
Всегда знала о себе, что я эгоистка. Но никогда не думала, что это и о том, чтобы горевать в одиночку.
Казалось бы, поделись с подругой, поплачься ей - и легче гораздо. А все равно не могу.
Психолог говорит, что делиться, как радостью, так и горем, надо. А у меня не выходит.
Никогда раньше не задумывалась, что в детстве я была очень счастливым ребенком.
А теперь знаю, какое хрупкое состояние - быть счастливым.
Я жила себе и жила с мамой, папой, бабушкой, так же не думая о счастье, как о том, что мы дышим. Дышу, значит, живу. И наоборот, живу, значит, дышу.
Каждого любила по-своему. Бабушку - нежно. Отца - самозабвенно. Маму... Вот, маму со смешанными чувствами.
Но то, что бабушку люблю нежно, поняла, лишь когда ее не стало, четыре года назад. Слегка по ней скучаю, вспоминаю, как близка она была мне все детство.
Как горячо и сильно люблю отца, поняла, лишь когда он ушел. Причем, как мне было сказано, ушел не от меня - от мамы.
Но, все равно, семьи в традиционном понимании этого слова, не стало.
Вот по отцу я скучаю дико, тоска ужасная. Хотя, он же не умер, как бабушка, его можно увидеть.
Только раньше это было естественным - видеть его каждый день, а теперь это, как бы, особая милость от жизни.
Я так не могу - пользоваться по договоренности  тем, чем пользовалась безгранично, это не по мне. Словно можно было гулять столько, сколько тебе хочется, а потом тебя посадили на цепь и на прогулку выводят  на полчаса в день. И то под конвоем. Не могу - и все тут, невозможно привыкнуть! Я ж эгоистка. Про то, что я эгоистка, все тот же школьный психолог выявил после тестирования в классе.
А я и не знала, что я эгоистка, думала, все дети такие.
Но меня трудно назвать ребенком. Вот уж пару лет я выгляжу почти взрослой, оттого и бесит, что брат Марты подкалывает меня.
Когда мы ходили на ту самую "Жизель", мне было двенадцать, а можно было дать и все пятнадцать.
Девчонки, что учатся в девятом, а то и в десятом, ненамного отличаются, разве что, грудь побольше, да внешне поразвязней.
Я же смотрю на себя в зеркало и отражение выглядит довольно мило, но если бы окружающие меня знали, как я всего мучительно стесняюсь! Даже Марта об этом не догадывается.
Для нее, да и для всех в классе, я довольно бойкая девица. И языкастая - палец в рот не клади! Вот, ведь парадокс!
И только я сама о себе знаю, как  меня многое пугает, как мне сейчас тяжело и тошно жить, как меня жгут изнутри мысли, что теперь я навсегда останусь жить с матерью, а отец ушел к другой женщине.
Я ее не видела, но успела возненавидеть, как самого страшного врага в жизни. Кажется, дайте мне в руки топор -зарублю, дайте автомат - пристрелю и не задумаюсь.
Я гоню прочь мысли о том, что в каждом человеке, если есть плохое, то и хорошее уж точно есть.
Для меня в ней, в разлучнице, воплотилось все мировое зло и я не хочу думать и понимать, что в ней может быть хоть что-то хорошее. Но отец - то видит это хорошее. Он - добрый человек и всегда был замечательным парнем; ну, не мог же он уйти к злодейке!
Незадолго до того, как мне пришлось узнать, что "они" расстаются, отец купил мне собаку. Длинношерстного фокстерьера.
Я хотела собаку гораздо раньше, когда речь зашла о том, что  у родителей может появиться второй ребенок, но сейчас тоже здорово.
Мама была принципиально против и ворчала - она вообще живность в доме не любит, а отец сказал: -Да ладно! Дети должны расти рядом с животными!
А я тогда, со счастливым неведением относительно приближающихся перемен, подумала о себе: -Какие ж я дети?
Назвала собаку совершенно дурацким именем Пуля, увидев впервые, как она носится, наматывая круги во дворе.
Вот так, пусть позднее, сбылась моя детская мечта, уступив внутри место другим мечтам.
У моей подруги Марты тоже есть мечта.
Марта Шагер хочет стать артисткой. Год назад она ходила в театральную студию  в нашей школе, но там ей не давали главных ролей, а играть зайчиков на новогодней школьной елке Марта не хотела.
