Мы влюбляемся в свое время. Глава 3. В ожидании пе

Глава 3
В ОЖИДАНИИ ПЕРЕМЕН

     Как-то в раннем детстве, меня оставили на попечение тетке. Не помню уже, что я сотворил, но хорошо запомнил теткины слова:
 
    -- Ну и характер, ну и характер!
 
    Я не отчетливо представлял себе значение слова «характер», но понимал, что тетка чем-то мною недовольна. Гораздо позже мой школьный учитель Геннадий Тимофеевич выговаривал мне:

      -- Почему ты такой упрямый? Ладно, я такой, но меня фамилия обязывает.

      Фамилия учителя была Козёл, и он ее не стеснялся…
 
 
  -- Ты чего такой упрямый! – также постоянно укоряла меня и мама. Она же много раз высказывала и моему отцу:

     -- Куда ты лезешь со своей справедливостью? Ведь ничего не изменишь, а неприятностей наживешь!

       Жизнь в детстве кажется простой и неизменной в своих непременных атрибутах. Но раз за разом слово «справедливость» ставило меня в тупик. Однажды учительница начальных классов в школе поселка нефтяников Кочкор-Ата, что на юге Киргизии, где я учился, почему-то надумала давать характеристики нашим родителям. Остановившись на моем отце, а он тогда работал председателем профсоюзного комитета объединения «Киргизнефть», она произнесла: «Он несправедливый». Чем уж так не угодил мой отец учительнице, не знаю, но позже я слышал от многих людей, что он, инженер-нефтяник, ветеран войны, на фронте вступивший в партию, из-за своего  патологического поиска справедливости постоянно на неприятности нарывался. Он за это  злился на себя, но иначе не мог. Я тоже, сколько себя помню, никогда не плакал от физической боли. Можно стиснуть зубы, можно кричать, кататься по полу, чтобы было полегче, но не плакать. Зато легко наворачивались слезы от самой ничтожной обиды и несправедливости.
 
  В 1965 году мы, двенадцатилетние мальчишки плакали всей командой. Наша футбольная команда «Ураган», пройдя отборочные туры на районном и областных соревнованиях, пробилась в республиканский финал «Кожаного мяча», который проходил в столице Киргизии городе Фрунзе. Судьба команды, которая должна была поехать на союзный финал в Россию, решалась в матче между нами, пацанами из периферийного рабочего поселка, и командой, представляющей в то время крупное предприятие «Фрунзесельмаш». Долгое время никому не удавалось отличиться. В конце матча игрок соперников подавал угловой с правого фланга, и ухитрился так закрутить мяч, что тот, описав дугу за нашими воротами, опустился на их дальнюю стойку. Видя, что мяч покинул пределы поля, наши защитники отвернулись от ворот, а один из нападающих фрунзенцев оказался тут как тут и спокойно головой послал мяч в сетку. Услышав свисток судьи, мы решили, что он зафиксировал нарушение правил при взятии ворот, но, увы, рука судьи показывала на центр поля.

    Эта несправедливость потрясла нас. Всю ночь я не спал и думал об этом происшествии. Тогда, наверное, я повзрослел на несколько лет. Раньше взрослая жизнь, к которой я так стремился, казалась мне отлаженной, честной, справедливой, стоит только мне выучиться, поменять характер, и я буду достоин этой жизни. А сейчас я увидел, что взрослый человек на глазах у многих людей несправедливо поступил со мною и моими друзьями, и никто не возмутился, не встал на нашу защиту! Потом я часто замечал эту  трещину между словами и жизнью взрослых. Как будто кто-то невидимый, но всесильный, заставлял людей говорить то, во что они не верят, делать одно, а думать другое. И это не нравилось мне в жизни взрослых. Но думать об этом долго не хотелось. Какие-то обиды и несправедливость я, конечно же, видел и потом и в школе, и в армии, и на производстве, но я все же верил в великую справедливость -- справедливость своей страны. В верности библейской истины, гласящей: «Во многих знаниях, многие печали», я удостоверился, когда во время учебы в партшколе, начал не по общепринятым учебникам изучать эту самую историю своей страны, несправедливость в которой культивировалась на государственном уровне. «О, вспомнят с чувством горького стыда потомки наши, расправляясь с мерзостью, -- писал когда-то Евгений Евтушенко, -- то время странное, когда простую честность называли смелостью». Эта «мерзость» десятилетиями живет в нашем сознании. Библейский Моисей сорок лет водил свой народ по пустыне, чтобы вытравить из сознания новых поколений дух рабства, в котором он прибывал, живя в Египте. Сколько времени потребуется нам?