 Театральную студию она совмещала с учебой в музыкальной школе и после уроков, с которых мы выходили вместе, Марта садится в маршрутку и едет в свою музыкальную школу.
Когда мне бывает нечем заняться, я еду с ней.
Она занимается час, а я весь этот час слоняюсь мимо музыкальной школы, хожу, словно солдат в карауле и мне это не надоедает.
Нас ждет впереди свободное время после урока музыки, мы обе это знаем и радуемся этому.
Потом мы едем в сторону нашей улицы, а живем мы рядом с нашей общеобразовательной школой и вблизи друг от друга, в соседних подъездах одного дома.
И тут уже Марте приходится ждать меня. Я захожу на минутку домой, не снимая формы, беру Пулю, что неистово прыгает на меня от радости, зная, что ее возьмут гулять.
Я бросаю в прихожей рюкзак и отпихиваю рьяно скачущую собаку, так как на форменном платье остаются собачьи шерстинки. Их потом трудно отчистить, нужна жесткая щетка
-Фу! Накажу, не пойдешь гулять!- грожусь я и Пуля, срываясь от эмоций на визг, отбегает немного и гавкает так, что в ушах звенит.
Вид у нее такой, словно она сейчас выпрыгнет из собственной шкуры; она припадает на передние лапы и у нее дрожит кончик хвоста.
Конечно, такой бестии трудно усидеть дома, когда родители до вечера на работе, а я полдня в школе.
Я  понимаю, раз я пришла, наступает ее время. Хочешь - не хочешь, а бери на поводок и гуляй,  ну, хоть полчасика.
Знаю, что в компании Марты и час пролетит незаметно и тороплюсь, не снимая школьной формы, выйти во двор.
Теперь Пуля начинает приветственно прыгать на Марту, та смеется и загораживается портфелем по той же самой причине, что и я - собачья шерсть останется на платье.
Мы идем через все дворы, чтобы потом, проводив Марту домой, ненадолго заглянуть на собачью площадку.
Из всей семьи, из нас троих, самый любимый хозяин у Пули - отец. Маму и меня она тоже любит, но отец гораздо любимей.
Может, потому что именно он принес ее к нам в дом?
Когда он ушел и мы остались с мамой вдвоем, Пуля очень тосковала.
В доме оставались его вещи, что не понадобились там, где он сейчас живет. Пуля слонялась по квартире, когда мы обе были дома, подходила, вопрошающе подняв морду, то к одной, то к другой и видя, что не до нее, трусила в коридор.
На каждый хлопок открывающейся - закрывающейся двери лифта нервно вскидывала торчком висящие на хрящах уши, чутко прислушиваясь к любому звуку за дверью - а вдруг это хозяин пришел? Убедившись, что опять ложная тревога, она шумно вздыхала, топталась под вешалкой с вещами, смотрела на поводок, висящий на гвоздике, и ложилась, сунув нос в отцовские тапки.
Тапки хранили хозяйский запах. Пуля шевелила мохнатыми бровями и жмурила глаза. Так и засыпала, распластавшись на тапочках, словно жаждала навеки слиться с ними.
Она была охотничьей породы и ей нелегко давалась жизнь в городской квартире.
А лежа на хозяйских тапках, она явно видела во сне походы в лес и даже поездку на охоту, которая случилась в ее собачьей жизни один-единственный раз, когда отец взял ее с собой в Домодедово к знакомому егерю.
Что это я все вокруг да около? Да просто нету сил и мужества говорить и думать о той потере, что настигла меня в этом роковом мае.

-Нам предстоят кое-какие перемены , Ирина!- сказала мать и я поняла - разговор будет не из легких.
Когда мать называет меня Ириной, значит, добра не жди.
Очень не люблю такой ее тон, но она меня не спрашивает, хочу ли я или не хочу подобных разговоров.
Дело было утром в самом конце учебного года, когда мысленно ты уже на каникулах, когда впереди уйма свободного времени и радостей, сулимых летом.
-Что такое за перемены вдруг?- спросила я с недоумением.
-Сядь и послушай!
-А что, надо непременно сесть, иначе и на ногах не устою?
-Брось кривляться, сядь, говорю!
-Села. И слушаю. Чего сразу ругаться?
-И нечего дерзить! Не в школе! Там дерзи, если невтерпеж!
-А с чего ты взяла, что в школе можно дерзить?
-Потому, что об этом мне каждый раз тычет в нос ваша Надежда Евгеньевна, вот почему! Ты там себе очень даже позволяешь!
-Я с тобой живу и, значит, у тебя учусь! Ты себе тоже позволяешь!
-Вот именно, со мной живешь ... Со следующей недели ты останешься только со мной. Твой отец уходит от нас!
-Мм...Куда уходит?
-На кудыкину гору, бестолочь!
-Чего ты ругаешься? Объясни толком!
-Четырнадцать с половиной лет на свете живешь, а все, как дитя малое! Не догадываешься, куда мужчины уходят из семьи? К чужой бабе уходит, так тебе ясно?
-Не совсем. Объясни. Я первый раз об этом слышу!
-Просто он трус, малодушный трус, твой отец, решил избежать этого разговора, предоставил все это мне, чтобы ты узнала от меня!
-Что узнала?
-Что он решил семью оставить, вот что!
-По-моему, очень дерзкий шаг, как ты сказала, для малодушного труса! Так поступают только уверенные в себе бруталы и альфа-самцы!
-Ое-ей, откуда только такие познания у восьмиклассницы? Начиталась на свою голову! Лучше бы уроки учила добросовестно, чтобы я потом в школе из-за твоей лени не краснела! Тройка по физике - стыдоба!
-А чего это я должна стесняться тройки? За это ворота дегтем не вымажут!
Кровь бросилась мне в голову. Не слушая, что еще мне говорится, я вскочила и хлопнула дверью.
Остановилась в коридоре над Пулей. Та подняла с готовностью морду: -Что? Гулять?!
Я подумала: "- А почему бы, в самом деле, не проветрить мозг после услышанного?
Сорвала с гвоздя поводок, протащила через собачью башку растянутый ошейник.
Когда я открывала дверь на лестницу, из комнаты появилась мать.
-И нечего тут дверями хлопать! - прокричала она вслед.
Больше я ничего не успела услышать; створки лифта захлопнулись и кабина, гудя и сотрясаясь, поволокла меня вниз.
Трястись на ходу лифт стал лет пять назад, когда мы с Мартой, две бестолковых дурехи, решили попрыгать в его кабине.
Марте особенно этого хотелось. Она жила на втором этаже и поднималась - спускалась по лестнице пешком.
Мы пару раз от души подпрыгнули, кабина лифта дернулась, лязгнула и встала.
Мы, не в силах поверить, испуганно посмотрели друг на друга. Чуть подождали. Кабина продолжала неподвижно висеть между этажами.
-Ой, - растерянно произнесла Марта, - что теперь делать?
Я хотела сказать ей: -Ты мечтала попрыгать в лифте, вот, допрыгалась!
Но не стала. В конце концов, безобразили вместе. Я повернулась к кнопочной панели, пробуя нажимать то кнопку первого этажа, то кнопку своего, шестого - безрезультатно.
Снизу застучали по наружным дверям лифта, потом забарабанили: -Эй, хорош баловаться, не держите лифт, люди ждут!
Марта захныкала.
-Мы застряли!- крикнула я, приблизив  губы к плотно сомкнутым створкам лифтовой кабины.
-Баловались, небось? Вот и застряли! - ворчливо отозвался голос, который слышался глухо и нечетко из-за двух пар дверей. - Диспетчера вызывайте , там есть кнопка вызова!
В это время в кабине погас свет. Марта заплакала громче. На лестнице послышались голоса. Люди поднимались по лестнице, судя по голосам, их было двое - мужчина и женщина.
Когда голоса приблизились, я вытянула шею к створкам лифта: -Постойте, пожалуйста, помогите! У нас свет погас! Мы не можем вызвать диспетчера!
-Деточка, как мы можем вам помочь?- участливо спросила женщина на лестнице.
-Нам тут страшно!- пискнула Марта и зашлась в плаче.
-Пожалуйста, - мужественно воззвала я, - поднимитесь на шестой этаж, позвоните в квартиру сто шестьдесят шесть, там мужчина откроет! Скажите ему - мы в лифте застряли! Пусть берет топор и бежит к нам двери открывать!
-Хорошо-хорошо, сейчас! - пообещала женщина.- Вы не бойтесь там, скоро вас вытащат!
Мимо нас спускались и поднимались вверх-вниз  люди, нам были слышны голоса.