     Несправедливость, холопское отношение к власти в полную расцветали в стране в начале 80-х годов. Советским людям с детства прививалось рабье низкопоклонство  перед каждым, кто хоть немного сильнее тебя. Болью целых поколений было сознание того, что, если ты, как и все «двуногое  живье» той эпохи, воспитывался в лакействе, если тебя еще в родительском доме приучили пресмыкаться перед богатством и властью, льстить им, поддакивать им, то как бы ты ни старался подавить в себе эту холопью привычку, она, хочешь, не хочешь, будет сказываться до конца твоих дней даже в твоих жестах, улыбках, интонациях речи.

     В нашей семье родители уважали мнение своих детей, учили самостоятельности и ответственности. А еще учили мечтать. Это теперь детям мечтать просто и удобно — достаточно хотеть стать богатым. Все остальное приложится. Богатый может купить билет хоть в космос. Во времена моего детства билетов в космос не продавали, и надо было стать космонавтом по-настоящему, чтобы полететь без билета, то есть командиром корабля или бортинженером. Но сначала -- очень захотеть. И еще раньше --выбрать мечту.
 
     Нас всегда  настраивали против лести, подхалимства, низкопоклонства, которые ежедневно тиражировалось телевидением. Ежедневную информационную программу «Время», которая транслировалась по обоим и единственным каналам, в народе называли: «Бенефис Брежнева и немного о погоде». Народ мог с интересом следить, как «уважаемый Леонид Ильич» каждый день все больше навешивает на себя наград и взасос целуется с соратниками всех мастей. Любая статья в газете и даже заметки непременно начинались цитатами из выступлений Генерального секретаря. Над прогрессирующим маразмом престарелого руководителя СССР посмеивались давно, а теперь анекдоты уже рассказывали воткрытую. Запомнился один. На XXVI съезде КПСС  Брежнев читает по бумажке доклад: «Мы идем к коммунизму, но говно…», и беспомощно оглядывается на помощников, которые этот доклад готовили. Те шепчут: «Леонид Ильич, там перенос!» Докладчик вновь уставился в бумажку и повторяет: «Мы идем к коммунизму, но говно…» Помощники в отчаянии уже кричат: «Там перенос!» Брежнев опять возвращается к этой злосчастной строке и уже медленно произносит: «Мы идем к коммунизму но-ГА В НО-гу с мировым революционным движением!»

     10 ноября 1982 года Брежнев скончался. По телевидению транслировали «Лебединое озеро», а страна замерла в ожидании. Кругом шептались, что гроб Брежнева уронили во время похорон в могилу, а это плохая примета. Говорили, что живем мы в общем-то не плохо, а теперь может быть станет и хуже.
     Еще ленинская идея научить кухарку управлять государством косвенно оборотилась в советскую -- принимать гостей в кухарочьем месте. В результате в каком-то смысле кухня облагородилась. Здесь полушепотом велись разговоры, которые нельзя было услышать даже в соседней комнате. Создавалась новая поросль кухонных ораторов и политиков. Поэтому, наверное, власти строили кухни все меньше и меньше. В начале 80-х вместе с жаждой перемен эти разговоры становились все громче и откровеннее. Подобная традиция не обошла и нашу редакцию. Обычно Сергей Дербунов, Юрий Скороход и я собирались  на кухне  холостяцкой  квартиры Валентина Козлова по улице Мира.

     Мы считали себя людьми почтенными, но не обремененными излишними деньгами, хотя на рюмку чая, чтобы поддержать дружескую беседу, хватало. Мы были родом из одного поколения и были свидетелями, как строительство нового мира высасывало все соки из людей, и как народ с радостью приносил себя в жертву во имя идеи светлого будущего. Наше время выжигало в душах тавро: серп и молот. Это время выделяло избранных, пережевывало и сплевывало расходный материал, но жить было радостно, сопричастность великой цели списывала все грехи и укрепляла веру в будущее. Ведь человеку всегда нужно во что-то верить! Но наставало время,  когда нам мало было с интересом следить за историей своей страны. Нам хотелось участвовать в этой истории.
 