Иногда из-за двери нам кричали: -Эй, кто тут?
-Это мы!- отвечала я за двоих. - Мы застряли, у нас света нет!
-Уже послали за лифтером! - сообщили нам в ответ.
Мы немного успокоились.
Потом послышался голос отца:- Ира?! Ирочка, слышишь меня?
- Слышу! Я здесь!- крикнула я и совсем успокоилась.
Послышался лязг металла. Когда двери лифта открылись, мы обе зажмурились - после сидения в темноте свет ударил по глазам.
На лестнице стоял монтер, лифтерша, жившая в нашем же подъезде. И отец.
Как я и просила передать ему, с топором в руках.
Выскочил из квартиры, в чем был.  В синих трениках с оттянутыми коленками, в тельняшке  и в шлепанцах, на которых теперь, тоскуя, спит Пуля.
Отец раскрыл объятия и сильно прижал меня к своему боку, а Марта, не помня себя, ни слова никому не сказав, понеслась вниз по лестнице.
К слову сказать, происшествием в лифте она была так напугана, что, приходя ко мне, поднималась на мой шестой этаж теперь только пешком.
А я, спускаясь в лифте с Пулей на поводке, вспомнила этот случай пятилетней давности и у меня защипало под веками.
Я подумала, что, вот сейчас створки лифта разойдутся в стороны, я предстану этакой красноносой заплаканной  красавицей перед тем, кто дожидается лифта внизу.
Слава богу, никого там, на нижнем этаже, не было.
И я, хлюпая носом, вышла из подъезда, прошла за дом и поднялась на высокий холм, уставленный высоковольтными вышками.
Через холм была протоптана утрамбованная ногами ходящих тропа, стояла пара футбольных ворот, между которых трава была абсолютно вытоптана игроками.
Два-три оазиса кустов с вкопанными около них дощатыми лавками и столами являли собой зону отдыха, оборудованную на скорую руку.
Сейчас,  в утренний час, холм был спасительно пуст и Пулю можно было без опаски спустить с поводка.
Высоковольтные линии монотонно гудели, словно огромное полчище кузнечиков стрекотало разом. Этот стрекот успокаивал.
Я присела на одну из лавок под кусты и уставилась в землю.
Вся она была усеяна окурками, хотя рядом зеленела крашеными боками урна для мусора.
Но тем, кто обычно отдыхал под кустами, видимо, привычней было бросать окурки и пивные пробки под лавку.
Я поморщилась и брезгливо переставила ноги на клочок земли почище.
Пуля носилась около; временами втыкала мокрый блестящий нос в землю и звучно фыркала. Наверно, ей был неприятен запах отсыревшего на черной  земле табака.
Я снова вернулась мыслями в тот день, когда мы с Мартой застряли в лифте.
В кабине лифта, да еще когда там погас свет, мне тоже было не по себе. Но я знала, что за дверями кабины ходят люди, стоит окликнуть, постучать, начать громко звать на помощь, в конце концов  нас обязательно вызволят, стоит только чуточку потерпеть.
Я удивлялась, отчего Марта так вдруг растерялась, что ей совсем не пришло в голову позвать на помощь первого, кто окажется на лестнице, отчего у нее вдруг сдали нервы? Ведь и протомились-то мы в лифте недолго - не более четверти часа.
Сейчас я понимаю, что у меня в тот момент тоже сдали нервы. Сидя на крашеной в противный зеленый цвет лавке, я вспоминала отца, что с готовностью прихватил топор и примчался на выручку.
И если бы не механик, успевший отключить механизм движения лифта, отец бы, не раздумывая, вклинил  бы лезвие топора между створками лифтовых дверей и попробовал отжать дверь и вызволить нас.
А когда я услышала его голос в кромешной темноте кабины, я вообще перестала волноваться.
Отец был самым родным и дорогим для меня человеком. С ним было легко и просто. Все детство он со мной нянчился: купал на ночь, гулял с коляской, бегал по утрам за кефиром на молочную кухню.
Когда в три года я заболела корью и меня положили в Филатовскую больницу, в инфекционное отделение, отец по пожарной лестнице забирался в окно туалета на втором этаже, вынимал  из-за пазухи мамин белый медицинский халат и шапочку, одевал на себя и выходил в коридор. Доставал из кармана бабушкины очки и цеплял их на нос.