   Так уж случилось, что я больше интересовался и поэтому лучше знал эту историю. Но сначала в этой компании меня принимали с некоторой осторожностью. Выпускник ВПШ, карьерист: не прошло и полгода со дня работы в редакции – уже заместитель редактора. Пришлось рассказывать о своей жизни. Как-то так получалось, что я ни к чему особенно не стремился. Меня будто кто-то брал и вел за руку. Сначала через лейтенанта Еремина -- в партию, затем через редактора газеты «Нефтяник» Бориса Михайловича Карпенко -- на отделение журналистики Минской высшей партийной школы. Работая в Тампонажном управлении, я вспомнил свой армейский опыт сотрудничества с газетой. Начал писать заметки в многотиражную газету  «Белоруснефти». Борис Михайлович заметил мои старания и дал рекомендацию для учебы. Я ему за это благодарен. Так уж получилось, что у нас с Карпенко в будущем оказались схожие судьбы. До работы в «Нефтянике» Борис Михайлович одно время возглавлял «Днепровец». Я тоже проделал этот путь с редакторством.
 
    Учился я с интересом, и потому легко. Материалы мои появлялись в «Знамени юности», «Чырвонай змене», «Наставницкай газеце», «Советской Белоруссии». Бывало, что я получал и приличные по тем временам гонорары – по 20 и более рублей. Тогда друзья, приходившие раньше после занятий в общежитие, брали у вахтера извещение на получение перевода из редакции и торжественно приносили мне в комнату. Тогда же в их сопровождении я шел на недалеко расположенный от общежития центральный почтамт Минска. От туда с полученным гонораром направлялись в размещенный на обратном пути универсам «Под часами», как мы его называли за башенку с часами, что находится на перекрестке бывшего Ленинского проспекта и улицы Комсомольская. Здесь мы добросовестно отоваривали мою «халтуру» для общего застолья.

     По заданию этих редакций я объездил чуть ли не всю Белоруссию. Мое частое отсутствие на занятиях нередко вызывало раздражение у преподавателей и зависть у сокурсников. Однажды меня остановил декан нашего отделения Николай Григорьевич Лоботенко. Это был бывший  фронтовой морской пехотинец, добродушный, открытый и справедливый. Мы все его любили. Николай Григорьевич, отведя меня в сторону, прямо в коридоре распекал за прогулы. Я объяснил ему, что часто езжу в командировки от редакций.

     -- Вот недавно напечатали, -- я показываю ему номер «Знамени юности» (а тираж газеты в то время доходил до 600 тыс.), где на первой полосе был помещен мой очерк о лучшей комсомольско-молодежной буровой бригаде объединения «Белоруснефть» Николая Самончика.
 
    Лоботенко внимательно посмотрел на газету и с сарказмом выдал:
 
   -- О нефтяниках писать надо. Хорошие хлопцы! Но почему вы никогда не отпрашиваетесь у преподавателей?
 
   -- Николай Григорьевич, кровью искуплю свою вину! -- я сделал серьезный вид.
 
   Декан ошалело глянул на меня:

     -- Это как?   
 
   Я достал из кармана донорскую справку, которая давала право на отгулы. У Николая Григорьевича заблестели глаза, он взял меня за локоть, нагнулся к моему уху и заговорщицки прошептал:
 
    -- Следующий раз штанишки спущу и всыплю.

      ВПШ я окончил с  отличием и сразу получил три предложения при распределении на дальнейшее трудоустройство. Первое было остаться в аспирантуре ВПШ с последующей защитой кандидатской диссертации по непонятной специальности «Партийное строительство». Я должен был ездить по стране, обобщать опыт партийных организаций, наверное, давать какие-то рекомендации. Примерно то же предложили мне, приглашая на работу в скучный журнал ЦК КПБ «Политинформатор и агитатор». Редакция газеты  «Знамя юности» предложила должность корреспондента с окладом, который был гораздо меньше моей стипендии в ВПШ. Правда, обещали комнату в общежитии ЦК ЛКСМБ с гарантией получения квартиры в Минске в течение трех лет. Но тот, кто вел я меня по жизни, и на этот раз повел в другую сторону. К тому времени у меня было уже двое детей, которые с женой и моими родителями жили в Речице. Поэтому, сославшись на семейные обстоятельства, я попросился в «Днепровец», тем более, что там накануне проходит производственную практику. Но вопреки моему желанию, в Речице меня определили инструктором отдела промышленности в горком партии. Там я выдержал только две недели и чуть ли не тайно сбежал в редакцию. Опять кто-то привел меня за руку.
 
    Для участников наших кухонных дебатов мои рассказы о времени учебы в ВПШ были полным откровением. Учреждение сие, вопреки расхожему мнению, оказалось более чем демократичным в самом хорошем смысле. Ректором ВПШ в пору моей учебы был Николай Ильич Пахомов. Он в свое время руководил Речицкой подпольной газетой «Зара камуны», а затем возглавлял ее на протяжении нескольких послевоенных лет. Говорят, можно прикинуться добрым, на какое-то время можно даже прослыть умным, но нельзя притвориться интеллигентным. Это как раз о Николае Ильиче. Интеллигентность – вот что он старался привить своим слушателям. В школе витала какая-то особая атмосфера открытости и дружелюбия.

     Николаю Пахомову и Николаю Лоботенко я обязан тем, что не был исключен из ВПШ за серьезный по меркам партийной морали проступок. Дело в том, что прямо в вестибюле общежития ВПШ послал в нокдаун хама с мордой, лоснившейся чувством высокомерного превосходства. Им оказался председатель райисполкома в одной из восточных областей Беларуси, а по совместительству слушатель-заочник. Он настаивал на самом суровом наказании хулигана, но меня отстояли ректор и декан, ограничившись письмом в Речицкий горком партии, рекомендавшему меня на учебу в ВПШ.

      Лоботенко, отчитывая меня по-отечески, выговаривал:
 
    -- Ох, как трудно придется вам в жизни!
 
   Тоже самое много раз говорила мне моя мама…
 
   Из ВПШ вообще редко кого отчисляли. Тех, кто не хотел или не умел учиться, терпели, пытались привить хоть какие-то знания и навыки. Для тех же, кто знаний жаждал, создавались все условия от услуг кабинетов, специализировавшихся на тех или иных предметах, обширной школьной библиотеки до особого внимания преподавателей, помогавших углубить познания слушателя. В конце 70-х в Минске было всего несколько театров – академические Большой оперы и балета, драматические имени Я. Купалы и М.Горького да юного зрителя. Народ в то время любил театр и билеты, особенно на премьеры, было не достать. Для тех слушателей ВПШ, кто интересовался театром, этой проблемы не существовало. Достаточно было отправить заявку в отдел культуры ЦК КПБ. Я не раз пользовался этим. Помню, какое впечатление произвели на меня премьера балета «Сотворение мира» Андрея Петрова в Большом, классика «Павлинка» в купаловском театре, революционная по тем постановка пьесы «Гнездо глухаря» Виктора Розова в театре им. Горького. Во время учебы наша группа журналистов постоянно выезжали со своими обзорами в районные редакции, посещали исторические места Белоруссии. Впервые с маститым журналистом я познакомился тоже в стенах ВПШ, когда к нам на встречу пришел корреспондент «Комсомольской правды» Геннадий Бочаров, писатель, журналист, очерки которого стали тем мерилом, которым впоследствии я постоянно старался измерять свои журналистские материалы. Другой писатель, также когда-то начинавший свой литературный путь в «Комсомолке»,  а в то время уже автор известных «Семнадцати мгновений весны» и «ТАСС уполномочен заявить» Юлиан Семенов стал гостем слушателей отделения журналистики Минской ВПШ благодаря одному из ее преподавателей, когда-то учившимся с Юлианом Семеновичем в  Московском институте востоковедения. Семенов был не только великим писателем, человеком энциклопедических знаний, но и отличным рассказчиком, простым и открытым.

     Запомнилась мне экскурсия в отдел редкой книги Государственной библиотеки им. В.И Ленина, где посчастливилось видеть древние фолианты, подшивки первых белорусских и советских газет, подумалось, что и бумажные издания могут быть настоящими историческими памятниками. Слушателей отделения журналистики ВПШ нередко приглашали на различные мероприятия, проводимые Союзом писателей и Союзом журналистов БССР, проводимые в Доме литератора. Осталось в памяти перовое его посещение в 1977 году. Нас пригласили на торжественное заседание Союза писателей, посвященное 60-летию Великой октябрьской революции. Вел заседание тогдашний секретарь Союза Иван Шамякин, которого я потом часто встречал во время его прогулок по парку им. Горького, рядом с которым была его квартира и общежитие слушателей ВПШ. В президиуме торжественного собрания сидели Петрусь Бровка, Аркадь Куляшов, Янка Брыль. После заседания меня поразил буфет Дома литераторов. Там я впервые увидел самые разные иностранные напитки, от кока-колы до виски и мартини. Попробовать их нам не удалось по финансовым соображениям, а вот писатели «из народа» этим изобилием очень даже пользовались. 