Так он шел по длинному больничному коридору с таким серьезным видом, что молоденькие санитарки при встрече с ним пищали: -Здрасьте, доктор!
На шее у отца болтался фонендоскоп. И это придавало ему абсолютно непререкаемый авторитетный врачебный вид.
Отец посмотрел на меня, красную, пылающую от высокой температуры и крепко спящую за стеклом инфекционного бокса. Будить не стал - скорее всего, я подняла бы рев и стала бы требовать, чтобы забрали домой. Что с трехлетки взять?
Теперь другое дело, я почти взрослая; со времени моей детской болезни прошло более десяти лет.
Но эта отцовская авантюра с переодеванием в доктора стала притчей в нашей семье.
В семье... Неужели то, что принято называть семьей, что служит человеку опорой во всем и крепким тылом, может вот так вот, в одночасье, перестать существовать?
Эта дикая мысль не укладывалась в моей, ставшей час назад несчастной, голове.
Вокруг было столько радости - солнечный блеск наступающего лета, молодая, светлая, пока еще не запыленная и не замученная зноем зелень, высокое небо, Пуля, резво скачущая рядом и гавкающая зычно от избытка эмоций.
Ее радостное собачье естество не принимало моей печали, за своим лаем она не слышала моего хлюпанья носом.
Вот, значит, как это бывает - живешь себе, живешь с мамой и папой целых четырнадцать лет, а в один прекрасный - тьфу ты! -какой там, к черту, прекрасный? - день тебе вдруг -бац! - громом среди ясного неба заявляют, что семьи больше нет и ты остаешься вдвоем с матерью.
Нет-нет, не подумайте о ней плохого! Она хороший человек, умный, яркий, смелый...Да что тут говорить - она же моя мама! Просто... просто отца я люблю гораздо сильнее. Гораздо.
И тут выясняется, что он уходит.
А самое невероятное во всем этом - не от него я узнаю эту новость, разом перевернувшую мой безоблачный мир.
Он знал об этих переменах и ничего не говорил мне, своей дочке, своей любимой Ирочке...
Пуля гавкнула громче и решив, что я совсем задремала, с разбега толкнулась передними лапами в мои колени.
Я машинально положила ладонь на жесткую собачью макушку.
-Отстань, - сказала я веселящейся Пуле. - Не до тебя!
Та звучно фыркнула носом, выражая полнейшее недоумение моей заторможенности.
-Ну, ты даешь! - словно говорил ее задорный взгляд. - Такая красотища кругом - простор, теплынь! Айда бегать!
Я разогнула неподвижную спину, потянулась. Поводок, звякнув звеньями цепочки, змеей сполз с колен и брякнулся на землю.
Счастливая от воли и свободы Пуля, радостно поддела его носом и мелко подрагивая обрубком хвоста, за который так было всегда приятно ее хватать и подымать в воздух, помчалась дальше. Своими высокими скачками Пуля напоминала резвого козленка, готового бодаться.
-Не пей из копытца- козленочком станешь!- пробурчала я себе под нос и утерла слезы.
Теперь надо было подождать, чтобы они окончательно высохли, лицо после слез приобрело нормальный оттенок и уже можно было возвращаться к людям. Этого совсем не хотелось. Наоборот, хотелось от всего  услышанного час назад убежать далеко-далеко, спрятаться, зажмуриться и забыть все, сказанное матерью.
Почему, почему отец мне ничего не сказал? Я была уверена, у нас нет тайн друг от друга.
Может, он собирался сказать, да мать перехватила инициативу? Сколько себя помню, в семье всегда главенствовала она.
Отец подчинялся молча.
Я могла побунтовать, если мне что-то не нравилось и тоже смириться.
Мать была абсолютна уверена в своей правоте всегда, была сильная и дерзкая, с такой особо не поспоришь!
Все семейные сцены затевала она. Правда, как я понимаю, без моего присутствия "они" ссорились гораздо больше, нежели при мне. Но и мне перепадало.
Когда мать не могла сдержать своего раздражения, она начинала ссору, а голос у нее был, как у герольда.
 Короче, слышно было всем - соседи тоже были в курсе, отчего Ткачуки скандалят.
Доставалось и Пуле, которая поначалу всегда не могла понять, что хозяева начали ругаться.
Она являлась к месту сцены, миролюбиво повиливая кочерыжкой хвоста и, засматривая всем по очереди в глаза, начинала путаться в ногах. Ей кричали: -Место!