      Было начало 80-х годов – в самом воздухе веяли ветры перемен, и в стенах школы они были особенно свежи. Нам рассказывали о тех страницах истории СССР и КПСС, о которых позволительно будет говорить только через несколько лет – в эпоху перестройки. Но самое главное, в ВПШ было дозволено сомневаться, пусть не публично с трибуны партийного собрания курса, а во время консультации с преподавателем в группе. На отделении журналистики, кроме чисто журналистских дисциплин мы изучал «Капитал» Карла Маркса, философию от Аристотеля до Беркли и Каутского. В последующем мне, например, помогло изучение, пускай не углубленно, экономики промышленности, строительства, сельского хозяйства. А когда я спросил преподавателя политэкономии, почему в сути экономики капитализма, по косточкам разложенной Марксом, все понятно («Товар-деньги-товар»), то плановая экономика социализма – сплошная неразбериха (ни денег, ни товара), он ответил просто и откровенно: «Потому и неразбериха, что «плановая».

     Помню, верхом вольнодумства некоторых преподавателей партшколы стало отношение к трудам Брежнева «Малая земля», «Целина» и «Возрождение». Это были небольшие брошюрки, состряпанные окружением Генерального секретаря ЦК КПСС, где он от своего имени рассказывал о собственном вкладе в победу в Великой Отечественной войне, освоении казахстанской целины и развитии народного хозяйства страны. За свой труд писатель Леонид Брежнев был удостоен Ленинской премии в области литературы, а во всех учебных заведениях, партийных организациях изучали эти произведения и даже сдавали зачеты. Вопросы на эту тему были включены во все экзаменационные билеты ВПШ от литературы до философии и политэкономии. Когда мы спрашивали преподавателей на консультациях во время подготовки к экзаменам, что отвечать на эти вопросы, те с неохотой отвечали: «А что хотите. Радуйтесь, если он попадет вам в экзаменационный билет. Значит, на один вопрос отвечать будет меньше».

     Понятно, на учебу в ВШП приходили не юнцы, а люди, поработавшие в трудовых коллективах, имеющие определенный жизненный опыт. Одной из наших любимых шуток была: «Дети в школу собирались. Брились, мылись, похмелялись». Стипендия у слушателей была не маленькая и зависела от их средней заработной платы на «гражданке», поэтому деньги на развлечения были. В ВПШ пьянство, конечно, не поощрялось, но к нему относились не с революционной нетерпимостью, а, скорее, с некоторой брезгливостью. В столовой общежития спиртное можно было приобрести с самого утра до закрытия. Партийные работники, полагал ректор Пахомов, должны обладать культурой пития, как и искусством, располагать к себе людей. Регулярно бывая  на различных массовых торжествах, проводимых в стенах ВПШ, я никогда не видел здесь пьяных.

     Бывало, с утра после подобных мероприятий, когда это был выходной день, мы спускались в столовую и позволяли себе бутылку пива с сосисками. Тогда я рассказывал друзьям, что подобная традиция исходит еще от самого вождя мирового пролетариата Ленина. Знакомясь когда-то с воспоминаниями участников знаменитого III съезда РСДРП, я вычитал, что Владимир Ильич вел в Лондоне в 1903 году очень скромный образ жизни. На завтрак у него была лишь кружка пива и сосиски. «Скромность» большевиков привела к тому, что и  через 80 лет, прошедших после исторического съезда, сосиску на завтрак мог себе позволить далеко не каждый советский человек, а лишь тот, кому повезло жить в крупных городах вроде Москвы, Киева или Минска.

     Учеба в ВПШ дала мне очень много, и в этом было минимум идеологии, но были приобретенные знания, в том числе журналистские, профессиональные, был бесценный жизненный опыт. Остались и надежные друзья, с которыми мы дружили всю жизнь. Это Владимир Грабинский, к сожалению, уже ушедший от нас. Это Виктор Кривко-Красько и Станислав Лука.

     Возведение на престол Генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Владимировича Андропова возродило надежды к лучшим переменам в народе и вызвало некоторый ступор у чиновников всех рангов. Определенные упования, связанные с началом реформ, были и у нас. Сидя на кухне в квартире Валентина Козлова, мы рассуждали о назначении прессы в новых, как мы наивно считали, условиях. Нас уже не устраивала роль «подмастерьев партии», журналистов, «на лирах бряцающих», певцов «светлых сторон». Однако, в романтическом пылу я напоминал моим коллегам историю популярной в начале прошлого века санкт-петербургской газеты «Копейка». Редактор ее старался не сильно вмешиваться в бурлящую политическую жизнь того времени. Когда его спрашивали: «Какого направления придерживается ваше издание?», он отвечал: «Кормимся, батенька, кормимся». Но первым журналистом, которого расстрелял Ленин, придя к власти в 1917 году, стал редактор «Копейки», именно за аполитичность. Так что мы приходили к трезвому выводу: любая власть в нашей стране не потерпит аполитичности, а уж тем более какой-либо оппозиционности.

     Но в любом случае в короткий период правления Юрия Андропова интерес людей к деятельности центральной власти возрос, после громких разоблачений злоупотреблений в органах партийной, государственной власти, правоохранительной системы стало расти и доверие к новому главе государства. Осмелела и центральная пресса, особенно «Литературная газета», «Известия», «Труд». Пример со «старших товарищей» начали брать и мы. Мы уже смело писали о плохих дорогах в городе, о засилии ручного труда на целом ряде предприятий. Мы делали рейды по выходу автомобилей в рейс на транспортных предприятиях, по организации охраны социалистической собственности, сохранности урожая и т.д. Помню, готовя интервью с начальником Речицкой нефтеразведочной экспедиции глубокого бурения, открывшей когда-то нефть в Беларуси, Яковом Гудьзем, я еще раз вспомнил свой разговор с преподавателем ВПШ по поводу экономики социализма и ее основы – плановой системы. Яков Васильевич рассказывал мне, что даже после того, как пробуренная скважина признана геологически неперспективной, попросту, оказалась «сухой», буровики экспедиции обязанный опустить на всю ее глубину, так называемую, обсадную колонну из специальных труб. В землю просто закапывали деньги! А иначе нельзя. Есть план по осваиванию средств на строительство скважины, его надо выполнять, а невыполнение плана при социализме каралось жестоко. С точки зрения здравого смысла – это бред, согласно постулатам социалистической экономической системы -- это закон.

     Был в редакции еще один «дискуссионный  клуб». В него помимо участников кухонных посиделок на улице Мира входили редактор «Днепровца» и так называемые работающие пенсионеры -- бывший до Зарецкого редактором и продолжавший трудиться корректором газеты Григорий Моисеевич Воробьев, а так же заведующий районной студии радиовещания, входившей в состав редакции, Павел Григорьевич Курбацкий. Собирались мы обычно в редакции накануне праздников – 7 ноября, Дня печати, Дня Победы. Выпивали согласно поводу, а потом шли разговоры «за жизнь». И Воробьев,  и Курбацкий были ветеранами войны. Григорию Моисеевичу снарядом оторвало ногу. Ранен был и Павел Григорьевич … в спину. Воробьев постоянно подшучивал над ним:

     -- Это каким же ты местом Родину защищал?

     Павел Григорьевич всегда смущался и старался увести разговор в сторону. Однажды я за него вступился, приведя слова Константина Симонова о том, что не может быть шальной пуля, летящая в сторону Родины.
 
    -- Та пуля, которая попала в Павла Григорьевича, -- сказал я, -- может быть, могла убить кого-то другого.
 
     С изменением обстановки в стране началась изменяться тематика наших застольных бесед. Убеленные сединами ветераны, оказывается, очень много не знали о стране, которой посвятили многие трудовые годы, а их боевые друзья отдали жизнь. Я им рассказывал о строительстве на костях невинно осужденных арктической железной дороге вдоль Ледовитого океана и голодоморе, о гибели Кирова и убийстве Троцкого. Ветераны не хотели в это верить, а только восклицали:

      -- Чему вас только учат в этой партшколе!

     Но особый протест у них вызывало, когда я говорил о роли в этих событиях Сталина. Мой отец Василий Степанович не боготворил, но и не хаял «вождя всех народов». Он вообще не любил вспоминать о войне. Я в прошлом встречался со многими ветеранами, записывал их воспоминания, и сделал для себя вывод, что о войне чаще всего вспоминали те, у кого после демобилизации судьба не сложилась. Таких было немало, жизнь в то время была очень не легкой. Для них, часто ушедших на фронт со школьной скамьи, мирное время было непривычным и непонятным. Там, на передовой, было все ясно: рядом друг, перед тобой – враг. Там они нужны были Родине, а потом, как им казалось, Родина о них просто забыла.  Поэтому они любили вспоминать войну, вспоминать молодость и свою причастность к великому делу – Победе.