Она невинно моргала: -Да ладно, ладно вам, чем уж я так помешала?
И, если уж сильно вертелась рядом, мать снимала тапок с ноги и шлепала Пулю по лохматой заднице.
-Место, кому говорят!
Этого Пуля снести не могла. Тапок был самым сильным унижением, обида из обид.
Она, словно ослик, что весь день трудился, таская мешки, трусила в коридор, сворачивалась  клубком на своей подстилке и прятала нос куда-то под бедро.
Мол, знать я вас всех, раз такое дело, не хочу! Хоть подеритесь!
И заставить ее вытащить морду из этого клубка можно было лишь ласковым уговором после ссоры. Или лакомством.
Тогда она расправлялась, тянулась задними лапами, растягивая себя до немыслимой длины и делала несколько неуверенных шагов на голос - вдруг опять начнут ругаться?
Но звали обычно тогда, когда тучи уже были разогнаны и все радовались, что гроза миновала - Пуля первая.
Она подрагивала всей шкурой, каждой своей черно-белой шерстинкой, хвост ходил туда-сюда, как дворники легковушки, смывая с лобового стекла потоки дождя.

Я поднялась с зеленой лавки, сделала несколько шагов затекшими от долгого сидения ногами и вдруг меня осенило: что, если Пуля во время родительских ссор не случайно вклинивалась в гущу взаимных обид, вдруг она не просто вертелась под ногами, а таким образом пыталась помирить, погасить своим присутствием вспышку раздражения? Ведь это происходило всякий раз, когда родители начинали свои разборки!
Я подняла с земли поводок и обреченно потащилась в сторону дома, понимая, что все, что я услышала, это только прелюдия к разговору, который продолжится, появись я дома.
Мне пришла мысль - не поехать ли на работу к отцу, чтоб узнать из первых рук, что происходит.
Он же не станет мне врать, он этого никогда не делал.
Но сперва надо было закинуть домой собаку.
Если мать дома, она никуда меня не отпустит! Нечего и думать об этом!
Все мои поступки и мои перемещения надо в обязательном порядке согласовывать с ней.
Но, может случиться так, что она ушла на работу. Все мне сказала в начале дня, что считала нужным, и ушла.
А ты, Ирка, живи теперь с этим.
Пуля в это время, оглядываясь на меня, медленно бредущую, умчалась далеко вперед, почти к самой дороге. Оттуда гавкнула, призывая наддать.
-Пуля, вернись! Назад, ко мне, кому сказано? - крикнула я, видя, что не очень -то она торопится вернуться на поводок.
Я почувствовала свою вину - отец купил ее мне, а я мало ею занималась, гуляла на скорую руку. Выведу на четверть часа - и назад, к более неотложным делам.
Конечно, раз такое дело, ей, резвушке, не хотелось повиноваться и гулять на поводке, хотелось гонять, как сейчас, по зеленым просторам, хлопая лоскутками ушей, пронзительно гавкать, наматывать круги вокруг меня, идущей, и не даваться в руки.
Я пошла на хитрость. Села на опору высоковольтной и громко позвала, протянув вперед руку: - Пуля, Пуля, на конфетку!
Конфеты Пуля безумно любила. Особенно ириски. Она смешно шамкала лохматой пастью, гоняя ириску между острыми зубами, потом напряженно замирала, соображая, где же конфета? Ириска же, размягчаясь, прилипала к небу и достать ее, отколупнуть оттуда, отлепить Пуля не могла. Она трясла отчаянно головой, пыталась помочь себе то одной, то другой лапой, но все было зря.
Все, кто при этом был, помирали со смеху, наблюдая этот цирк.
Посидев неподвижно, Пуля, словно очнувшись, начинала неистово чавкать, клацать зубами, недоумевая, куда же из пасти делась конфетка, если она ее не глотала?
И на этот раз сработало безотказно.
Пуля, высоко подпрыгивая, примчалась ко мне и во взгляде ее плескался веселый вопрос: - Где она? Где моя конфета? Скорее дай!
-А вот фиг тебе! - сказала я, убрав от ее носа руку и хватая другой рукой за ошейник.- Не заслужила! Слушаться не желаешь! Говорят тебе "ко мне!", значит, "ко мне!"
Пуля фыркнула обиженно  и обреченно поплелась рядом.
                (Продолжение следует)