     У моего отца жизнь сложилась: семья, любимая работа. Поэтому о прошлом, о войне, о той боли, крови и грязи, вспоминать он не любил. Только раз я слышал от него историю из довоенной юности том, как в 30-е был арестован его отец, мой дед Степан Глебович, по меркам довоенной Киргизии руководитель крупного предприятия. Степана Глебовича отпустили через какой-то срок, но его сына  за это время успели лишить комсомольского билета и исключить из техникума, где он учился. Боевые награды мой отец одевал только на День Победы и хранил их в деревянной шкатулке, инкрустированной шпоном из красного дерева. Там же хранилась сложенная вдвое благодарность сержанту Василию Чурилову, подписанная самим главнокомандующим Иосифом Сталиным. Был репрессирован и мой дед по материнской линии Алексей Кузьмич Тищенко. Он был ветеринаром, а это в скотоводческой стране как Киргизия, была очень уважаемая профессия. Моя мать Юлия Алексеевна вспоминала, что семья голодала, и она, 10 летняя девочка, обратилась за помощью к одному из друзей отца – русскому за помощью. Он ее не узнал, а соседи – узбеки и киргизы – оставляли ночью у порога их дома сумки с продуктами.

     Много раз, вспоминая об этом времени и перечитывая Солженицына, ловил себя на мысли.  Я никогда не стучал, не предавал, не подсиживал, старался не обманывать… Правда, меня при этом никогда не прижимали к стенке, не ставили ультиматумов: «Или он, или ты». Если бы прижали, неизвестно, как бы поступил. В юности, читая «Отцы и дети» Тургенева, я восторгался Базаровым. А то, как главный герой переносил болезнь, сам врач, прекрасно понимая, чем она закончится, приводило меня в восхищение. Я думал, смог бы я проявить такое хладнокровие и стойкость. Слава Богу, люди и судьба не преподнесли мне подобные испытания, а в остальном, если трудности не убивают, значит, делают нас сильнее.

     Редакционные же ветераны, мои оппоненты по дискуссиям стояли горой за своего вождя, защитника и провидца. Когда они в очередной раз доказывали, что без Сталина мы никогда бы не построили индустриальную страну и не выиграли бы последнюю страшную войну, я неожиданно для ветеранов спросил их:
 
    -- А не задумывались ли вы, что вы, мой отец, ваши погибшие друзья выстояли и победили фашизм не благодаря, а вопреки Сталину, и именно этим во многом была величественна и горька ваша победа?

     За притихшим столом я развивал свою мысль. Расхожим стало выражение, что история не имеет сослагательного наклонения. Конечно, трудно представить историю нашей страны без октябрьского переворота 1917 года. Он стал рубежом, когда эксплуатация капиталом была заменена эксплуатацией государством, что оказалось гораздо страшней и изощренней. Влияние Октября на ход мировой истории несомненен: мировая буржуазия была напугана перспективой подобного развития рабочего движения в собственных странах. Отсюда либерализация производственных отношений,  новые шаги в демократизации, отсюда улучшение положения трудящихся. Что дал Октябрь народам СССР? Светлое будущее? Наш народ выжил вопреки геноциду пролетарской диктатуры. В ходе подавления крестьянских восстаний в 20-годы, коллективизации, голодомора 30-х коммунистический режим загубил миллионы крестьян, при том самых толковых и работящих. Но вопреки этому в 41-м селяне пошли защищать свою Родину.

     От пуль революционного суда и в концлагерях, развернутых Лениным, Троцким и позже их верным последователем Сталиным погиб цвет российской интеллигенции. Те же, кому посчастливилось вырваться из коммунистического «рая», прославили свою родину – Россию во всем мире. Русское разухабистое «Эй, ухнем!» Федора Шаляпина гремело на просторах Европы и Америки, а гонорары от них он отдавал российским сиротам, судьбой заброшенных на чужбину. Лучшие залы считали за честь принимать концерты русского пианиста и композитора Сергея Рахманинова, гонорары от которых он отсылал в советский фонд победы над фашизмом. В Европе блистал «отец абстракционизма» Василий Кандинский. На другом конце света красоту Индии прославлял другой русский художник Николай Рерих. При этом они навсегда остались патриотами России. Патриотами были и непризнанные в СССР писатели Иван Бунин и позже Иосиф Бродский, за свои литературные труды отмеченные Нобелевскими премиями.

     Вопреки сталинскому режиму в неволе, в пресловутых шарагах советские ученые и инженеры конструировали самолеты, танки, катюши, принесшие славу советскому оружию в годы Великой Отечественной войны. А какую пользу своей Родине могли бы принести покинувшие большевистскую Россию в начале 20-годов великие русские изобретатели Игорь Сикорский и Владимир Зварыкин, создавшие на заводах Северной Америки первые вертолеты и телевизоры!

     В ходе гражданской войны Россию покинуло более 300 тысяч белогвардейских офицеров, профессионалов, побывавших не в одном бою. Может быть, именно их опыта не хватило при подготовке к отражению немецкой агрессии, может быть, эти испытанные воины первыми бы встали на пути фашистов на месте безусой пехоты во время первых боев на границе? Поистине, трагическими и во многом невосполнимыми стали потери кадрового состава Красной Армии, которую нанесла чистка его рядов, затеянная Сталиным накануне войны. Более 38 тысяч высшего и среднего офицерского состава оказались в то время в сталинских застенках. Опомнившись после первых поражений 1941 года, Сталин вернул из лагерей, тех, кого не успели погубить его опричники, и эти офицеры, и генералы, забыв обиды и унижения, повели бойцов в бой. А сколько их талантливых и отважных товарищей полегли не на поле брани, а в сталинских застенках! Может быть, их опыт и смелость, вопреки беспомощности Сталина в первые дни войны, помогли бы изменить ее ход. Это подтверждает история русских офицеров – героев Первой мировой войны Ивана Беляева и Сергея Войцеховского, вынужденных эмигрировать из России в ходе Гражданской войны. Первому из них, занимавшему пост начальника генштаба армии Парагвая, эта страна, обязана победой над захватчиком – соседней Боливией. Второй, будучи генералом армии Чешской Республики, воевал с фашистами в чешском подполье.

        «Оттепелью» прозвали позже историки и писатели послесталинскую эпоху. Тогда уже на смену ГУЛАГу пришел дурдом, – место «врагов народа» занимали «психически больные». Вместо расстрела – шприц. Таблетка вместо пули.

     В полной тишине я подводил итоги своих раздумий. Плохо, когда искренне веришь в поводыря, а поводырь слепой. Несмотря, на уничтоженный большевиками генофонд российского народа, миллионы людей, погибших в лагерях и на фронтах Гражданской войны, во многом бессмысленных, «стройках века» вроде железнодорожной магистрали вдоль северного побережья наши отцы и деды выжили и победили в самой
страшной войне!
     Поборники Сталина постоянно эксплуатируют в ответ на критику его противников легенду о скромности Иосифа Виссарионовича в быту, неприхотливость, равнодушие к роскоши. Но многие очевидцы рассказывали о тех пирах, которые закатывал властелин шестой части света для себя и своих соратников, хотя постоянно ходил в защитном мундире и сапогах, не имел в собственности ни недвижимости, ни накоплений. Подобный же образ жизни вел и «продолжатель дела Сталина», долгое время второй человек в КПСС, ее главный идеолог Михаил Суслов, который годами ходил в одной и той же одежде, жил на скромные средства, а основную часть зарплаты перечислял в детские дома. Подобный аскетизм многие сторонники этих вождей считают чуть ли не одним из их главных достоинств и черт характера советских вождей.

     Нет, главной страстью подобного рода людей является власть. Нередко для тех, кто рвется к вершине власти, основной целью является личная нажива, другие могут определенное время сочетать желание царить и получать в свое распоряжение недостижимые другим материальные блага. Но для Сталина и ему подобных власть – это и страсть, и цель, и образ жизни. Это головокружительное ощущение себя на вершине, ни с чем не сравнимое чувство могущества, когда одним росчерком пера, одним движением брови можно изменить судьбу миллионов. Ощущение неограниченной власти – это болезнь, может самая страшная болезнь некоторых людей, потому что, нередко, чтобы сохранить власть над миллионами, они готовы пожертвовать жизнью те же миллионов.
 
    Члены «дискуссионного клуба» на кухне в доме по улице Мира меня поддержали, ветераны печально задумались, только редактор Зарецкий раз за разом вставлял:  -- Наливай!